Камни жизни. В поисках силы

Его взгляд, привыкший молниенно анализировать ландшафт и отмечать каждую подозрительную деталь, теперь метался по толпе, выхватывая десятки одинаковых, чужих лиц. Но больше всего он отмечал стражников. Они были повсюду: у ворот, на перекрёстках, у входа в богатые лавки. Их латы с гербом Юланколии отливали на солнце тусклым железным блеском, а их взгляды – оценивающие, блуждающие, ленивые – скользили по толпе, время от времени задерживаясь и на его высокой, закутанной в плащ фигуре. Каждая такая остановка взгляда заставляла мускулы на его спине непроизвольно сжиматься. Он чувствовал себя волком, загнанным в самый центр собачьей псарни, вынужденным притворяться смирной овцой, пока вокруг лязгают цепи и лают псы.

Единственной точкой опоры в этом море хаоса была для него маленькая рука Мэри, вцепившаяся в его плащ. Её доверие и её безмятежное восхищение были ему одновременно и якорем, и постоянным напоминанием о чудовищной уязвимости их положения. Он вёл её прямо в пасть ко льву, и каждый крик уличного торговца, каждый взгляд стражника казался ему предвестником провала.

Они шли вдоль главной улицы, стараясь держаться с показной, безразличной уверенностью, будто эта дорога им хорошо знакома, и они являются её законной частью.

Внезапно ритм улицы изменился. Гул толпы сменился, а затем и вовсе стих. Движение замерло, будто по невидимому приказу. Впереди, разрезая толпу, как тяжёлый корабль водную гладь, показалась большая, золочёная карета, запряжённая шестёркой вороных лошадей. Её сопровождал отряд всадников в синих с серебром ливреях – личная гвардия Милы. Их лица были каменными масками, а руки лежали на эфесах мечей. Власть, исходившая от этого шествия, была почти осязаемой – тяжёлой и холодной.

Толпа почтительно расступилась, замирая в немом подобострастии. Карета, мерно покачиваясь, проследовала до центральной площади и замерла, словно хищник, выбирающий добычу.

Стас почувствовал, как Мэри дёргает его за плащ, её пальцы впились в ткань с новой силой. Он коротко, почти незаметно кивнул, не отводя взгляда от кареты. Бежать сейчас, выделяться на фоне застывшей толпы – было бы самоубийственно. Быть как все – вот единственная тактика.

Они примкнули к краю толпы, стараясь оставаться в тени навеса лавки. Дверца кареты открылась без скрипа, с хорошо смазанным, дорогим звуком. На ступеньку, неуверенно ступая по золочёному подножью, вышел Ринат.

Стас узнал его мгновенно. Черты лица, знакомые до боли, стали резче, тело – шире в плечах, но осанка выдавала ту же внутреннюю слабость. Всё тот же замкнутый, немного потерянный взгляд учёного, застрявшего не в той книге, выдавал в нём чужого на этом троне из позолоты и принуждения. Он нервно оглядел толпу, и его взгляд скользнул по лицам.

И в этот миг ледяная ярость, острее любого клинка, пронзила Стаса.

– Я к вам с важным известием! – крикнул Ринат, и его голос, слабый и неестественно высокий, сорвался на первом же слове. Он не ораторствовал, он отбарабанивал заученный текст, вжавшись в дверной проём кареты, будто ища в нём опору. Его пальцы судорожно сжимали косяк. – Мы… то есть, княгиня Мила и я, принц Ринат… мы наладили водопровод!

Он сделал паузу, ожидая взрыва ликования, но в ответ его встретила гробовая тишина и сотни безразличных или враждебных глаз. Его лицо покрылось краской стыда.

– Теперь вы можете брать чистую воду прямо вот из этой трубы! – он торопливо, почти судорожно ткнул пальцем в сторону. – Княгиня Мила и я, принц Ринат, заботимся о вас! Мы нуждаемся в вашей поддержке в ответ!

