Рассказы для семейного чтения

Это фурор! Первое место, три килограмма ирисок плюс дикая популярность до конца смены — пожалуй, я в восторге до сих пор.

Мы потом с дочками много спектаклей ставили, сами сочиняли и инсценировали. Принцессы с куклами неплохо заходили, но и «Шерлок Холмс и Мариарти у водопада» тоже удался.

***

Наш седьмой отряд готовился нести дежурство. Дежурство подразумевалось на трёх точках: на воротах, в столовой и на линейке, но иногда вписывалась дополнительная точка — старые ворота. Понятное дело, имеются новые, парадно впускные-выпускные, красуются на них двое, мальчик и девочка в белых рубашках и алых галстуках — фронтиспис лагеря, для показухи. Стой себе на жаре, всем пионерскую честь отдавай, не отвлекайся. Ладно, коли с красивым мальчиком Серёжей, самой приятно, но в нашем отряде даже отдалённо похожие не водились, все мелкие (на голову ниже!), ни гордого Буревестника с ними, ни систему квадратных уравнений не обсудишь, ни причины ненависти Гитлера к евреям — тоска… Вот-вот, посему вызвались мы с Венеркой (да, с той самой — друзья детства на дороге не валяются) дежурить на старых воротах. На тех, которые от основания лагеря функционировали лет пятнадцать (или пятьдесят) назад и вели в ближайшее село. За давностью времён и профнепригодностью тропа заросла, ворота со всех сторон обступили кусты, молоденькие сосны, но опасность проникновения чужеродного элемента на территорию вожделенного обнесённого забором лагеря осталась, ведь ворота не запирались, потеряв как часть металлических конструкций, так и нужную, по мнению начальства, решётку. Дежурство на сей точке казалось соблазнительным по причине наличия тени, в которой можно укрыться в знойные дневные часы (все четыре от завтрака до обеда), абсолютной удалённости от цивилизации со всех сторон, да кустов белой смородины, щедро раскинувшихся за воротами на бесхозной территории. Однако юные девицы, то есть мы с подругой, не запасшиеся питьём и чтивом, за подобную беспечность поплатились сполна. Мгновенно стало скучно: следить не за кем и не за чем (одни комары, шмели и гусеницы), лагерная шумная жизнь исчезла где-то глубоко в тылу, сельские злоумышленники, похоже, забыли о существовании «партизанской» тропы, мифические проверяющие растворились в зыбучести жаркого воздуха, а о мобильных телефонах только фантасты писали. Осталось спать на травке да языками чесать. Мы пробовали и то, и другое. Спать не хотелось — ну в самом деле, не сорокалетние же старухи, выспались за те положенные девять ночных (даже если минус час-полтора на страшные истории и гримировку зубной пастой), да и муравьёв в траве много, а трепаться не о чем — дружим мы с Венеркой целый век. Лениво перебросились впечатлениями о дискотеке, обругали манку с комочками на завтрак, компот с червяками, обсудили задаваку Алку. Чем ещё заняться? Эх, слетать бы за книгой, но нельзя, нельзя пост покидать, эта аксиома у любого пионера в сердце вечным огнём горит. Попугали друг друга страшными фантазиями, как всех в лагере волки сожрали, а про нас забыли. По очереди на халяву смородину лопали, чтобы пить не хотелось, чем погоняли адреналин по венам — за территорию лагеря выскакивали, — но и сие развлечение затухло, ведь ведро дикой белой смородины не съесть на двоих. Ненадолго заскучали вроде, как вдруг начались странности. В лесу за кустами кто-то пыхтел и ломал ветки, шумно вздыхал и топтался. Конечно, нас предупреждали: лес глухой, волки водятся, воют по ночам (вот откеля наши страшилки родились!). Находились продвинутые в теме, слышавшие и видевшие, как лесник приходил к начальству, предупреждал повысить бдительность; между прочим, с ружьём приходил — Вовка гнал, что с автоматом, но ему верить нельзя, после фиаско в конкурсе врунов он не затормозил, так и лепил небылицы одну за другой. За пределы лагеря детей не выпускали, а сторож обходил несколько раз в день территорию по периметру с овчаркой. Ночью, наверно, тоже. Так что мы гордились своим опасным положением. Теоретически, ведь именно сейчас две худосочные девчонки, которым не покинуть пост, понимали: коли дойдёт до факта отражения нападения, то пока улепётываешь от хищников к лагерю, тебя сто раз съедят — дорога вдоль бора неблизкая, пустынная. А в лесу: хрум-хрум, фух-фух. Большой кто-то, не один, вроде. В общем, можете смеяться, но полезли мы на ворота, на старые, проржавевшие, но ещё крепкие, железные, хоть всем отрядом усаживайся. До земли как до космоса, не допрыгнет волк!

