Камни жизни. В поисках силы

Он не чувствовал даже боли. Пока. Боль придёт позже, разъедающая и неизбежная.

Стас и Мэри покинули Чунь, оставив за спиной удушливую суету города. Оборванные нити слухов, собранные в душных тавернах и на шумных рынках, сплелись для них в новое направление – на север, к забытому богами городку с говорящим названием Ветреный Перекрёсток.

Их путь на север был долог и извилист, словно сама судьба проверяла их на прочность. Они миновали холмистые пастбища и углубились в краевые леса Юланколии – чахлые, с серыми, кривыми деревьями, будто выросшими из камня.

Месяцы их пути наконец совпали с тем моментом, когда небо окончательно прохудилось. Осенние дожди, начавшиеся как мелкая назойливая морось, превратились в бесконечный, холодный ливень.

Глинистая почва земель Юланколии, едва просохшая за прошедшую неделю, вновь превратилась в липкое, изматывающее болото. Она засасывала сапоги с глухим чмокающим звуком. В очередной ложбине, где дорога должна была пересечь почти пересохший летом ручей, их ждала катастрофа. Путь был отрезан болотом, пройти невозможно.

Стас прыгнул в грязь, не обращая внимания на то, как ледяная жижа заливается за голенища.

– Держи, – коротко бросил он Мэри, снимая с себя плащ и откидывая его в повозку. Его рубашка моментально промокла, прилипнув к могучей спине.

Он провёл за работой полдня, укладывая ветки, создавая подобие дороги. Мускулы на его руках и спине играли под кожей, дыхание стало тяжёлым, но ровным. Казалось, он вступил в молчаливую, личную войну со стихией, и отступать не собирался. Грязь покрывала его до пояса, делая похожим на глиняного голема.

Мэри, кутаясь в свой плащ от пронизывающего до костей ветра, наблюдала за ним, чувствуя острое жгучее бессилие. Её дар провидения был бесполезен против элементарной физической преграды.

«Я должна быть чем-то полезна», – думала она.

Она собрала охапку мокрых, облепленных глиной веток и отступила под скудный навес кривого сосняка. Дрожащими от холода пальцами она пыталась сложить костёр, высекая искры из огнива. Искры шипели на сырой коре и гасли, не успев вспыхнуть. Она раздувала их, пока не закружилась голова, но от её дыхания лишь шевелился мокрый мох. Дым был едким, слезливым и безнадёжным. Ей хотелось плакать – не от дождя или холода, а от собственной беспомощности.

– Не трать силы, – раздался над самым ухом его голос, хриплый от напряжения. Она не слышала, как он подошёл.

Он стоял над ней, огромный и перемазанный, с потоками грязной воды, стекающими по лицу. В его глазах не было упрёка, лишь усталая констатация факта. Но для Мэри это прозвучало как приговор.

– Я могу помочь! – вырвалось у неё, и голос дрогнул. – Я не могу просто сидеть и смотреть!

– Ты помогаешь, – он перевёл тяжёлый взгляд на рюкзаки, из которых торчали их припасы и её немногочисленные вещи. – Ты хранишь самое ценное. А с глиной я разберусь сам.

Они потеряли целый день и невероятное количество сил. Но когда наступили сумерки и они, наконец, выбрались на твёрдый участок. Стас, обтирая грязь с лица, бросил на неё взгляд.

– Завтра, – сказал он, – будешь учиться разжигать огонь из сырого хвороста. Это может пригодиться.

Ночь была не просто холодной, она была леденящей, вымораживающей душу. Воздух звенел от мороза, и каждое дыхание вырывалось облачком пара, тут же таявшего в черной пустоте. Мэри, кутаясь в шерстяной плащ, не могла уснуть. Не от холода – от тяжелых мыслей, что вились, как ночные бабочки вокруг огня их угасающего костра. Ее взгляд упала на Стаса. Он сел, откинувшись спиной к дереву, неподвижный, как одна из скал вдали. Его грудь равномерно вздымалась, но было в его позе неестественное напряжение, будто он сковывал себя изнутри. И тогда она это увидела.

Сквозь тонкую ткань его походной рубахи, чуть ниже ключицы, слабо пульсировал багровый свет. Ровно, ритмично, как второе, нечеловеческое сердце. Это была его татуировка. Дракон. В лунном свете и отсветах костра он казался живым – тень, извивающаяся под кожей, существо из углей и ярости, пойманное в клетку из плоти.