Он выпалил эту последнюю фразу, отскакивая назад, как марионетка с перерезанными нитями, и, не дожидаясь ни аплодисментов, ни вопросов, тут же нырнул обратно в карету, словно испуганная черепаха в панцирь.

Отряд всадников, выглядевший скорее как конвоиры, чем почётный эскорт, развернулся с отточенной жестокостью, и весь кортеж умчался, оставив после себя лишь лёгкое облако пыли, расходящиеся круги по воде народного молчания и гулкое, почти осязаемое недоумение.

В наступившей тишине кто-то из толпы громко сплюнул. Другой мрачно пробормотал:

– И это всё? Воду из палки показывать приехал? Лучше бы хлеба привёз.

Толпа зашумела, и в этом гуле не было ни радости, ни благодарности – лишь глухое, похожее на отдалённый гром, недовольство. Стас тут же опустился на одно колено, делая вид, что поправляет шнуровку на своем прочном, дорожном сапоге. В этой позе он становился невидимкой, его капюшон полностью скрывал лицо, а весь его вид кричал о простом усталом путнике, а не о шпионе, впитывающем каждое слово.

– Заботится он, – проскрипела рядом худая, как жердь, старуха с корзиной, полной жалких, побитых морозом овощей. – Лучше бы припасов раздал, а не воду из столицы по трубам гнал. Забрали наших сыновей в армию Оши, а кто будет поля возделывать? Старухи и дети, что ли? Мы с голоду помрём, а он нам воду, будто мы скотина безводная!

– Да уж, – поддержал её мужчина в потрёпанном дублете, от которого тянуло перегаром и кислым вином. Он мотнул головой в сторону умчавшейся кареты. – Не верю я ему. Чужая кровь. Если он родную семью предал, то что говорить о нас? О нас он будет думать в самую последнюю очередь. Такие, как он, только для галочки работают.

– Слышал, он там, в замке, книги свои читает, – вклинился третий, молодой парень с обветренным лицом ремесленника. – А Мила-то им рулит. Он просто кукла на ниточках. И мы для них – тоже куклы.

Стас выпрямился, ощущая, как в его душе сталкиваются два лезвия одного меча. Рациональная часть, холодный стратег, рождённый в Шан-Оки, видел в этом лишь выгоду. «Недовольство – это рычаг. Хрупкая власть – это уязвимость. Этих людей можно повернуть, как поток лавы, против замка на холме». Это было хорошо.

Но другая часть, глубокая, почти звериная, связанная узами крови и оскорблённой чести, закипала холодной, беззвучной яростью. Он смотрел на эти озлобленные, голодные лица и видел не союзников, а дикую стаю, готовую разорвать добычу.

Его добычу.

Если эту толпу когда-нибудь натравить, и Рината растерзают здесь, на грязной площади, под свист и улюлюканье… что тогда останется от правосудия? Как он выполнит свой долг – не только перед отцом, но и перед самим собой? Как он приведёт беглого предателя обратно в Горкейлию, чтобы тот предстал не перед окровавленными камнями чужих улиц, а перед ледяным взором короля Лимара? Чтобы он ответил за всё там, по их суровым, но честным законам, как подобает принцу крови, а не бродячему псу.

Мысль о том, что Рината могут отнять у него – лишить его права на собственное, выстраданное возмездие, на восстановление попранной чести семьи – была острее и невыносимее любой физической боли.

– А он симпатичный, – неожиданный, задумчивый голосок Мэри, прозвучавший прямо у него за спиной, вырвал Стаса из мрачного водоворота мыслей о суде и расправе. Её слова упали в его сознание, словно обжигающая капля воды на раскалённую докрасна сталь, с шипением испаряясь и оставляя после себя лишь ошеломлённую пустоту.

Стас медленно, почти механически повернул к ней голову. Из-под низко надвинутого капюшона взметнулась удивлённая, резкая бровь. В его глазах, ещё секунду назад полных ледяных планов возмездия, мелькнуло неподдельное, почти животное недоумение.

