Детство Безликой

—— Почему? Они ещё могут ворваться к нам… — За стеной раздаётся грубый удар чьего-то тела о стенку. Сила столь огромна, что всё помещение содрогается, с полок соскальзывают баночки со специями и заготовками, из полных кастрюль выплёскивается часть супов. Крик вмиг стихает… но в последние мгновения он звучал так истошно и боязно, что мне становится не по себе. — О Близнецы… сохраните нас…

— Ревнители явились на подмогу вашей страже, теперь у захватчиков нет и шанса… Я слышала голоса Денвера и Макко́льма, даже их двоих хватит против легиона. — Голос Гвин полнится благоговейным трепетом. Я решаю не спорить, а начать помогать, отталкивая в сторону мешок со свёклой. — При подмоге остальных из караула в ближайшее время от захватчиков не останется ничего.

Будто в подтверждение её слов, за стенами прошёл протяжный вой и массовый топот, захватчики пытаются бежать, бросая по пути оружие и раненых. Следом слышатся тяжёлые шаги и резкие удары. После каждого голосов становится всё меньше и меньше. Повторение неведомых мне слов, которые произносили северяне, перерастает в оскорбления и мольбы о помощи, но те утихают так же стремительно, как раздавались прежде приказы. Хохот, искажённый сталью, проносится всё ближе и ближе, в какой-то момент останавливаясь прямо напротив нашей двери. В щели виднеются покрытые кровью стальные ботинки и покачивающееся лезвие меча, на котором блестит свежая кровь. От хохота веет истинным наслаждением своим делом. Смеяться над смертью… Разве это правильно? Правильно. Я лишь ускоряю свои действия, всем телом ударяя по деревянным столам и отталкивая их в стороны. Ещё немного, и мы выберемся отсюда… ещё чуть-чуть...

— Дядя Денвер! Мы здесь! Мы живы! — кричит Гвин, отбрасывая мешок с картофелинами. Главным препятствием остается огромный перевернутый стол, который мы с великим усилием перевернули, прислонив к двери. Я киваю на две ножки. Гвин берет одну из них и, оперевшись о край, начинает тянуть на себя. Совместными усилиями нам удается опрокинуть его назад и оттащить в сторону, сильно расшумевшись. — Здесь я и Лиз!

Воины за спиной останавливаются и замирают. Секунда, и что-то тяжелое со всей силы бьет в дверь. Ещё секунда, и удар повторяется. Дверь истомно трещит и гнется, но не поддается ударам. Оставшиеся мешки и стулья мешаются, но силы оттащить еще и их у нас нет. Ноги страшно болят, руки тоже, в голове — свита мыслей. Переживания за отца, встреча с демоном и убийство… всё сплетается. Я просто хочу отдохнуть… уснуть в кровати. Но в то же время в душе пылает пламя. Пламя справедливой кары для налётчиков. Тем временем Денвер продолжает силой выламывать дверь. На пятый удар доски лопаются, и щепки разлетаются в разные стороны. Показываются окровавленные перья моргншетрна, покрытые яркими изумрудными змеями. Окончательно расшатав дверь, Ревнитель на секунду отходит и разламывает остатки баррикады ударом колена, освещая помещение ярким светом ламп.

К нам врываются сразу трое Ревнителей. Они оглядываются в поисках врагов, но находят лишь мой слегка взволнованный взгляд и объятия Гвин. Девушка мгновенно бросается им навстречу, прижимается к красным от крови доспехам, не обращая на это никакого внимания, и начинает что-то весело щебетать. Все воины как один похожи на Годрика, с той лишь разницей, что не имели ни черепов, ни надписей на броне. Вместо этого их доспехи украшены стальными шипами, небольшими вкраплениями золота в форме родовых гербов, религиозными символами и девизами собственных семейств. За их спинами болтаются накидки с символикой Ревнителей, которые успели отчего-то подгореть и покрыться чёрной коркой крови. У каждого из трёх мужчин — разное оружие, возможно, чтобы показать различия в собственных методах. У самого первого, ворвавшегося к нам в комнату и которого обнимает Гвин, в руках мрачно блестел серебряный пернач, на рукоятке которого — украшения из демонической чешуи. На перьях сияют небольшие крючки, на них болтаются остатки человеческой кожи и плоти. Раны от ударов такого оружия оставались просто ужасающими. У второго, стоящего в проходе, опускается к земле двуручный стальной клинок, гарду которого заменяли два отлитых золотом клыка, а лезвие причудливо извивалось, словно длинный змеиный язык. Последний прикрывает спину своим товарищам: у него огромный щит и короткий меч, но увидеть их полностью я не могу. Подбежав ближе, второй Ревнитель тут же подхватывает меня с пола, прижимая к себе одной рукой, а второй продолжая держать наготове свой клинок. Взгляд его тёмно-зелёных глаз, которые я вижу сквозь узкие прорези в кавалерийском шлеме, останавливается сначала на трупах слуг, а после расширяется, видя обескровленное, но растерзанное тело юноши. Я аккуратно отбрасываю от себя стилет, решая, что сегодня он мне уже не понадобится.

