Детство Безликой

Бегло шепчет мне Гвин, намеренно коверкая некоторые слова и незаметно кивая на оставленную позади тумбочку. Я замешкалась, видя, как в глазах юноши идет беспокойная, сбивающая меня с толку борьба. Что-то мешает ему просто напасть на нас… он не хочет своими руками убивать детей, он страшится этого. А значит, мы имеем внезапное преимущество, которое нужно незамедлительно реализовать. И вовсе не в бегстве, а в нападении. Более того, план Гвин означает, что она рискует ради наших жизней, но я не могу принять от нее этой жертвы. Она не будет страдать и биться, пока я отступаю лишь для того, чтобы ударить в спину. Это и мой бой тоже, я хочу встретить судьбу лицом к лицу.

— Нет, нападаем. Он растерян, все пошло не по плану… нужно действовать. Сейчас дай мне решить нашу судьбу, хорошо?

Юноша начинает что-то кричать на неизвестном мне языке, жестикулируя свободной рукой, и указывая мечом из стороны в сторону, при этом, абсолютно не держа какой-либо обороны. Даже я понимаю это, глядя, как беззащитно его сердце и торс, шея и горло. Гвин тоже останавливается, заканчивая свои попытки двигаться так, чтобы напрыгнуть на него. Словно видя тоже самое, что и я, она обдумывает мои слова. Мне остается только надеятся, что она признает мою правоту. Гвин попросту обязна видеть тоже, что и я. Мы затихаем, наши тела напрягаются и замирают, кажется, это слегка расслабляет юношу и даже успокаивает его. И делает шаг вперед, нам на встречу, по-прежнему держа клинок вниз лезвием. Роковая ошибка. Шепот, который великодушно подарил мне слова молитвы, вновь звнит средь мыслей, призывая к незамедлительной, беспощадной атаке. Близнецы, это Они шепчут мне, они зовут, они ставят свой кроваво-златый крест над его жизнью, все решено, все уже решено… Сердце истомно ноет от ожидания, а руки сводит в легкой судороге, но я не роняю свой клинок. Нужно подождать Гвин… я не умею сражаться, не в моих силах бросаться вперед. Нужно сдерживать Их волю, направлять ее туда, где она будет полезна.

— Хорошо, тогда я попытаюсь атаковать его справа, а ты слева. Если что… бей куда видишь, только не слишком глубоко, чтобы нож не застрял. На счет три. Раз… два… три.

Три… Три… Слова отражаются в сознании, но я подчиняю своему телу волю, беспрекословно исполняя приказ. Мы одновременно бросаемся вперед. Юноша делает шаг назад, выглядит ошеломленным. Но все же, он не просто слуга, а настоящий воин, по крайней мере, обученный головорез, поэтому выученные во время обучения рефлексы дают о себе знать. Его клинок резко поднимается навстречу удара Гвин, но та, к моему счастью, все же успевает подставить под удар юноши свой кухонный нож. Только чудом он смог задержать клинок, не дав ему разорвать плечо Гвин на кровавые лоскуты. Эта сцена мелькает в моем сознании лишь на мгновение, но все же поражает и ужасает. Слышится ужасающий скрежет, который пронзает мою душу и тело парализующим, проникновенным холодом. На одну-единственную секунду он полностью заглушает все звуки вокруг. На землю сыплются яркие искры. В ноже Гвин остается глубокая засечка, уходящая в сталь на несколько сантиметров, почти раскалывая лезвие надвое. Сама Гвин скользит по крови, вот-вот норовя упасть на спину, но, оперевшись о поваленную мебель, в итоге остается стоять на ногах, готовясь к ответному удару, которого уже не последовало. Его тело открыто и совершенно незащищенно. Близнецы ликуют и алчут жатвы. Лезвие направляется к свежей плоти, их воля исполняется моими руками. Как и было предрешено.