Сердце Мэри забилось чаще. Это было одновременно страшно и завораживающе. Она наблюдала за этим несколько долгих минут, прежде чем нашла в себе смелость нарушить тишину, которую он так оберегал.

– Оно… говорит с тобой? – ее голос был тише шелеста сухой травы.

Стас не вздрогнул. Не повернул головы. Казалось, он даже не дышит. Его взгляд был прикован к тлеющим углям, будто он видел в них далекие города, охваченные пламенем.

– Не словами. Это голод. Жажда. Он хочет, чтобы я выпустил его. Сжег эти леса дотла, чтобы нам было теплее. Выжег дорогу, а не петлял, как червь.

– А ты? Ты тоже этого хочешь?

– Я контролирую голод. Пока что.

Его руки, дрожащие от бессильной ярости, сами потянулись к самому ценному, что у него осталось – к стопкам испещрённых формулами свитков, к чертежам, в которые он вложил душу. Он сгрёб их в охапку, не разбирая, суя в дорожный мешок, царапая изящные листы жёсткой кожей. Куда? Не знал. Лишь бы прочь.

Дверь бесшумно отворилась, впустив в комнату волну дорогих, тяжёлых духов – сандала и жасмина, тот самый аромат, что всегда сводил его с ума, а теперь вызывал тошноту. На пороге, окутанная аурой ледяного спокойствия, стояла Мила. Она была облачена в лёгкий шелковый халат, отливающий перламутром, её золотые волосы были безупречно убраны. На её прекрасном лице не читалось ни тени смущения или раскаяния – лишь лёгкая, усталая досада, будто её отвлекли от решения важной государственной задачи.

– Ринат, милый, что за театральный порыв? – её голос звучал ровно, отточено, почти ласково, но в нём не было ни капли живого тепла, лишь холодная полировка стали. – Куда это ты собрался?

Он резко обернулся, и его лицо, обычно мягкое и задумчивое, исказила гримаса непереносимой боли.

– Не знаю! – выкрикнул он, и голос, сорвавшись на визгливую, животную ноту, выдал всю его унизительную беспомощность. – Лишь бы подальше от тебя! Я… я тебе верил! Слепо! Я думал, что мы… – он не смог договорить, сдавленно всхлипнув. – А что теперь, скажи, что прикажешь мне делать?!

Мила медленно, с грацией пантеры, обходящей свою территорию, вошла в комнату. Её взгляд скользнул по разбросанным свиткам, дрожащим рукам, разбитой реторте – и в её глазах мелькнуло неподдельное, леденящее душу презрение к этому хаосу чувств.

– Ничего, – ответила она просто, с убийственной прямотой, от которой у него перехватило дыхание. – Тебе некуда идти. – Она сделала небольшую паузу, давая каждому слову вонзиться в самое сердце, как отточенный стилет. – Домой, в Горкейлию? Твои братья с радостью возведут тебя на эшафот как предателя короны. И твой отец, если ещё жив, одобрит этот приговор. В Юланколию? Ты не выживешь здесь и дня без моей защиты. Ориан сожрёт тебя с потрохами, как только узнает, что ты стал обузой. Ты – гениальный учёный, Ринат, а не герой. Ты не сможешь развести костёр, не поранившись, не отличишь съедобный корень от ядовитого. Твой ум – твоё единственное оружие, и оно бесполезно против голода и чужих кинжалов.

Она подошла к нему почти вплотную, заставляя запрокинуть голову, хотя он был выше. Её красота в этот миг казалась ледяной и пугающей, как узор на крыльях ядовитой бабочки.

– Так что хватит этой детской истерики, – шёпот был сладок и ядовит, как испорченный мёд. – Успокойся. Приведи себя в порядок. И займись, наконец, своими делами. – Она обвела рукой его кабинет, его книги, его единственное истинное пристанище. – Ничего не произошло. Абсолютно. Ты ничего не видел. Понял?

Её слова были обволакивающими и не оставляющими выбора. Он стоял, сжимая в потных пальцах смятый свиток, и смотрел на неё, на эту женщину, которую боготворил, и видел не возлюбленную, а идеального, безжалостного хищника, хладнокровно оценивающего свою добычу.

И самое ужасное было в том, что он понимал: она права. У него не было ни дома, ни будущего, ни прошлого. Только эти четыре стены, заваленные бумагами. Мешок выскользнул из его ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на пол. И вместе с ним на пол рухнули последние остатки его воли, достоинства и надежды. Он был побеждён. Не силой, не угрозами, а безжалостной, неоспоримой правдой.