— Юная госпожа! — Ревнитель, которого я мысленно нарекаю Денвером, в свою очередь берёт на руки Гвин, начиная так же осматривать помещение. Его голос очень грубый и прокуренный, как у бывалых торговцев или моряков. Они часто приезжали к нам в имение и всегда рассказывали интереснейшие байки. На мгновение, в огне камина, я вижу в прорезях шлема ужасный шрам, полностью перекрывающий всё лицо. Неуютно ежась, я стараюсь выбросить его из головы.

— Так вот почему эти ублюдки сражались кухонными ножами… Хорошая работа, Гвин. Твоя храбрость спасла жизни многим, — коротко говорит щитоносец, оглядываясь назад. У него самый молодой и бойкий голос, но в нём читается странная жестокость и усталость. Спустя секунды он отворачивается.

— Тот, кто одолел его, вовсе не Годрикова внучка… — замечает мой Ревнитель. Кончиком лезвия своего меча он останавливается ровно на месте, где я убила юношу. Его взгляд падает на меня, наполняясь странным, потусторонним свечением. Таким же, что и у Годрика, но куда слабее… Мои глаза пылают янтарем, сплетаясь воедино со свечением Ревнителя. Секунда, тот отводит взгляд. Во мне просыпается страх… Он мог увидеть демона? Мог признать меня еретичкой? Неизвестно, но хват стал твёрже. Я беспокойно шепчу молитву, надеясь, что всё обойдётся. — Храни нас Близнецы… Годрик был прав, братья, в ней есть… след Их сотворения. Что-то забрало его кровь, ведь так, юная Рихтер? Это не молитва Близнецов… но что-то очень могущественное. Похоже на то, что практикуют Чтецы о Смерти.

— Нет-нет… это Они рассказали мне о ней. Я… сделала что-то не так? — Я пытаюсь как можно сильнее держать голос ровным. Чтецы о Смерти? Может, ко мне обращалась их Мать? Эти мысли успокаивают… но вот пристальные взгляды окружающих меня воинов заставляют сердце прятаться в пятки. Мгновение… и даже мечник со щитом оборачивается, чтобы окинуть меня взглядом.

— Нет, ты упокоила его так, как требует Их воля. Только вот немногие поступают так, даже среди жрецов или даже самих Чтецов… Даже удивительно, что из всех молитв они ниспослали тебе именно песнь служителей Смерти. Атилла, всё чисто, мы можем выдвигаться?

— Да, брат Денвер, они все мертвы. Малькольм, можешь убирать клинок, я пойду первым. Потери среди стражи отсутствуют, только ранения. Гостям не повезло, пять мертвецов, и это только те, которых мы нашли… Ещё троих наши братья пытаются спасти в главном зале. Возможно, зря. Только тратим на них силы лерий, — отвечает названный Атиллой Ревнитель с мечом и щитом, отступая с прохода и позволяя вынести нас из кухни. Малькольм ловко закидывает за спину свой меч и помещает его в кожаные ножны, каким-то образом умудрившись сделать это быстрее, чем я смогла рассмотреть остальное лезвие меча.

— Моя семья жива? — спрашиваю я у своего Ревнителя. Тот спустя несколько секунд кивает, словно о чём-то задумавшись. Я ощущаю, как от него в разные стороны расходятся волны очищающей энергии. Почему-то… мне от них не по себе, я начинаю чувствовать сильную усталость и сонливость. Гвин, наоборот, в присутствии Малькольма словно расцвела. Со мной опять что-то не так?… — Спасибо, что помогли нам.

— Это долг Ревнителей, — коротко отвечает мне Атилла.