– Что ты имеешь в виду? – его голос прозвучал на полтона глубже и на порядок резче, чем он планировал.

Мэри смутилась, её щёки залил густой, пунцовый румянец, и она потупила взгляд, будто внезапно обнаружив невероятную красоту в своих потёртых башмаках. Её палец бессознательно начал выводить на пыльном камне мостовой невидимый узор.

– Ну… нормальный такой, – залепетала она, сжимая край его плаща и глядя куда-то в сторону, где торговали глиняными свистульками. – Не злой с лица. Глаза… добрые. На тебя похож… – И тут же она поняла, что ляпнула что-то совершенно неподобающее, лишнее и страшно личное, вскрыв ту самую кровную связь, о которой он, казалось, и думать не хотел. Её лицо стало алым, будто её ударили по щекам. Ужас и стыд сковали её. – Я… я пойду вперёд! Посмотрю, что там! – выпалила она, запинаясь, и, развернувшись, пустилась быстрым, почти бегущим шагом пробираться через толпу, будто надеясь в ней раствориться, исчезнуть, сгореть от собственной глупости.

Стас остался стоять, глядя ей вслед. Слова «На тебя похож…» висели в воздухе, как дым после выстрела, ранящие и неуместные. Он с силой выдохнул, пытаясь вернуть себе хладнокровие, но образ брата – «симпатичного», с «добрыми глазами» – уже намертво врезался в его сознание, создавая трещину в монолите его гнева.

«На меня похож».

Эти простые, наивные слова прозвучали в его голове не как шепот, а с грохотом обвалившейся скалы, находя неожиданный, болезненный отклик в самых потаённых, забытых уголках его души. Он всегда видел в Ринате лишь слабого, замкнутого книжника. И вдруг какая-то юланколийская девчонка одним беспечным, ничего не ведающим взглядом увидела в нём… симпатичного? И – что было ещё страннее и нелепее – нашла в его чертах черты Стаса?

Сжав челюсти, он большими, размашистыми шагами, с силой, расталкивающей воздух, бросился вдогонку за своей стремительно удаляющейся спутницей. Его тёмный плащ взметнулся и развевался за ним, как мрачное, гневное знамя, отбрасывая на землю убегающую тень, в которой не было ничего человеческого – лишь чистый, неукротимый порыв к движению, к действию, к чему угодно, лишь бы не оставаться наедине с тишиной, где снова могли зазвучать эти проклятые слова: «На тебя похож».

Тяжёлый, дубовый кубок с тёмным вином уже третий раз опустошался одним долгим, жгучим глотком. Тимур сидел в своих покоях, откинувшись в кресле, и его взгляд, мутный от хмеля и ярости, уставился в потолок. Рядом, залитый мягким светом свечи, стоял, вытянувшись в струнку, начальник его личной стражи – Генрих, мужчина со спокойными, верными глазами.

– Генрих, – голос Тимура прозвучал хрипло, нарушая тишину. – Скажи… у тебя есть семья? Жена? Дети?

Генрих, привыкший к странным вопросам своего повелителя, особенно в подобном состоянии, ответил чётко и почтительно:

– Так точно, ваше высочество. Женат. Жду четвёртого сына.

Тимур медленно повернул к нему голову. В его глазах вспыхнула какая-то странная, болезненная искра.

– Четвёртого… – он произнёс это с почти завистливым придыханием. – Четыре наследника… Красиво сказал, Генрих. Очень красиво.

Он отпил ещё вина, его пальцы судорожно сжали ручку кубка.

– А у меня… у меня больше не будет. Элария… – его голос сорвался, в нём послышался застрявший комок гнева и обиды. – Врачи сказали. Лориан… мой единственный.

Он швырнул кубок в камин. Бронза с глухим стуком ударилась о камень.