Ветреный Перекрёсток оказался именно таким, как о нём говорили, – и одновременно совершенно иным. Его название говорило само за себя – сюда сходилось несколько пыльных, разбитых дорог, по которым теперь редко кто ездил, и единственным, что здесь никогда не затихало, был пронизывающий, тоскливый ветер. Он гулял по улицам, завывая в щелях низких приземистых домов из серого камня, гнал по переулкам сухую траву. Воздух здесь был холодным и жидким, им невозможно было надышаться.

Главной и единственной достопримечательностью, вернее, её бледным и пугающим призраком, были древние развалины на самой окраине. Когда-то здесь стоял небогатый, но крепкий замок, из которого правили лорд Дариан и леди Элиана Орен, родители княгини Милы. Но после их гибели замок был заброшен и поник. Местные жители обходили это место стороной, крестясь и бормоча заговоры, а самые отчаянные мальчишки, пускаясь на поиски приключений, возвращались оттуда бледными и неразговорчивыми, навсегда утратив охоту к геройству.

Жизнь в Ветреном Перекрёстке текла лениво, бедно и предсказуемо, подчиняясь неспешному, как умирающее сердце, ходу солнца по небу. Крестьяне выращивали скудный урожай на каменистой, неплодородной почве и пасли тощих, замызганных овец. Они редко вспоминали о бывших хозяевах, а о княгине Миле и её горкейлийском муже-учёном говорили с таким же равнодушием, с каким обсуждали затянувшуюся засуху или внезапные заморозки – как о чём-то далёком, абстрактном и не имеющем ни малейшего отношения к их нехитрой, полной тягот жизни. Их мир был мал, суров и замкнут в себе.

Именно сюда, в это забытое властью и цивилизацией место, и привели Стаса и Мэри хрупкие, но упрямые нити их расследования.

– Всего две недели осталось до Нового Года! – воскликнула Мэри, подпрыгивая на ходу и пытаясь разглядеть в серой дымке предрассветного тумана очертания крыш Ветреного Перекрёстка. Её дыхание превращалось в облачко пара, но от возбуждения она этого не замечала. – Ты представляешь? Улицы, полные людей! Маски, песни, горячие лепёшки с мёдом прямо с жаровни! Я только один раз так праздновала, у Рэны… – её голос на мгновение дрогнул от тёплого воспоминания, а затем снова зазвенел, как колокольчик. – Это было так здорово! Все смеются, танцуют, никто никого не боится… как будто на целых две недели мир становится добрее!

Она обернулась к своему спутнику, глаза её сияли таким чистым, безудержным восторгом, который бывает только у тех, кто видел в жизни слишком мало настоящих праздников.

Стас лишь фыркнул из-под своего капюшона, ускоряя шаг.

– Дурацкий праздник, – его голос прозвучал приглушённо. – Глупая трата времени и провизии. Две недели бегать в масках, выпрашивая милости у выдуманных призраков и духов предков, которые никому не помогли. – Он резко одёрнул плащ, когда порыв ветра, оправдывавший название городка, попытался сорвать капюшон. – Идеальная пора для шпионов и убийц. Шум, толпа, все скрыты под личиной.

Мэри на мгновение притихла, её восторг слегка поугас, словно тучка ненадолго закрыла солнце.

– А может, просто… люди хотят быть счастливыми? Хотя бы ненадолго забыть о войнах и долгах, – тихо сказала она, больше не ожидая ответа, обращаясь скорее к холодному ветру, чем к нему.

Стас резко остановился и обернулся к ней. Резкое движение сбросило капюшон, открыв его лицо, окаменевшее от гневного изумления.

– Здесь чтут Юланка, – его голос прозвучал низко, сдавленно и опасно. – А мой бог – Горкейл. Могучий воин. Я не стану надевать дурацкую маску и славить того, кого мои предки веками считали врагом, чьё имя проклинают в колыбели каждому горкейлийскому мальчишке.

– Но Юланк не враг! – в голосе Мэри зазвучали горячая мольба и искреннее, непоколебимое убеждение. Она не отступила, подняв подбородок, встречая его ярость своей тихой, но несгибаемой верой. – Он добрый. Милосердный. Он не желает никому погибели! Он… он выступает за единение народов, а не за разрушение Горкейлии! Он хочет мира!

Она говорила с той уверенностью, которую давали ей её странные видения и тихие, полные тайн беседы в Саду Богов. Она видела не того карающего бога из горкейлийских сказаний, а уставшего вечного странника, несущего тяжкое бремя времени, в чьих глазах плескалась вся скорбь мира.