— Мы не вправе оставаться в стороне, особенно после того, как ваша семья приняла наш караул с распростертыми объятиями и согласилась помочь Годрику, — добавляет Малькольм, бодро перепрыгивая через сложенные трупы северян. — Мы могли бы и вовсе предотвратить эту резню, если бы оказались прозорливее. Наш Орден должен просить у вас прощения за то, что навлекли беду на родовое имение Рихтер. Это северяне, они следовали за нами вплоть от Слез Империи, наша ошибка, что мы поверили в их отступление.

— Годрик был прав, Северные Соколы слишком упрямы, чтобы отступить, нам нельзя здесь долго останавливаться, — отвечает ему Денвер, прикрывая второй рукой тело Гвин, хотя никакой опасности вокруг и не было. — Думаю, стоит отправляться прямо сейчас, пока по нашей вине не погибло еще больше невинных имперцев. На севере я обязательно окроплю свое оружие их кровью, да простят меня Близнецы за жажду чужих смертей.

— Пусть наши лерии и перфекты сначала помогут раненым… Нужно собрать всех легатов и обсудить это с магистром. Где Кадис, Агат и Генрих? — Отзывается Малькольм. Впереди нас резко выступает, прежде прикрывавший тыл, Атилла, уверенно бросаясь вперед рывками и оглядывая углы. Слаженность работы Ревнителей радовала мне глаз. Создавалось ощущение, что они могли читать мысли друг друга.

— Годрик направил их в левую часть имения. Думаю, они уже закончили, магия Агат должна была в кратчайшие сроки покончить с этими мерзавцами. — Малькольм продолжает прыгать, быстро минуя ступени лестницы, его вторая рука расслабленно крутит небольшой ножик, взятый с голенища. Я с интересом рассматриваю его гравировку, про себя прочитывая написанные на стали клятвы и одну молитву. — Хотя та северная лерия нас неплохо потрепала… видели эти символы? Они похожи на…

— Не при детях, — грубо прерывает его Атилла. Малькольм лишь жмет плечами.

— Должна была, если наша пылкая леди вообще решилась использовать свою силу против таких-то оборванцев. Они того не стоят, а вокруг слишком много мирных, они могли пострадать от ее колдовства. Ты же знаешь, она лишь недавно потратила на новый путь множество энергии, вряд ли ей хватает власти контролировать каждое заклинание, — возражает Денвер, начиная нагонять нас. Ревнитель остался позади, отдавая приказы стражам.

— Доберемся до Годрика и узнаем, нет смысла гадать, — обрывает разговор Атилла, резким ударом клинка отрубая руку внезапно выбежавшему северянину, который попытался, отчаянно и тщетно, атаковать его с помощью кухонного ножа. Рухнув на колени, мужчина истошно кричит, пытаясь перекрыть рану второй рукой, но последующий взмах лезвия почти что срубает ему голову. Тело падает у ног Малькольма, забрызгивая лестницу свежей кровью. Атилла сплевывает. — Крысе — крысиная смерть…

Мое сердце даже не успело екнуть, а северянин уже оказался мертвым… Его тело скользит возле ног Ревнителя и скатывается вниз, но никто даже не обращает на него внимания. Троица продолжает идти наверх. Я тоже решаю не придавать этому значения, раз остальным все равно на его гибель. Поспешно оглядываясь, я уже готова ужасаться тому, что свершилось в нашем имении. Но, к счастью, оно почти не пострадало, трупы остались только на первом этаже и в основном именно тела налетчиков, но не гостей. На втором этаже тоже… лишь несколько мертвых слуг встречаются нам по пути, что, бесспорно, чуть огорчает, но я ожидала куда больших разрушений. Вокруг нет ни разрухи, ни пожара… Все далеко не так плохо, как того можно было ожидать. И я искренне счастлива, что все обошлось столь бескровно и безболезненно для нашей семьи, гостей и даже стражи. Главное, чтобы все действительно обошлось… В другой части поместья, возможно, до сих пор протекает ожесточенная борьба, а может, все уже давно закончилось. Узнать это я пока не могу, но, учитывая, как быстро двигаются Ревнители, то до кабинета отца нам добираться осталось недолго. Прошло меньше пяти минут, как мы уже стоим около дверей, под почтенным взглядом двух стражников, хранящих покой Тиера. Около дверей лежат четыре убитых ударами в горло налетчика. Открывшаяся дверь позволяет мне увидеть испуганное лицо матери и хмурый взгляд отца, который, оглянувшись, расплывается в улыбке, видя меня целой и живой.