— Давай песни орать, испугается, матёрый, удерёт?

— Давай. Ты начинай.

— А что петь?

— Ну… «Куда уходит детство»?

— Она грустная и не громкая, надо громче что-нибудь.

В лагере целыми днями крутили песни Аллы Пугачёвой, таким образом, репертуар пригодился. Мы заорали «Арлекино», перешли на «Миллион алых роз», закруглились поросячьей темой «Нам не страшен серый волк». Старались, одним словом. В лесу, не иначе от неожиданности, притихло, да и мы выдохлись, глотки не лужёные; с ужасом вглядываясь туда, откуда веяло опасностью, чего-то ждали. Ветки раздвинулись, к нам вышла корова, а за ней — телёнок. Мы ошалело наблюдали за благодарными слушателями.

— Может, подоить? — неожиданно и громко икнув, спросила Венерка.

— Ты умеешь?

— Не-а.

— И я не-а.

— Чё делать станем?

— Не знаю.

— Это не бык?

— Точно корова, телёнок с ней.

— Давай спрыгнем, всё себе отсидела на железках.

Мы спрыгнули. Корове такая вольность пришлась не по душе. Посмотрев задумчиво, поняла, что концерт закончен, и двинула обратно в лес, телёнок разумно поступил так же. Мы молча топтались, вслушиваясь в затихающие вздохи, хруст веток, после взглянули друг на друга и засмеялись:

— Вот так волки!

Венерка ещё поучающе пальчиком в сторону леса погрозила:

— У страха глаза велики!

***

В любой смене поощрялось стремление проявить себя с творческой стороны. В зрителях недостатка никогда не было, эпоха гаджетов даже Вовке-вруну в пророческом сне не спешила мерещиться, поэтому пионеры не отличались оригинальностью, им, как древнему римскому народу, хотелось хлеба и зрелищ. Театральный кружок не по сердцу пришёлся жаждущей лавр режиссёра амбициозной девочке из нашего отряда. Она подбила близких по духу глупышек на постановку «Бременских музыкантов», столь любимых детворой нашего времени. Естественно, в подобной ерунде мальчики участвовать отказались, посему всю работу провернула девчачья часть нашего отряда.

Проблем не возникло: костюмы сварганили из совместного гардероба, роли распределили, текст — тяп-ляп — сочинили. Я в свои 12 лет комплексами не страдала от слова «вообще», поэтому без сомнений согласилась на роль Трубадура; всем необходимым, на неискушённый режиссёрский взгляд, обладала: короткой стрижкой, хорошей памятью, громким голосом и шортами. Зачинщица театрального действия скромно отвела себе роль Принцессы. Однако проблема возникла там, где не ждали. Трубадур по сценарию не мог не спеть хита хитов девчачьих душ — «Луч солнца золотого», конечно, сладким, нежным тенорком — без этого просто никак, никто не понял бы. Скоро, совсем скоро эти же продажные души поклонятся индийскому «Танцору диско», но Трубадур, как первая любовь, навсегда поселился в наших сердцах.

Я, конечно, пела в хоре, абсолютным отсутствием слуха не страдала, но для сольной партии требовался какой-то иной голос — в общем, не было у меня такого. А вот у «мелкой» — невзрачной некрасивой девочки — оказался хоть и тихий, но нужный, да и слух идеальный. Без проблем!Она споёт за ширмой, а Трубадуру останется лишь рот разевать да театрально ручкой свою влюблённость демонстрировать. О, спектакль казался нам шедевром режиссуры! Полные апломба и ожидания заслуженного сногсшибательного успеха, мы намалевали афишу и в нужное время в нужном месте узрели почти пол-лагеря в зрительном зале.