Я никогда прежде не испытывала чувств острее, чем в тот миг. Мне казалось, что перед глазами проносится вся прошлая жизнь, полная скуки и одиночества, но такая, в которой было место теплу и редкому счастью. Они были готовы раствориться в вечности вместе со мной, если бы я сложила голову в этом бою и отправилась в глубины тьмы. Руки не дрожат, лишь пальцы беспокойно обхватывают рукоять, никак не в силах найти для себя место. Я раз за разом, не зная, что делать, проворачиваю лезвие ножа, делая удар только опаснее и больнее. В сознании не сразу всплывает то, как я с разбега прыгаю на юношу, грубо ударяюсь ему в бок головой, сбиваю с ног и тут же, незамедлительно и хаотично, начинаю пронзать его тело, вгоняя лезвие в живую плоть. Ощущать, как мои руки покрываются быстро бегущей кровью, струящейся из рваных, неровных отверстий, которыми я исполосовала дрожащее мясо, было до омерзения и ужаса приятно. Уже не рассчитывая убить его за один удар, но со стальной уверенностью закончить дело и довести то, что я начала, до конца, я продолжаю остервенело ударять вновь и вновь, вновь и вновь, слыша, как сознание заполняется смехом, несравнимым ни с чем, что я слышала прежде. Смехом жестоким и властным. Смехом победителя. Юноша истошно кричит от агонии, роняя клинок на землю рядом с собой. Боль, такая истинная и живая, я ощущаю ее в каждом хаотичном движении крови, в бездумной пляске умирающего тела. Нестерпимая боль и шок юноши не проходят, разум пылает, пытаясь обуздать собственное тело, подчинить его своей воле вновь и остановить это. Борьба с собой дает ему шанс. Рукой северянин попытался скинуть меня с себя, но я замечаю это и резко провожу лезвием ножа в бок, вырывая его из плоти и оставляя на боку длинный, ужасающе неровный порез, из которого начинают вываливаться комья мяса. Взметнув лезвие вверх, я вгоняю свое оружие почти по самую рукоять, раздирая его плечо и руку до связок, поливая кровью все вокруг и не замечая того, с какой прежде невиданной жестокостью вспарываю несчастное тело. Игнорируя брызги крови, которые покрывают собой мою разгоряченную кожу, медленно скатываясь по ней, не слыша криков, стонов, не видя ничего, кроме светлого пламени печи за моей спиной, я продолжаю свой нечеловеческий бой… Уже ставший жуткой казнью. На языке игриво пляшет противный, солоноватый вкус, имеющий горький оттенок грязи. Его вязкость вынуждает меня скривиться, еще сильнее возненавидев тело под собой, в котором я уже не вижу никаких человеческих черт. Я не хотела глотать его кровь, брезгуя и испытывая на окраинах разума отвращение, но несколько раз все же приходилось, что лишь укрепляло мою ненависть к этому ужасному и дикому вкусу, который я не желала больше никогда ощущать. Но даже после всего этого, он еще остается жив… В сознании не остается никаких собственных мыслей, в нем ютятся только животные инстинкты, столь жестокие и беспощадные, что в душе не отзывается ни его жалобный, почти что детский плач, ни попытки Гвин образумить меня. Я раз за разом, не останавливаясь ни на секунду, ударяю вновь и вновь, дохожу в своем бешеном гневе до горла, и лишь когда последние, тщетные движения юноши останавливаются, я роняю из объятых тремором пальцев кухонный нож, ощущая, как в горлу подкатывает тошнота и отвращение к тому, что осталось от человека, прежде лежащего подо мной. Хохот богов стихает, я остаюсь одна перед ним. Жар в печи гаснет перед моим холодным потом. Все закончилось, я победила.

Его глаза закатились, обнажая ту часть зрачка, что я никогда не видела прежде. Мелкие, пронзающие все и вся алые нити, что держат глаза на своем месте, уже не источали никаких надежд, что человек окажется живым, но хотя бы дают мне понять, что все наконец закончилось. Внезапно его мертвые глаза опускаются к полу, заставив меня испуганно попятиться назад, чуть было не падая на колени от скользкой крови. В карих глазах блуждают страх и стыд, смешанные с бессильным гневом. Даже умирая, он не мог поверить в то, что его убивает молодая девушка, вооруженная лишь кухонным ножом. Лицо юноши кривится в гримасе боли. На бледную кожу ног и ступней, с моих дрожащих губ и носа капает горячая кровь. Она оставляет длинные следы и рисует свои узоры на его бездыханном теле. В ужасе отпрянув от трупа, я начинаю дико трясти руками, пытаясь стряхнуть с них застоявшуюся и уже свежую кровь, но в итоге не могу. Мне удается лишь размазать ее по коже. Мой взгляд словно прикован к телу, я не хочу видеть то, что сотворила с ним, но не могу отвести взгляда от чарующих ран.