— Лиз, о Близнецы… Мои молитвы были услышаны. Я так счастлив, что ты жива и что они не тронули вас. Мы с твоей матерью не простили бы себе твоей смерти, — Отец бросается ко мне, забирая с рук Малькольма, который отдает отцу честь, чуть кланяясь. Денвер ставит Гвин на пол, так же кланяясь. Аттила вновь остается снаружи, негромко переговариваясь с стражниками. Но что-то мне подсказывает, что он не отдал бы чести и не поклонился бы Тиеру. От него веет мрачной отстраненностью и неким презрением к окружающим, за исключением своих боевых братьев.

— Обязан доложить вам, господин Тиер, что ваша дочь проявила сегодня невиданную храбрость относительно врага, сделав их нападение столь несостоятельным и отчаянным. Можно даже сказать, жалким, — Малькольм кладет свою тяжелую перчатку мне на плечо. Родители поднимают на него странный, чуть предупреждающий взгляд. Гвин подошла ко мне, не найдя в помещении Годрика или кого-то другого из Ревнителей, отчего-то отстраняясь от Денвера в мою пользу. Я продолжаю жаться к отцу, обнимая его и пытаясь успокоиться в его теплых руках. Тем не менее, похвала от Малькольма согревает меня еще сильнее. Меня хвалит сам Ревнитель! И не рядовой рекрут… а приближенный самого Годрика!

— Вместе с моей юной госпожой Гвин Грау они отрезали нападавших от оружия и предотвратили отравление аристократии. Ее руками был убит и отпет, пусть и по странным канонам Чтецов, один из нападавших. — Малькольм делает еле заметный акцент на названии ордена. — Это великий подвиг для столь юной девушки. Ее храбростью, самоотверженностью и, к добру или худу, жестокостью, потери оказались столь ничтожны. По ее словам, Близнецы послали ей неопознанную мною песнь, очистив совесть и превознося душу мертвого в их обитель. Подумайте над словами нашего магистра… Кажется, сегодня они сделали свой выбор и показали истинно верный путь. Не упустите его, во имя ее жизни.

— Моя дочь убила взрослого юношу…

Слегка испуганно шепчет Сессиль, глядя на меня. Ее взгляд кажется мне разочарованным, почти что потерянным. Все выглядит так, будто теперь она уже не знает, что думать и говорить обо мне. На секунду это пугает меня до глубины души. Я ослабила свою хватку, думая, что совершила очередную ошибку, разочаровала свою семью, но отец обнимает меня лишь сильнее. Но это не помогает так, как должно. Моя родная мать… она опять не гордится мною, она опять выглядит разочарованной. Не может быть… я ведь сделала все правильно, так, как сделал бы любой, кто хочет сохранить свой дом! В чем же опять… я ошиблась?

— Благодаря тебе, Малькольм, это благие вести для нас. Годрик сейчас находится вместе с остальным караулом, помогает раненым, думаю, он был бы рад увидеть вас в живых и с столь добрыми известиями, — Тиер поднимается с колен, глядя на Гвин. Во взгляде отца появляется живой интерес, который я могла видеть в моменты, когда он вчитывался в особенно интересную депешу. Возможно, в Гвин он видит нечто, чего я не могу заметить. — Думаю, в этом есть и твоя заслуга, да? Приветствую, я Тиер, отец Лиз. Добро пожаловать в наше имение, Гвин. Думаю, тебе уже сообщили, что некоторое время ты будешь жить здесь?

— Доложили, сэр. Знайте, мне не пришлось уговаривать Лиз, господин Рихтер, она была готова защищать свой дом, свою семью и саму себя. Я слышала, что Ревнители собираются сегодня покидать поместье, могу я… проследовать с дядей Денвером к девушке, чтобы попрощаться? — Гвин кланяется, ведя себя на удивление учтиво и высокопарно. Я не могу сдержать улыбку, осознавая, что, подобно мне, она тоже может так резко менять свое поведение, правда, в абсолютно противоположном направлении.

— Вы проведете ее? — Обращается мой отец к Ревнителям. Те мгновенно кивают, не потратив и секунды на размышление.

— Эти оборванцы ничего не смогут сделать, даже если их ещё не уничтожили, во что мне, признаться, верится с трудом, — отвечает Денвер. — Мы сделаем всё, чтобы доставить госпожу Гвин в целости и сохранности, не беспокойтесь.