С испугу показалось, костюмы чересчур примитивны: мой состоял из шорт и алой рубашки. Мама упорно стригла меня под мальчика, не желая возиться с длинными волосами дочери, которая, войдя в образ, играла в футбол, скакала по крышам гаражей, пробиралась в подвал и мечтала о профессии каскадёра. Правда, к двенадцати годам подростковая природа брала своё, кой чего уже округлялось, но я упорно притворялась незрячей. Расплата пришла, как водится, неожиданно. Сперва спектакль шёл как по маслу: текст никто не путал, чуть тушевались, но Принцесса с Трубадуром положение спасали — что и говорить, главные герои блистали артистизмом. Вот и петь пора. Отведя правую руку в сторону, я приняла эффектную позу; устремив глаза на окно дворца, открывала рот. Наша Орфеечка за ширмочкой, и без того робкая, тихая, от волнения вовсе лишилась силы гласа, так что даже я в двух шагах не слышала ничегошеньки, а шушукающий непрестанно зал и подавно. Смотрелась глупо: «разевает щука рот, а не слышно, что поёт». Пока одиночное хихиканье не переросло в дружный хохот, начала петь сама: пусть не Зыкина, но слова знала. В наступившей гробовой тишине послышался задумчивый голос мальчика с первого ряда: «А у Трубадура сиськи». Я, конечно, не заслужила подобного комплимента в двенадцать лет, но и того оказалось достаточно для стяжания лавр «голого короля» - народ, по Станиславскому, не поверил. Весь театральный талант, жертвы, издевательства над голосом — ничто, если ты не соответствуешь образу. Больно: детство для меня закончилось, я уже никогда не буду «своим парнем».

***

К тринадцати годам, окончательно смирившись с фактом гендерной принадлежности и переведя мальчишек из стана друзей в стан вредных соседей, я нашла окружающий мир увлекательным и познавательным без своего участия в драках и футболе. В последнее лето детства наш отряд участвовал в двухдневном походе через горный перевал. Пионерский лагерь располагался на берегу одного озера, большого и тёплого, а через перевал находилось другое озеро, чистое, глубокое, холодное. План предполагался следующий: идти пешком, выдвигаться в шесть утра, день и ночь провести на Джасыбае, а следующим утром возвратиться на Сабандыкуль. Поход считался тяжёлым, брали три старших отряда, в младший из которых попала и я. Дурью маяться пионерам не полагалось, так что дежурство распределили на всех: нам, трём подружкам, досталась «блатная» работка — везти хлеб. Кто-то затаривался иными продуктами, кто-то готовил обед на стоянке, а нас ждал грузовик. Не в шесть утра, как некоторых. Пока мы нагло дрыхли, отрядные домики опустели. Только к девяти нас разбудили, повезли на хлебозавод, где мы глазели, как загружают кузов буханками, и сами туда влезли. Шофёр оглядел наши шкодливые физиономии с подозрением, пригрозил пальцем: «Не больше одной буханки на каждую». Потом заехали за бидонами молока и отправились в путь.

Мчались в кузове грузовика, обдуваемые ветром, среди самого вкусного на свете запаха свежеиспечённого хлеба, набивали им рот, смеялись, пели, подставляли лицо встречному времени. Это счастье, это лето и то, что не повторится никогда. Хлеб, правда, в животе разбух, но ничего, не в животе сокровище хранилось. Приехали за час до прибытия лагеря: обед варили, ставили палатки. Дети объявились красно-пыльные, злые, уставшие, голодные, мы с подружками даже немножко застыдились своего лёгкого счастья. Впрочем, вскоре добро улыбнулось каждому: игры, купание, соревнования, костёр и картошка в золе никого не оставили киснуть равнодушно в стороне. Обратный путь нам предстояло преодолеть уже на своих двоих, по закону справедливости на машине с посудой и палатками поехали другие счастливчики.

О! Подобный кошмар домашний избалованный ребёнок типа меня мог лишь из книжки посмаковать, и то посиживая с бутербродом и чайком в креслице. Дорога заняла часов пять по солнечному пеклу (говорили, когда шли до стоянки у озера, было ветрено, а значит, прохладнее), в тех местах в восемь утра уже до тридцати градусов жары доходило. Конечно, у пионервожатых строго: головные уборы, закрытые участки тела, вода, но пот лил ручьём, то, что выглядывало из одежды — пальцы, колени, уши, подбородки — сгорело, вода улетучилась за первый час пути, а на небе — ни намёка на облако, не виднелось и раскидистых деревьев с роскошной тенью, никаких чинар и сосен. Через два часа вышли к маленькому горному озеру — глубокому, прозрачному. Красота неимоверная: вокруг горы, сверху — убийственное пекло, под ногами — магия плотного синего холода. Вожатые разрешили окунуться тому, кто умеет плавать. Ага, плавать ни у кого не получилось, только ошпариться разгорячённой кожей об обалденно ледяную гладь — и вновь в дорогу. Ещё через час — ручей с живительной влагой для счастливчиков с вместительной тарой — и все фишечки закончились.