– Горкейл… он сильный, да, – продолжала она, тщательно подбирая слова, будто перебирая хрупкие стеклянные бусины, стараясь донести каждую до его закованного в сталь сердца. – Но сила ведь не только в том, чтобы ломать и разрушать. Истинная сила в том, чтобы уметь защитить слабого, сохранить жизнь… понять другого. – Она сделала шаг, и в её зелёных глазах горел не вызов, а надежда, яркая и безрассудная. – Юланк и Горкейл… они как две руки одного великана. Или как день и ночь. Не могут же они драться сами с собой? Они должны… дополнять друг друга!

Стас молчал, не отрывая от неё тяжёлого, изучающего взгляда.

– Я не надену маску, – повторил он уже без прежней ярости.

Он видел, как её лицо помрачнело, как в глазах погас тот самый свет, что секунду назад так раздражал и одновременно притягивал его. И тогда, прежде чем он успел осознать это, слова сорвались с его губ – тихо, почти невольно.

– …но ты можешь праздновать. Если хочешь.

Праздник и вправду удался на славу, вопреки всем мрачным ожиданиям Стаса. Главная площадь Ветреного Перекрёстка, обычно пустынная и продуваемая всеми ветрами, словно вымершая, теперь кишела людьми, превратившись в кипящий котёл из звуков, красок и запахов. Деревянные прилавки, сбитые на скорую руку, ломились от товаров: тут и плетёные обереги из полыни, и грубые, но яркие гончарные изделия, и связки сушёных трав, чей горьковатый аромат смешивался со сладким дымком жаровен. Детский смех, пронзительный и чистый, прорезал гул толпы. Где-то наигрывала дудочка, к ней присоединялся бой барабана, и пара-другая пускалась в незамысловатый, но весёлый танец прямо на утоптанной земле. Пахло жареными каштанами, сладким пряным глинтвейном, который разливали из огромного медного котла, и той особой, редкой в этих суровых краях всеобщей радостью, что сметает на время, как весенний паводок, все будничные заботы и вековую усталость.

Мэри выбрала себе маску загадочного божественного зверька – лани с причудливо изогнутыми, ветвистыми рогами. В ней было что-то от её собственной сути – одновременно хрупкое и дикое, земное и потустороннее. Названия этого существа Стас не знал, да оно его и не интересовало. Для него это был просто кусок раскрашенного дерева, скрывающий лицо и, следовательно, потенциально несущий угрозу.

Он стоял в глубокой тени под стрехой одного из домов, закутавшись в свой тёмный плащ, и наблюдал. Он был тенью на празднике света, молчаливой точкой отсчёта в этой какофонии веселья. Его пристальные, привыкшие выискивать опасность глаза, сканировали толпу с методичностью хищника. Он видел не улыбки, а оскал; не танцы, а хаотичное движение, мешающее оценить дистанцию; не радость, а коллективное ослабление бдительности.

Взгляд его на мгновение зацепился за Мэри. Она, смеясь, протягивала кому-то свою лепёшку с мёдом.

Местные жители, раскрепощённые праздником, масками и щедрым потоком выпивки, были куда разговорчивее обычного. Их речи сливались в сплошной, пьяный гул, подобный жужжанию огромного роя. Они толклись у прилавков, хлопали друг друга по спинам, повышали голоса, чтобы перекричать музыку.

Но говорили они всё о том же. О том, что осенний урожай картофеля выдался хоть и скудным, но без гнили. О том, что торговцы с севера сбивают цены на овечью шерсть, не давая прожить честному человеку. О том, что маска кузнеца, изображавшая свирепого кабана, куда страшнее, чем у его жены-коровы, и что это верное отражение их семейной жизни.

Ни единого намёка. Ни одного случайного упоминания. Никто не вспоминал ни о заброшенном замке на окраине, ни о Камнях, чья сила, возможно, пульсировала где-то совсем рядом, ни о бывших хозяевах этих земель, чья кровь текла в жилах нынешней правительницы Чуня. История была стерта, как надпись на старой, истёртой временем плите. Забвение оказалось куда более надёжной защитой, чем любые стены и заклятья.

Стас чувствовал, как знакомое пламя раздражения закипает у него в груди. Он готов был разнести всю эту ярмарку тщеславия вдребезги, лишь бы вырвать у этих людей правду, которую они даже не подозревали, что хранят. Это был тупик. Ослепляющий, оглушающий, пахнущий жареным тестом и человеческой глупостью тупик.