— Тогда, конечно, Гвин, ты можешь проследовать к дедушке. Надеюсь, ты не сильно злишься, что Годрик решил оставить тебя у нас. Это исключительно ради твоей безопасности, — Тиер не перестает поглаживать мою спину, пытаясь успокоить. Дрожь действительно проходит, несмотря на то, что в душе появились новые страхи и опасения.

— Нет, уже не злюсь, я рада, что останусь здесь, — Гвин улыбается, подходя к Маккольму, который убирает кинжал обратно в ножны. — Я скоро вернусь, Лиз. До встречи, господин и госпожа Тиер!

— Хорошего пути… — удается мне выдавить из себя, прежде чем странный поток превращает мои слова в набор звуков. Ревнители удаляются… в комнате становится тихо. Очень тихо.

Глава 10

Я осталась наедине с семьей, впервые за долгое, очень долгое время… казалось, что только подобное событие и могло заставить нас собраться воедино, но счастье по поводу моего спасения весьма быстро сменилось всепоглощающей тишиной, тихими вздохами матери и застывшим отцом, глядящим в никуда. Поднявшись с колен, он отошел от меня, облокотившись на стол и тяжело вздыхая. Его пальцы беспокойно ударяли об окропленные кровью брюки, одна из рук, как оказалось, была туго перебинтована, но продолжала кровоточить, окрашивая льняные бинты в алый цвет. Я аккуратно подошла ближе, пытаясь завести столь желанный разговор, но опасаясь его даже сильнее, чем недавнего боя. Мне было так сложно понять, о чем же именно думает отец, насколько именно он ошарашен тем, что произошло, и как теперь относится ко мне. Возможно, я правда совершила какую-то ошибку. В воздухе повисло странное напряжение, я бросала взгляды на мать, но та боялась встречаться со мной глазами, словно переживая о том, что увидит в них нечто новое, неведомое и ужасное, то, что видела вот мне Гвин. И это страшило ее, Сессиль даже не обняла меня, до сих пор стоя около стены, чуть дрожа и сжимая длинные пальцы с блестящими на них кольцами. Что теперь, ведь я точно знала, что опасения матери подтвердились, и что догадки оказались правдой. Так что теперь она будет думать? Как теперь отнесется к своей собственной дочери? И изменит ли вообще своего отношения… Боясь того, что я смогу понять мысли Сессиль и ужаснуться ими, я пыталась разглядеть облик отца, но лицо Тиера не выражало никаких лишних эмоций, оставаясь чуть бледным после недавнего боя, хмурым и усталым.

— Все же, я сделала что-то не так, да? П-простите…

Вновь спросила я, подумав, что при посторонних они попросту не хотели отчитывать меня и еще сильнее портить репутацию, которая после этого дня точно не станет лучше. К горлу подступил ком, на глазах выступили слезы, которые казалось вот-вот покинули меня, но оказывается, день еще мог стать для хуже. Начав всхлипывать, я опустила голову, пытаясь не дрожать. Ноги предательски начали подгибаться, вот-вот готовые уронить меня на пол. Отчаянно держа себя в руках, я отступила в сторону, не зная, в чем же совершила ошибку, и что теперь… что теперь мне вообще стоило делать.

— Годрик вновь оказался прав, дорогая, думаю, ты и сама это видишь. Нужно было послушать его еще давным-давно.

Отец опустился рядом со мной, позволяя прижаться к нему, тем самым оставшись на ногах. Обняв его, я пыталась сдержать слезы, попутно догадываясь, в чем же именно я ошиблась, что сделала не так и почему вновь оказалась виноватой. В чем? Если я… спасла многих, даже Ревнители сказали, что это моя заслуга. Неужели, даже после такого я лишь разочаровала своих родителей? Но тогда… что вообще нужно сделать, чтобы наконец получить их признание, а не отрешённость и боль.

— Ты молодец, просто… нам с твоей матерью тяжело признать то, что Они выбрали твою судьбу за тебя. Мы знаем, что такое война, что такое священное бдение… Поверь, мы просто хотели, чтобы ты жила счастлива.