Последние часа полтора-два дети (и я, я!) двигались на автопилоте: воды нет, тело сгорело, ноги опухли, одно желание вопило изнутри — упасть и лежать! Может, только я такая слабачка, а другие молчат, потому что сильны духом? Уже не важно. Не важно, как выгляжу, сколько вешу, что буду делать с мозолями и облезлой кожей, где плетутся любимые подруги. Надо идти, лагерь уже виднелся с перевала, а двигаться не было сил. Бетонные тумбы ног горели воспоминанием прикосновения холодного горного озера и не желали передвигаться. Горло согласилось на каплю тёплой кипячёной воды — если прикрыть глаза, можно было вообразить, что пьёшь из ручья.

Тело требовало очутиться на горизонтальной поверхности, желательно ничком, уткнувшись носом в траву. Наступил предел моих человеческих возможностей, на этом пределе я какое-то время держалась, потому что в голове над физической немощью стучало «НАДО», в тринадцать лет в пионерском лагере, тет-а-тет мира внешнего с миром внутренним. Уже позже, упав в траву за воротами лагеря в ожидании, когда зелень травы, лёгкий ветерок вкупе с прохладой тени вернут меня к жизни, думать не могла, ощущала себя змеёй, сбросившей старую кожу. Мы стали другими. Вернувшись в отряд, напились воды, умылись, переоделись, смазали ожоги, вновь влюбились в простые мгновения бытия, но солнце уже светило по-другому, у воды появился вкус свободной воли, а ожоги … ерунда.

Рождество на планете Зайчики

Ванин страх

Не всегда крепко зажмуренные глаза и почти настоящее оружие под подушкой спасают от кошмара.

Увы, ученик седьмого класса Ваня Петров знал об этом не понаслышке — неискоренимый страх сидел в мозгах: оказаться запертым в салоне автомобиля, где висела неприятная духота, и висела она на замкнутой тишине. Всё это означало одно — никто не поможет. По позвоночнику бежал горячий пот, а сердце колотилось, как после четвёртого круга школьного стадиона — быстро, громко. В окружающей тишине по рёбрам и в горло: пусти, пусти, пусти!

Последние модели Храмиш 2125*, оборудованные внутренним режимом микроклимата с увлажнением, циркуляцией синтетического воздуха и любимого запаха, стали для жителей города отдушиной, спасением в адском пекле летних дней. Для всех, кроме Вани Петрова. Именно Храмишей он боялся — вернее, их внутреннего пространства. Клаустрофобия* звучала приговором для него и его мамы, ведь иного способа передвижения по городу уже двадцать лет не существовало. Один человек — один вид транспорта: с пяти до четырнадцати лет — велосипед или самокат, потом — автомобиль. Ваня мучился: когда садился в машину, режим микроклимата заклинивало. Вот сейчас в Храмише автоматически заблокирована дверь, и солнце превратило металл в жареный пепел, через окна обещая телу будущее куры-гриль. Дышать становилось тяжелее и невозможнее. Воздух вязкий, сухой, вонючий не лез в дыхательные пути, застревал в горле, закупоривал нос — и заполошное испуганное сердце пыталось выпрыгнуть и спрятаться в любой продуваемой щели: пусти, пусти, пусти. «Неужели опять?» — вместе с набухающей кровью веной на виске раздувался ужас. Ваня хватался за дверную ручку, за другую, дёргал, бил кулаком в окно. Под мышками расползлись мокрые пятна, лицо скрылось под потной плёнкой, щиплющей прыщи. На рубашке не осталось сухого места, невыносимо густо накрыло аурой футбольной раздевалки после длительной тренировки.