Горло кажется разорванным, будто диким животным. Клочья плоти валяются вокруг, словно кусочки некогда единого пазла. Из широкой раны на грудь и запрокинутую голову текут ручьи крови. Она подбирается к раскрытому рту юноши, окрашивая зубы в алый цвет. Но куда хуже ситуация обстоит именно в районе бока. Я могла поклясться, дать клятву на всех святых Империи, что не рвала его так отчаянно, но итог говорит сам за себя… Сознание, постепенно приходящее в себя, вновь рисует в воспоминаниях мои собственные движения и удары, и я… не могу отрицать того, что по правде совершила. Мне остается лишь ощущать, как к глазам подбираются горькие слезы. Мясо вываливается из соединенных единой сетью ран. Связки, части кишок, мышцы и чистая плоть разлагаются зловонной кучей напротив горящих углей камина, освещающих эту картину. Среди еще бьющихся в агонии мышц, что болезненно сокращаются, испуская из себя последнюю жизнь, я вижу отчетливый белый цвет костей, которые выступают из-под неспешно текущей на пол плоти. Они в идеальном состоянии, не имеют никаких трещин, лишь следы от лезвия. Я и вправду добралась до них… ножом распотрошила его, даже не помня этого. Я полностью забыла это под смехом своих богов. Я смогла сделать это, сама не заметив того, как из человека превратилась в зверя, принеся ему не просто смерть, а уничтожив, истребив сущность и плоть, осквернив их так, как порой не измывались даже над пленными.

— Я… нет… не хотела…

Рухнув обратно на колени, став перед ним, я почти ломаю свои руки, липкие от грязи и крови. По алым щекам льются светлые слезы, которые стараются смыть грязь греха, но в итоге лишь размывают ее, превращаясь в неотъемлемую часть моего бремени. Спустя несколько секунд слезы и вовсе растворяются в крови, не в силах мне помочь. Прерывистые, нервные вздохи граничат с протяжным плачем, что вырывается из потрясенной тяжестью свершившегося души. Я не могу смириться с тем, что сотворила, это кажется мне не просто ужасным итогом своего выбора; мне не удается сослаться на случайность или вынужденную меру. Я четко ощущаю, как в душе отмирает мой разум, как я погружаюсь в вязкий океан тьмы, пожирающий мою душу, гневливо уничтожающий в ней свет и оставляющий лишь безумие и гнев, терзающие меня в момент битвы. Голова раскалывается, я слышу собственный безумный шепот, граничащий с причитаниями. Мне кажется, что я теряю человеческий облик, поддаваясь жестокости зверей и их дикости. Ведь человек не мог совершить такого, не мог принести столько ненужной боли представителю своего же вида. Он был таким же, как я, и я… я не оставила от него ничего, просто кучу плоти, которая уже не имеет ничего общего с людьми. Задыхаясь от слез, от боли, от осознания того, что сотворила, я падаю на бок, болезненно извиваясь в конвульсиях. Мне кажется, что кровь вокруг медленно обволакивает меня, словно пытается поглотить. Я слышу в ней его жалобные вопли, которые игнорировала в своей святой ярости, его молитвы своим богам, которые не спасли его. Это все проходит мимо меня с такой скоростью, что я не успеваю даже понять, принадлежат ли эти воспоминания ему или мне. Мысли в сознании умирают, и тогда мой кошмар, мучавший меня долгие месяцы… впервые оборачивается мне на пользу. Ведь, закрыв покрасневшие от слез глаза, уже не в силах держать их открытыми, я вновь вижу те бескрайние поля мертвецов и один особенный труп — тело этого юноши, лежащее втоптанным в землю. Но что важнее… пытаясь вырваться из этого порочного мира, я слышу совершенно новые слова, витающие среди обескровленных, убиенных тел. Слова песен текут сквозь уста каждого мертвеца моего кошмара. Текст, протяжный, глухой, — это была не что иное, как молитвенная песнь, соединяющая в себе бескрайние, блуждающие среди могил души. Она дарит им умиротворение и покой, которые они не смогли найти в битве и смерти. Я не знаю, кто наставляет меня в эти секунды, не обращаю никакого внимания на то, что, возможно, меня пытаются совратить в ересь демоны, что этот шепот принадлежит владыкам, что, быть может, это нечто иное, порочное и грязное. Я ощущаю, как душа погружается в безумие и как стремительно рушится мой разум, видя то, что мною было сотворено под гнетом гнева и животного забвения. Я хотела покоя… и раз мне дают такую возможность, я не могла просто игнорировать ее, несмотря на то, что, возможно, прямо сейчас я предам сами небеса. Я искала для себя спасения, и мне остается просто молиться, чтобы это действительно был Их замысел.

— Страждущие на небе, златокрылые Господние, пусть ваши благие руки, израненные нашими грехами, заберут в вечный сон проклятых, убиенных мною не во злости, но в защите… в праведном гневе. Простите тех, кто, пришедший в мой дом, нашел здесь не богатства, но смерть от моей руки, и упокойте душу мою, павшую в безумие, варти.