– ЕДИНСТВЕННЫЙ! – проревел он, вскакивая. – Понимаешь?! На ком теперь держится будущее нашей династии? На мальчике, который ещё и говорить как следует не умеет!

Генрих сохранял каменное спокойствие, но в его глазах мелькнуло понимание.

– Вы правы, ваше высочество, – его голос был ровным, как поверхность озера. – Принц Лориан – наша главная надежда. Но у вас еще есть братья.

– Братья! – Тимур горько рассмеялся. – Какие ещё братья? Ринат? – Он с силой плюнул в огонь. – Предатель. Отрёкся от крови и долга. Он мёртв для Горкейлии. А Стас… – Тимур замолчал, его взгляд стал отстранённым. – Станислав… он другое. Он оружие. Меч не должен плодить себе подобных, его долг – рубить. Семья, дети… это сделает его уязвимым. Это отвлечёт его от того, для чего он был рождён. Для чего мы его… создали.

Он снова грузно опустился в кресло, смотря в пламя, в котором догорало вино.

– Я дам ей время, – тихо, но отчётливо произнёс Тимур. Его пальцы медленно сомкнулись на ручках кресла. – Год. Может, два. Пусть лучшие лекари королевства сделают всё возможное… и невозможное.

Он сделал паузу, и в воздухе повисло невысказанное «но», тяжёлое, как приговор.

– Но долг перед династией превыше всего. Если она… – он чуть заметно запнулся, подбирая безличное, неранящее слово, – …если ситуация не изменится, мне придётся рассмотреть другие варианты.

Тимур откинулся на спинку кресла, его лицо скрылось в тени, и только упрямый подбородок был освещён огнём.

– Корона не потерпит пустоты. У Горкейлии должен быть сильный правитель. И сильный правитель должен обеспечить прочное будущее. Не один наследник, Генрих. Не один. Легион. – Он произнёс последнее слово с тихой, леденящей страстью. – Если одна ветвь окажется хрупкой, я выращу новую. Здоровую. Крепкую.

Стас и Мэри без труда нашли указанное дерево. Оно и вправду было выдающимся – древним, могучим исполином. Мощные ветви, подобные рукам уставшего титана, низко провисали к земле, будто сгибаясь под тяжестью не только собственных лет, но и тысяч пестрых ленточек, повязанных на них – безмолвных свидетельств чужих надежд и отчаянных просьб. Мэри замерла перед ним с почтительным благоговением.

Стас стоял в нескольких шагах. Он вглядывался в сложное переплетение ветвей, в шелест листьев на ветру, пытаясь уловить хоть какой-то намёк, признак, хоть малейшую искру иной энергии, того самого следа, что мог бы указать на близость Камня Жизни.

Но дерево было просто деревом. Молчаливым, величественным, дышащим спокойной, древней силой природы, но абсолютно обычным в том смысле, в каком он искал. Ни малейшей вибрации в воздухе, ни всплеска в глубине сознания, ни отклика от дракона, дремлющего у него в груди. Лишь тихий шепот листвы, насмешливый и безразличный.

– Ты что-то чувствуешь? – спросил он у Мэри, не отрывая напряжённого взгляда от узорчатой коры, словно силой воли пытаясь выжать из неё хоть каплю тайны.

Мэри на несколько секунд зажмурилась, повернув ладони к дереву, словно пытаясь уловить его дыхание. Затем открыла глаза и с обречённой честностью развела руками.

– Не-а, – ответила она, пожимая плечами и обводя взглядом пустынную поляну. – Просто дерево. Очень старое и красивое. Но… просто дерево. А ты?

– Тоже нет.

– И что делать? – в её вопросе слышалась не просто растерянность, а тихая паника, ведь это дерево было их единственной зацепкой, их главной целью.

Стас замер, глядя в пустоту. Признаться для него было равносильно поражению. Но врать ей он не мог.