Он сидел на заднем сидении. Сквозь жар раскалённой изнутри машины, словно через пекло пожара перелез на пустующее место водителя и, всхлипывая, принялся оживлять этот железный бездумный гроб. Руль не крутился, гудок не шёл, аварийка не реагировала, электроника вышла из строя, педаль западала, коробка передач безвольно болталась. Ваня искал кнопку разблокировки, но раскалённый до кипения воздух мешал думать и двигаться. Кондиционер умер, окно не спускалось ни на щель. Это конец. Ваня закричал. Сейчас удушливая жара съест его тело, разум и душу. Все клетки организма, накаченные страхом, взорвались, изрыгнув магму наружу. Ваня сломался: он умер от жары и ужаса. Глупо? Глупо, но как есть. На финальной ноте отчаяния его швырнуло из сна в рассветный полумрак комнаты. Двоюродный брат на диване храпел громко, залихватски. В стену стучали сердитые соседи. Хорошо, что маму не разбудили, после смены на заводе она спала крепко. От крика запекло в горле; сев на кровать, Ваня посмотрел на краснеющее за окном небо. Волосы на голове всё ещё шевелились, а майка пахла унизительным страхом. Повторяющийся раз за разом сон пришёл за месяц до праздника Рождения Нового Мира. В этом году Ваня, наконец, увидит зиму и настоящую ёлку. Ваня уже три года копил деньги на полёт к мечте — с детским кошмаром самому справиться не вышло. Денег всё равно было мало, но двоюродный брат купил им с мамой билеты. Наверно, он очень богатый, его тридцатилетний двоюродный брат, прилетевший в гости из экспедиции на Проксима b*. Брат мог купить себе квартиру или сделать операцию на восстановление волос, которые у него выпали от облучения на той самой планете, но решил отправить единственных своих родственников за мечтой, космолётом до Зайчиков. Красивое название для планеты, правда? Это потому, что только там водятся дымчатые зайчики с чёрными кончиками ушей и розовыми носиками — даже в зоопарке не научились разводить таких. Ваня вздохнул: скоро, совсем скоро — может, страшный сон больше не успеет прийти до отлёта? На Землю давно не приходила зима, даже в Арктику — ряд экологических и климатических катастроф привели планету в печальное состояние вечного лета со слякотным намёком на весну и осень. Кругом стояла жара или, в лучшем случае, дождь — при нём хоть дышалось легче. На Экваторе жили в гидрокостюмах, на полюсах тоже, большие города теснились в средней полосе, где на три месяца в году снимали респираторы. Того, кто помнил зиму и трогал снег, на Земле давно нет в живых. Семьдесят лет назад ушлые космолётчики обнаружили снежную планету Зайчики и шустро её выкупили, пока Мировое правительство не передумало. Планета — чудо, полёт туда по карману лишь очень богатым людям, а на праздник Рождения Нового Мира очередь расписана на десять лет вперёд. Но Ваниному брату дали без очереди, потому что он ветеран космических войн и у него заслуги, даже медаль есть настоящая, не визуальная. Брат не любил ею хвастаться, но Ване показал: красивая, тёмно-синяя с золотыми буквами, из сплава с тем самым металлом — проксимом, который на осваиваемой планете нашли.

Чтобы окончательно прийти в себя, Ваня посмотрел на звёздное небо и в стотысячный раз представил, как это будет. Они с мамой вместе с пятьюдесятью девятью пассажирами взойдут на палубу космолёта. Четырнадцать дней проведут в полёте и выйдут на планете, сплошь укрытой снегом. Белым и пушистым, прохладным и хрустящим. Говорят, его можно есть — все от восторга едят, а некоторое несут в термосе в помещение, там он тает и его пьют! Не верится Ване, хотя очень хочется верить. Они прилетят в первый день двенадцатидневника, ещё никто до них не будет ходить вокруг Рождественской Ели и просить счастья. Их группа первая. Как только артефактные Куранты Нового Мира ударят первый раз, они пойдут со свечами вокруг дерева и будут просить об исполнении Личного Заветного Желания. Ваня попросит об избавлении от повторяющегося ночного ужаса. Не было ещё случая, чтобы желание у кого-то не исполнилось — недаром все туда стремятся, хоть и за бешеные деньги. А потом они отправятся обратно, потому что на следующий день прилетит новая группа. И так двенадцать дней до Ночи Рождества Нового Мира. Последний бой курантов самый могущественный, говорят — свет вокруг, радость и все плачут, а зайчики скачут. Мама сказала, что она тоже будет просить, чтобы Ваня машин не боялся, чтоб уж наверняка, ведь как ему иначе по городу передвигаться? Только Ваня ведь не о машине будет просить, а о снах. Или это одно и то же? Ладно, на месте разберутся.