— Но я же никогда не могла стать как вы… Я хочу быть как Годрик, как Гвин… Я люблю вас… но… но…

Отец тяжело вздохнул, поглаживая меня по спине и словно сам пытаясь сдержать слезы. Внезапно, я услышала как тихо плачет Сессиль, делая к нам нерешительные, робкие шаги, такие же, как я пыталась делать навстречу отцу. Опустившись рядом, ее пальцы обняли меня со спины, прижимая к себе и поглаживая слипшиеся от крови волосы. Горячее дыхание ударило в спину, приятно согревая после ледяных доспехов Маккольма и стылой крови на них.

— Все хорошо, Лиз, прости меня… Прости пожалуйста. Это моя вина, я надеялась, что Они ошиблись, я молилась, чтобы они оставили тебе в покое… дали счастливую, мирную жизнь, которой ты достойна. Я начала сомневаться в Близнецах, а поплатилась за это ты…

Сессиль стояла на коленях, прижимая меня к себе и ногтями расчесывая волосы, которые никак не хотели выпрямляться. Впервые за все эти годы, за ее маской спокойствия я оказалась достойна увидеть эмоции и ту слабость, которую ощущала в самой себе на протяжении долгих молчаливых лет. Такие искренние переживания… Мое сердце замерло, пытаясь понять то, через что прошла мать, ведь я никогда задумывался, какого это быть на ее месте. И сейчас она казалась даже еще более потерянной, чем я, нервно поглаживая спину, словно опасаясь, что делает это в последний раз. Никогда… она не вела себя со мной так искренне, так желанно и бережливо, впервые с рождения я ощутила ее тепло. Наконец-то я видела, что действительно была ее дочерью, которая могла рассчитывать на любовь, поддержку и тепло, которые всю жизнь скрывали от меня за такими же масками, которые стала носить и я сама. Наконец-то… мне было даровано право ощущать теплющуюся в душе матери любовь, которая шла только ко мне, не разделенная между братьями, ни забытая за ложными эмоциями и монотонными молитвами, не брошенная во имя… моих чувств. Открытая, острая, болезненно колющая своей искренностью и запоздалостью, но живая материнская любовь.

— Конечно… Мы тоже тебя любим, чтобы не случилось, где бы ты не оказалась и кем бы не стала, ты всегда останешься нашей дочерью. Надеюсь, ты сможешь поверить в это… после всего, на что я обрекла тебя, в надежде спасти от Них.

— Правда?

Я повернулась к ней, глядя, как в некогда бездушных глазах сейчас билась боль, смешанная с горькими слезами раскаяния, которые молили о моем прощении. Я впервые видела, чтобы ее лицо находилось в такой болезненной слабости и жгучей печали как сейчас, даже когда я рассказала ей о кошмарах, даже в самые тяжелые дни моего раннего детства… она всегда пыталась сохранить лицо, казаться спокойной, властной и сильной. Только сейчас, я начала понимать почему, видя как плохо ей может быть… как больно и сложно, я впервые почувствовала благодарность, что я не видела этого кошмара в детстве, не винила себя в ее слезах и бьющей по телу дрожи. Она вела себя холодно, но лишь для того чтобы не заставлять меня чувствовать себя еще хуже… Для детского разума то было открытием, и пусть можно было найти это объяснение куда раньше, я была рада, что наконец-то, спутанный узел непонимания и злости что душил мне сердце, стал сгорать.

— Конечно правда, Лиз… уже сегодня, ты доказала нам, что способна за себя постоять.

Тиер аккуратно поднялся, улыбаясь мне. Сессиль продолжала обнимать меня, а я в ответ, впервые за всю жизнь, получила искренние, материнские чувства, что приятным теплом разбегались по телу, наконец лишая тела того порочного, почти что вечного холода, что плотно закрепился в моей душе и казалось, никогда не уйдет, продолжив захватывать мысли мрачными, тяжелыми отголосками детского страдания. Я чувствовала биение сердца Сессиль, каждый ее вздох… и ощущала, как они отзываются во мне, призывая сильнее прижаться к матери. День клонился к концу… Но казалось, что он только начинался в своем истинном, нагом обличии. Произошло столь многое, и одновременно с тем так мало, что я уже даже не знала, чего ждать дальше, и будет ли дальше хоть что-то.

— Я постараюсь найти вам лучшего тренера, а пока, вызову столичных теоретиков, они начнут ваше обучение азам военного дела, познакомят с множеством вещей. Но имей ввиду, Лиз, твои особенности слишком специфичны, и потому… тебе придется выкладываться на полную, если хочешь достойного результата.