В какой-то момент Стас, видя, что Мэри уже шатается от усталости, но с упрямством, достойным лучшего применения, продолжает водить хоровод с местными, решил действовать. Он, словно ледокол, грубо рассек толпу и положил свою тяжелую руку ей на плечо.

– Хватит. Идём спать, – его голос прозвучал твёрдо и повелительно.

Мэри вздрогнула и отпрянула, как дикий зверёк, застигнутый врасплох. Её глаза, яркие и живые даже в прорезях маски, блестели от перевозбуждения и накопившейся усталости.

– Нет! Ещё нет! Праздник только начался! Ты же сам разрешил! – её голос звенел, в нём слышались и обида, и отчаяние.

– Ты валишься с ног, – настаивал он, пытаясь развернуть её и увести с шумной площади, прочь от этого оглушительного безумия. – Завтра будешь как выжатый лимон.

– Стас, нет! – она вырвалась с неожиданной силой, и в её голосе зазвучала не детская обида, а настоящая, жаркая страсть и убеждённость. – Это же не просто гулянье! Это древний праздник! Ты не понимаешь! В каждом городе, в каждой деревне он свой! Наполнен своими уникальными легендами, своими особыми историями, которые передаются только здесь и только в эти дни! – Она схватила его за рукав, с силой привлекая к ближайшей группе подвыпивших, но искренне поющих стариков. Их песня была хриплой, полной землистых нот и забытых слов. – Мы обязаны их узнать! Вслушаться! В них может быть всё что угодно! Ключ, подсказка, забытая истина, спрятанная не в руинах, а в их памяти! Мы не можем это пропустить!

Она смотрела на него с такой непоколебимой убеждённостью, с такой верой в важность этого мига, что его железная воля дала трещину.

– Ещё час, – уступил он сквозь стиснутые зубы, и эти слова дались ему нелегко, будто он выплеснул часть своей власти в шумный воздух праздника. – Ровно час. Но если ты упадёшь без сил, я отнесу тебя через плечо, как мешок с мукой, и никакие древние легенды тебя не спасут.

Мэри радостно всплеснула руками и тут же, словно зарядившись новой энергией от самой этой победы, растворилась в пестрой толпе, чтобы услышать ещё одну историю, спеть ещё одну песню, запомнить ещё один обряд.

И так прошло целых две недели. Четырнадцать дней, которые растянулись для Стаса в бесконечную, оглушительную череду песен, плясок, дурацких масок и бессмысленных, на его взгляд, ритуалов. Он стойко держался в своей тени, его тёмная, неподвижная фигура в плаще стала привычным, почти неодушевлённым элементом пейзажа праздника – местные уже перестали бросать в его сторону настороженные взгляды. Он был подобен скале, о которую с шумом разбивалась волна веселья, не в силах сдвинуть её с места.

Он терпел.

Он ждал. Молча. Стоически.

И вот наступило Завершение. Главная ночь праздника, когда, по древним поверьям, сама ткань, разделяющая миры, истончалась, и Антланты были ближе всего к миру живых, готовые услышать каждое шёпотом произнесённое слово, каждую сокровенную просьбу.

Площадь запрудили ещё сильнее, казалось, всё население городка и окрестных хуторов, от младенцев на руках у матерей до дряхлых стариков, опиравшихся на палки, собралось здесь, в эпицентре всеобщего ликования. В центре, на специально сложенном каменном основании, возвышался огромный, тщательно сложенный костёр из сухого хвороста и толстых поленьев, похожий на гигантское гнездо неведомой птицы, готовое вспыхнуть в любую секунду. Воздух не просто гудел – он дрожал, наполненный не только шумом, но и всеобщим, почти осязаемым напряжением и ожиданием чуда.

И тогда из самой гущи людей, словко вырастая из земли, вышла старая женщина. Её лицо было скрыто маской, сплетённой из сухих ветвей и плюща, что делало её похожей на древнее древесное существо, хранительницу лесных тайн. Каждое её движение было плавным и беззвучным, будто она не шла, а плыла сквозь толпу, расступавшуюся перед ней с инстинктивным почтением.

Она подошла к самому костру и обернулась к толпе. Гул стих мгновенно. Даже вечный, насмешливый ветер Ветреного Перекрёстка притих, затаив дыхание, и в наступившей тишине стало слышно собственное биение сердца.