Путешествие начинается

Большой серебристый космолёт IG-8* восхищал: отполированным боком сиял на солнце, соблазняя изнывающих от жары пассажиров обещанием прохлады и свежего воздуха — это не то, что грузовые или рейсовые звездолёты, ржавые телеги по межзвёздной перевозке.

Ваня глубоко вздохнул и тут же пожалел о своей опрометчивости — горячий воздух, обжигая, проскользнул в лёгкие. Маску он не надел: во-первых, предвкушая микроклимат салона, во-вторых, не переносил маски, тоже из-за сна, где маска возгоралась от жары прямо на лице. «Всё, — приказал себе, — ты летишь на планету Зайчики, и страха больше не будет, ведь праздник меньше, чем через месяц». Конечно, мама говорила надеть маску, но Ваня уже взрослый, сам решает, что носить. Двоюродный брат, правда, говорит, что он не слушается, потому что у него папы нет. Неужели, действительно, поэтому? Ваня вытер рукавом пот с лица и вздохнул — в его чемодане лежали необходимые зимой вещи: тёплая куртка на меху, вязаная шапка, ботинки меховые на толстой подошве и даже купленные мамой у бабушки возле аэропорта шарф с варежками. Всё вместе — эксклюзивные вещи по цене автомобиля БАС-504* только для путешествующих на планету Зайчики. Сейчас не верилось, что всё это можно будет на себя надеть.

Ваня огляделся вокруг и покрепче сжал мамину руку. Брат проводить их не смог, срочно вызвали на базу, велел Ване следить за мамой, чтобы её никто не обидел. Посадку объявили, досмотр прошли, документы и билеты проверили — значит, вокруг соседи на ближайшие двадцать девять дней. Разные, но у всех в глазах — ожидание, предвкушение, которые не спрятать: ещё бы, они сейчас счастливчики, им завидует весь мир — тот, который не увидит зиму. Лично Ваню так просто распирало от счастья, он даже улыбнулся, хотя думал, что не умеет.

У входа в открытых овальных дверях их встретили две стюардессы: молодые — моложе брата, одинаковые, в юбочках-шортиках и майках-бронежилетах. Корабль внутри сиял белизной. Долгожданный воздух кондиционеров с лёгким морским бризом — как в маминой машине — обдувал разгорячённое лицо. Мама повела в общую каюту, и они заняли места для взлёта. Потом их обещали покормить и провести экскурсию по кораблю. Рядом с Ваней три соседа, он их рассматривал с любопытством. Ближе всех — невероятно толстый мужчина лет сорока — Ваня сразу решил, что мечта у того — кушать много и худеть. Второй сосед — мечтательного вида сухонький дед из серии тайных миллиардеров, этакий современный Скрудж*. Третий сосед ввёл Ваню в ступор: он никогда таких не видел. Это был невысокий щуплый мужчина неопределённого возраста — наверняка, в детстве выглядел бледнокожим рыжеватым пацаном с веснушками по телу, с постоянно искусанными, исцарапанными ногами и руками, с долго заживающими вавками. Мужчину звали Стёпа. На редких засаленных волосах торчал кверху даже не хвостик, а штырёк из волос, смазанных чем-то жирным и закрученных толстыми, тоже рыжими, как и волосы, нитками. Под правым глазом у Стёпы переливался фиолетовый фингал. Одет мужчина был специфически: в мятые шорты-бриджи, в футболку с надписью «Я — герой», жилетку со множеством карманов, на исцарапанных руках болталось два браслета с шипами. Когда уселись в кресла, Стёпа достал из кармана Чупа-Чупс, нервно пальцами и зубами содрал фантик и с видимым облегчением запихнул леденец в рот. «Подозрительный тип, — решил Ваня. — Надо присмотреться» Мечта Стёпы могла оказаться абсолютно не тривиальной: от игрушечной машинки, как у мальчика в песочнице из далёкого детства, до жажды мирового господства. «Надеюсь, Рождественская Ель не все желания исполняет» — вздохнул Ваня.