– Не знаю, – сквозь зубы выдавил он. Он был стратегом, он всегда должен был знать куда идти. А сейчас он стоял в тупике, в самом сердце вражеского города, с девочкой-провидицей, которая внезапно оказалась слепа, и без единой идеи, что делать дальше.

Так они и простояли около часа в гнетущем, полном недоумения молчании, чувствуя себя глупо и беспомощно, как дети, обманутые сказкой. Драгоценная подсказка из сна, тот самый светлячок, что вёл их сквозь тьму, упёрлась в глухую, немую стену. Каждая минута, проведённая в бездействии, жгла Стаса изнутри острее любого клинка.

И тогда Мэри, не выдержав напряжения, решила действовать. Без лишних слов, с тихой решимостью на лице, она подошла к самому подножию исполинского ствола, села на землю, скрестив ноги, и откинула голову назад, касаясь затылком шершавой коры. Её веки сомкнулись, дыхание замедлилось и стало глубоким и ровным. Она пыталась снова погрузиться в то самое медитативное состояние, в котором к ней пришло видение, вновь открыть тот канал, что связывал её с тайной.

Стасу оставалось лишь отступить в тень. Он бесшумно растворился в прохладной темноте, его плащ слился с узором коры. Отсюда он мог зорко следить и за ней, и за поляной, и за всеми подходами к ней.

Почти два часа прошло в напряжённом, почти звенящем молчании, которое, казалось, вытягивалось в бесконечную резиновую ленту. Мэри не шевелилась, её лицо было маской спокойного, почти неземного отрешения, лишь лёгкий ветерок шевелил пряди её белых как лунный свет волос. За это время патруль стражи княгини, проходя мимо, заметил странную, замершую пару, явно выбивавшуюся из потока беззаботных гуляк.

– Эй, вы тут что делаете? – окликнул их молодой стражник, подходя поближе с выражением скучающей подозрительности. Его рука лежала на рукояти меча, а взгляд скользнул с сидящей в странной позе девочки на высокую, закутанную в плащ фигуру, стоявшую в тени.

Стас вышел из тени ровно настолько, чтобы его было видно, но его лицо по-прежнему скрывал капюшон.

– Княгиня велела нам измерить дерево, – его голос прозвучал ровно и безапелляционно, без тени сомнения или заискивания, словно он произносил непреложную, хоть и идиотскую истину.

– Это ещё зачем? – удивился второй, более упитанный стражник, скептически оглядывая «учёного» в поношенном плаще и девочку, больше похожую на заблудившегося ребёнка, чем на помощника.

– Я не задаю вопросов княгине, – холодно, с лёгким, но отчётливым укором в голосе парировал Стас, делая едва заметный, но весомый акцент на слове «княгине». Он даже слегка наклонил голову, изображая почтительность к правительнице. – И вам не советую.

Стражи переглянулись. В их глазах читалась борьба между долгом и нежеланием связываться с придворными чудаками. Один из них фыркнул, снимая напряжение:

– Опять, наверное, чудачества её мужа-книжника. Ладно, ладно, делайте свои измерения. Только чтобы всё было чисто и без беспорядка.

Они нехотя удалились, покачивая головами и перебрасываясь шутками насчёт «учёных чудаков» и их бестолковых заданий. Стас, не двигаясь, проводил их взглядом, следя, пока их синие плащи не скроются за поворотом аллеи. Он снова отступил в тень, его всё внимание вновь приковалось к неподвижной фигурке Мэри. Кризис миновал, но цена этому – привлечённое внимание. Теперь времени у них оставалось ещё меньше.

Наконец Мэри глубоко, с усилием вздохнула, словно возвращаясь из очень дальнего и изматывающего путешествия, и медленно открыла глаза. Они были ясными, но пустыми, лишёнными того внутреннего свечения и глубины, которые появлялись в них во время истинных видений. В них читалась лишь усталость и лёгкая собственная досада.