Первые несколько секунд ничего не происходит, я все так же лежу в крови, сжимая от отчаяния свои ломкие руки, пытаясь сдержать тягостный плач и игнорируя боль по всему телу, которая неприятно бьет, словно хлыстом, возникая то в руках, то в шее, то в ногах. Гвин пытается прийти в себя, сидя на полу около огня и тоже тихо молясь, но о чем-то другом. Во мне рождается слабая надежда, что эта молитва обо мне, но даже рассчитывать на такое кажется глупым. Я начинаю считать, что недостойна огня, которое мог бы подарить мне камин, продолжаю шептать пришедшие с небес слова, лежа рядом с останками того, кто был мною так безрассудно убит, когда внезапно, кровь начинает исчезать. Сначала с рук, потом с моего лица, а после, осушая кровоточащее тело. Я не могу поверить в то, что вижу: озеро красной жидкости, окружающее истерзанное тело и меня, испаряется, покрываясь сначала черным пламенем, а после и растворяясь в нем, поднимаясь бледным дымом к потолку. В конце концов оно скрывается в свете тусклых факелов. В то же время, на душе, вместе с кровью, смывается и сожаление, но слезы продолжают течь практически непрерывным ручьем, очищая страдающую душу. Слезы текут по моим щекам, прячутся вглубь одежд… но все это неважно. Впервые в жизни я вижу, что молитвы могут работать. Что Чудеса Их и вправду существуют. Они избавили меня от тьмы, от крови, от оков, в которые я сама загнала себя, видя, что совершила. Раскаяние… Неужели мне помогли Близнецы, что всю жизнь были холодны к моему отчаянию? Именно они спасли мою душу от забвения и дикости. Значит… каждое слово, произнесенное до этого дня, направленное к Ним, имело свой смысл, просто я… не была достойна ответа. Сегодня же все поменялось. Сегодня изменилось абсолютно все, я действительно изменила правила, не убоявшись боя, приняв его так, как была должна, и одержала победу, пусть и жестокую, животную, не достойную человека. Они увидели мой первый триумф, узнали, что я способна сопротивляться, что в душе кроется сила и жестокость, так возлюбленные Мириамом, и что я способна воевать в Их честь и честь своего рода, если это нужно…

— Спасибо…

Продолжая неровно дышать, я наконец поднимаюсь и осматриваюсь. Все осталось, как и прежде, ничего больше не изменилось. Гвин удивлено оглядывается вокруг себя, на секунду замирев на месте. Ее глаза ищут кровь, но видят только дрожащую улыбку на моем лице и сложенные в молитве руки. Она все понимает, подскакивает и подходит ко мне. Я до сих пор не могу расплести свои пальцы, которые оставили на моих собственных кистях кровоточащие ранки, вдавив кожу почти до костей и нечаянно порвав ее. Но сейчас я не чувствую никакой боли, лишь благодать, которая так приятно окутывает тело и душу. Святую благодать, данную Ими, в награду за победу.

— Спасибо… — Не переставая улыбаться, я продолжаю повторять это, не зная, слышат ли меня боги, или нет. Мне это вовсе неважно… главное, что Близнецы наконец подали знак, спасли меня, показали, что помнят и знают, что я не забыта во тьме…

— Ты… они сделали это, да?

Гвин обнимает меня за плечи, прижимая к себе. Ее тепло так желанно после холода и отрешенности, которые я ощущаю на душе после убийства. Ее поддержка для меня сейчас попросту необходима, мне слишком сложно держать себя в руках совершенного. Я прижимаю Гвин в ответ, поглаживая ее плечи. Кажется, что замер весь мир, давая мне насладиться этим моментом, таким важным, бесспорно жестоким, но слишком теплым. Я не могу поверить в то, что один день так резко изменил абсолютно все, что до этого казалось мне важным. Я была рядом с бездной, с абсолютной бездной безумия и забвения, в которую почти сорвалась, не в силах найти для себя свет. Но Они… Их свет спас меня из геенны, которая готовилась поглотить меня, оставив просто пустую оболочку.

— Мы справились… Мы победили, Лиз…

— Да… Да, мы… Победили.

Я не могу даже просто поверить в собственные слова. Сколько прошло с момента начала боя? Меньше получаса… Но кажется, будто моя душа постарела на десятилетие, увидев то, что некоторые не могли найти веками. Жрецы, ученые и маги… Я ощутила Их касание, будучи столь юной, не испив святого яда, не используя колдовство и ничего не зная об Их природе. Душа истомно дрожит, вместе со всем остальным телом, опасаясь принимать правду, которую стоило просто признать.