– И год закрыт, – её голос, тихий и в то же время удивительно ясный, как звон хрусталя в морозном воздухе, донёсся до каждого, проникая прямо в душу. – И круг завершён. Благодарим за милость, за хлеб, за жизнь.

Её взгляд под маской, острый и пронзительный, казалось, упёрся прямо в Мэри, увидев её даже сквозь толпу и её собственную маску, пронзив время и пространство.

– Тот, кто ищет раздора, найдёт лишь пепел. Тот, кто ищет единства… найдёт исток.

Она сделала паузу, и в наступившей абсолютной тишине было слышно, как трещат и поленья в костре, готовые вспыхнуть.

– Исток не там, где правили. Исток – там, где началось. Где корни уходят в самую глубь и переплетаются с чужими корнями.

С этими словами она повернулась и, не спеша, скрылась в толпе, растворившись в ней бесследно, как утренний призрак, оставив после себя лишь дрожь в воздухе и отголоски своих слов.

Кто-то поднёс факел к костру. Пламя с громким треском взметнулось к небу, осветив всё вокруг багровым заревом, и площадь взорвалась ликующими криками, будто выпустив накопившееся напряжение. Праздник продолжился с новой, неистовой силой.

Сначала был шок. Острая, физическая боль, от которой перехватывало дыхание и темнело в глазах. Затем – яростное, паническое отторжение. Мозг отказывался верить, цепляясь за любую соломинку: «Это игра, её вынудили, это проверка моей преданности». Он искал в её глазах хоть намёк на смущение, в её жестах – тайный знак извинения, строил хрупкие замки оправданий, которые рушились от одного её спокойного, насмешливого взгляда.

Потом наступила вторая стадия – медленная, неумолимая и леденящая душу ясность. Теперь они даже не утруждали себя скрытностью. Их насмешливые, оценивающие взгляды, брошенные через его голову, будто он был пустым местом. Их случайные, демонстративно-небрежные прикосновения у него на глазах – его рука на её талии, её пальцы, поправляющие прядь его волос. А иногда, на пирах, для особого, изощрённого унижения, и… быстрые, циничные поцелуи. Публичные, лишённые всякой страсти, словно проверяющие предел его терпения, измеряющие глубину его падения.

Они выставляли его шутом при дворе, и Ринат чувствовал, как с каждым днём его собственное «я», его достоинство принца, растворяется в этом ядовитом болоте всеобщего презрения и откровенных насмешек.

Он боялся.

Он боялся немой, каменной ярости брата.

Он боялся слепого, всесокрушающего гнева отца. Он боялся не крика, а тяжёлого, разочарованного молчания, которое было бы страшнее любого проклятия. Молчания, которое говорило бы: «Ты – не сын мой».

Он боялся потерять свою библиотеку – последнее убежище, свой тихий, идеально упорядоченный мир формул, чертежей и манускриптов. Этот мир был ему дороже всех золочёных покоев. Здесь не было предательства, только истина.

Но больше всего, до тошноты, до ночного озноба, пробирающего до костей, он боялся остаться здесь.

Терпеть это он больше не мог. В нём, загнанном в самый тёмный угол собственной жизни, зашевелилось незнакомое, упрямое и горькое чувство – осколок той самой горкейлийской стали, что, как оказалось, всё ещё была в его жилах.

По ночам, при скупом свете единственной свечи он скрипел пером по плотному пергаменту. Но это не были привычные химические формулы или расчёты прочности материалов для его водопровода. Это были карты, списки припасов, маршруты, расчёты расстояний и времени. Он, человек логики и знаний, пытался с их помощью проложить себе дорогу к спасению в грубом, жестоком мире. Он пытался вывести формулу свободы, но все переменные в этом уравнении были ему неизвестны.

Куда ему было идти? Вопрос, от которого стыла кровь.

Обратно в Горкейлию? Под суд, на верную смерть или – что, возможно, страшнее – вечное заточение в темнице, где ржавчина и сырость съедят не только решётки, но и его разум, превратив его в шепчущееся безумие за камнем?

В нейтральные земли? Без гроша в кармане, без имени, без защиты, с лицом, которое знала вся стража на границах? Он, который не мог отличить съедобный корень от ядовитого и разводил костёр с риском поджечь собственные брови?

Каждый начертанный им путь на карте заканчивался жирным красным крестом – тупиком, стеной, пропастью. Каждый выбор вёл к гибели – быстрой и физической или медленной, духовной, в забвении. Его блестящий ум, способный разгадывать сложнейшие научные загадки мироздания, пасовал перед простой, животной проблемой личного выживания.