– Ну? – нетерпеливо, почти резко спросил Стас, делая шаг вперёд.

– Ничего, – развела она руками в немом, растерянном жесте, словно пытаясь поймать в воздухе ускользнувшее ощущение. – Совсем. Никаких особых чувств, никаких образов. Я пыталась… но там была только тишина.

– Как ничего? – в голосе Стаса, обычно абсолютно ровном и контролируемом, впервые прозвучало сдавленное, шипящее раздражение, короткая, но яркая вспышка неподдельного гнева и разочарования. – Тебя два часа не было! Два часа ты сидела без движения!

– Да? – искренне удивилась Мэри, её брови удивлённо поползли вверх. Она потянулась, ощущая, как затекли её ноги и спина. Она совершенно не ощутила течения времени в своей медитации. – А мне показалось, минут пять, не больше. Я просто… сидела в тишине. Думала. Ничего особенного.

Они оба в полном, гнетущем недоумении уставились на древнее дерево, на его покрытый бархатным мхом и шрамами веков ствол, будто силой воли пытаясь вырвать у него спрятанный секрет. Давление неудачи висело в воздухе, тяжёлое и осязаемое, как влажная пелена перед грозой.

Стас чувствовал ярость, холодную и бесплодную. Он привык к врагам из плоти и крови, к задачам, которые можно было решить клинком или хитростью. Но как можно было сразиться с тишиной? Как можно было заставить дерево заговорить?

Мэри же ощущала горькую досаду и стыд. Её дар, единственное, что делало её особенной в этой миссии, подвел её в самый важный момент. Она подвела его.

Так и не придумав, что ещё можно сделать с немым исполином, Мэри и Стас в подавленном, гнетущем молчании побрели обратно в таверну.

***

Элария стояла у окна, сжимая в белых пальцах тяжёлый шёлк занавеси, и смотрела, как сумерки поглощают сад. Но видела она не розы и фонтаны, а искажённое яростью лицо Тимура, слышала его слова, что падали, как камни: «С тобой. Или без тебя».

Паника, острая и животная, сжимала её горло. Она была стратегом, её ум всегда был её главным оружием. Но сейчас её разум метался, как пойманная в клетку птица, разбиваясь о стены холодного, неоспоримого факта: её положение, её власть, всё, что она выстроила, могло рухнуть в одночасье. Из королевы-соправительницы – в отринутую жену. Из властительницы – в изгнанницу.

И сквозь гнев и панику пробивалась тёмная, ядовитая змея ревности. Она сжимала сердце ледяными кольцами. Какую он выберет? Молодую? Плодовитую, с румянцем на щеках и пустотой в голове? Кто будет делить с ним ложе, рожать ему этих наследников, пока она будет вынуждена наблюдать со стороны?

Она резко развернулась от окна. Её глаза, обычно такие ясные и спокойные, горели холодным огнем. Она дернула за шнурок колокольчика, и через мгновение в дверь бесшумно вошла женщина в тёмно-сером платье, с лицом настолько ничем не примечательным, что его тут же можно было забыть. Это была Лира, лучшая из её личных шпионов.

– Лира, с этого момента твоя главная задача – принц Тимур.

Она сделала паузу, подходя так близко, что видела лишь свои отражения в спокойных глазах шпионки.

– Я хочу знать всё. С кем он говорит. О чём. С кем встречается помимо официальных приёмов. Каждое слово, каждый взгляд, – она почти прошипела следующее. – И если он… если он заговорит с кем-то из фрейлин, или… или посмотрит на какую-нибудь дворянку дольше, чем того требует приличие… ты доложишь мне. Немедленно. Поняла? Немедленно.

Лира молча кивнула, её лицо не выразило ни удивления, ни осуждения. Она была инструментом.

– Исполню, ваше высочество.

Когда шпионка исчезла так же бесшумно, как и появилась, Элария осталась одна. Она снова сжала занавесь, но теперь её пальцы не дрожали. Панику сменила холодная, мрачная решимость. Она не позволит ему отбросить себя, как использованную вещь. Она не отдаст своего сына, не отдаст свою власть. Если её брак стал полем битвы, то она будет сражаться. Грязно, если потребуется.

***

Внутри таверны их ждала не привычная унылая атмосфера пьяного забытья, а настоящий, первобытный хаос. Заведение гудело, как растревоженный улей перед грозой, и воздух содрогался от грохота. Люди кричали, перебивая друг друга, стучали кулaками по столам, заливаясь пьяной, злорадной истеричностью.

Стас, едва переступив порог, замер на мгновение. Этот шум был иным – не весельем, а предвестником бури.

– Что случилось? – его голос, низкий и резкий, как удар клинка, прорезал гамм, обращаясь к хозяину таверны.

Гарт, стоя за стойкой, с циничной, самодовольной усмешкой наблюдал за разбушевавшейся толпой.

– Вы что, с луны свалились? – ухмыльнулся он, его глаза блестели мутным блеском от всеобщего ажиотажа и выпивки. – Весь город уже трещит по швам! Капитан Даррен, тот самый, что командует «Воронами» Милы, признался на пьяную голову кому-то из своих, что уже много лет спит с самой княгиней!

Гарт понизил голос до хриплого, пропитанного злорадством шёпота, наклоняясь через стойку так, что Стас почувствовал запах дешёвого вина.

– Вот они какие, горкейлийские принцы, да и весь их род! – выкрикнул он уже на весь зал, поднимая свою кружку, как победный трофей. – Такого унижения ни один мужик не потерпит, а уж тем более принц! А этот… этот книжный червь спокойно себе водопроводы строит! Настоящий рогоносец!

Гарт снова согнулся пополам от хохота, тыча грязным пальцем в сторону, где находился дворец. Его смех подхватила толпа, и волна гогочущего, уничижительного веселья прокатилась по залу.

Мэри со страхом взглянула на реакцию Стаса и почувствовала, как ледяной ужас сковал её грудь, не давая дышать. Его лицо, обычно непроницаемая каменная маска, исказила такая гримаса чистой, немой ярости, что ей стало физически страшно. Казалось, воздух вокруг него заколебался от исходящего жара, а в глубине тёмных глаз вспыхнули настоящие адские угли, готовые выжечь всё на своём пути. По его виску застучала крупная жила, а скулы выдались вперёд, обнажая оскал, которого она никогда раньше не видела.

Не думая, повинуясь инстинкту самосохранения и острому, щемящему желанию защитить его от него же самого, Мэри схватила его за руку. Его мышцы под грубой тканью рукава были твёрдыми, как сталь, и обжигающе горячими, будто внутри бушевала печь.

– Пошли, – прошептала она отчаянно, дёргая его с силой, которой сама от себя не ожидала. Её голос дрожал, срываясь. – Пошли отсюда, сейчас же!

Она потянула его к выходу, и он, словно в глухом оцепенении, машинально, тяжёлой поступью позволил ей увести себя из шумного зала. Он шёл, не видя ничего вокруг, уводя прочь от пьяных насмешек и ядовитых сплетен, которые жгли его изнутри куда сильнее и больнее, чем любой физический огонь. Каждое произнесённое вслух слово было не просто оскорблением – оно было плевком в лицо его отца, на честь его рода, на всё, что он, даже в своём отчуждении, инстинктивно считал священным. И Мэри понимала, что ведёт за собой не человека, а бомбу, у которой вот-вот сорвёт предохранитель.

Когда Стас немного отдышался, его тяжёлое, хриплое дыхание постепенно сменилось на более ровное, но неспокойное. Адский огонь в его глазах потух, сменившись привычной холодной мглой, но в их глубине плескалась непроглядная, горькая буря. Казалось, он видел не грязную стену переулка перед собой, а далёкий замок в Арате, искажённый тенью унижения.