— Мы справились, Гвин…

Глава 9

За дверью раздаются истошные крики и множество голосов на неизвестном наречии. Бунтовщики принялись за свой кровавый суд. Их перешёптывания отчетливо слышатся за дверью. Они координируют движения, чей-то властный голос отдаёт приказы. Другие подчиняются и негромко молятся. На родном мне языке, первейшем Имперском, который когда-то давно был церковным, переговаривалась наша стража. Судя по окрикам и скрежету стали, они пытаются защищать гостей и не дают налётчикам прорваться на второй этаж. Глухие удары и нередкие предсмертные вздохи начинают раздаваться всё чаще. Неясно, кто одерживает верх, но мне спокойнее оттого, что стражники по-прежнему на нашей стороне. То, что лестницы заняли лояльные воины, — очень хорошо. Отец находится где-то наверху, шанс того, что он погиб, всё ещё крайне мал. Но выходить по-прежнему небезопасно. К сожалению или к счастью, я не слышу за дверью ни одного знакомого голоса среди криков. В основном мне удаётся различить только басистый крик капитана стражи, который всеми силами старается не дать стражникам отступить ни на шаг от лестниц. Отец всё ещё не спустился… его голос я узнаю сразу. Возможно, он не спустится уже никогда, но я не хочу об этом думать. Всё же отец не беззащитен, он проходил обучение в столице, точно умеет фехтовать и явно способен постоять за себя в бою с каким-то северным плебсом. Но всё же… если сегодня я лишусь отца… не станет ли это расплатой за то, что я наконец получила себе друга?… Как жестоко это звучит, как беспощадно. В этом есть некоторая извращённая справедливость. Долгое время у меня не было никого роднее Тиера, и такая расплата… может казаться им правильной. Мысли упорно грызут мою душу, ненасытно питаются детским страхом и трепетом. Они рождают внутри злость, гнев и ненависть к тем, кто только что помог мне. Они не отнимут у меня отца, у них нет права! В сознании рождаются тысячи мыслей. Они пугают, шёпот со всех сторон усиливается… Я чувствую, что это не людские голоса, что они тянутся ко мне из пылающего пламени и остатков мёртвого тела… Гвин рядом со мной еле заметно оглядывается. Слышит ли их и она? Я боюсь спрашивать…

— Лиз… ты в порядке? — тихо спрашивает девушка, наклоняясь ближе. Тени вокруг кривятся в уродливых тварей с золотыми глазами. Они смотрят на меня из-за её спины и смеются. Смеются золотым гоготом. — Лиз!

— Да… всё… всё хорошо. — Разноцветная мозаика стекает по полу, срывается с разбросанных блюд, отражается в пламени кухонной печи. Мозаика срывается с ножей и облепляет тело мертвеца. Его зрачки загораются блестящим золотом, мёртвые губы кривятся улыбкой… Тело тускло сияет в полумраке комнаты.

— Кровь пролита, отлично, моя Невестка… ты большая молодец… Кровь питает древо, древо растёт… его листья колышутся. Мы встретимся с тобой ещё множество раз. Иди на зов волков. Не бойся их. Они мертвы. Мертво всё, что тебе не нужно. — Голос срывается с разбитых губ, покрытых блестящей коркой. Секунда, лёгкая вспышка, которая сплелась с грубым ударом чьего-то тела о дверь, и позолота стекает сквозь плиты. Тело кажется таким же. Гвин обеспокоенно трясет моё плечо. Перед взглядом мерцают облики и тени, но вскоре они растворяются в гуле битвы.

— Всё хорошо. Просто задумалась. — Я быстро мотаю головой и рвано улыбаюсь. Гвин не верит, бросает беглый взгляд на тело и тут же отворачивается. — Давай забаррикадируем дверь… на всякий случай. Вдруг ставни не помогут?

— Хорошо…

Топот стражи и скрежет клинков сливаются между собой в музыку битвы. Уже вскоре… по воздуху начинает течь запах смерти и пряный аромат крови. Раздаются первые хрипы умирающих и полные боли вздохи. Глухие удары тел о пол повторяются всё чаще. Дребезжание от ударов стали о броню слышится прямо там, за стеной от того места, где мы сидим. Отголоски рвущейся ткани и гулкий клекот вытекающей крови трелью агонии идут со стороны лестницы. Часто меня бросает в дрожь от бурения чьей-то крови. Некоторые из нападавших в отчаянии бьются о дверь, северяне всё настойчивее распевают свои молитвы, но порой слышно, как они проклинают кого-то. Мы ещё сильнее нагрузили дверь с помощью оставшихся мешков и мебели, но всё равно кажется, что вот-вот кто-то сможет пробиться внутрь. В сознании снова и снова прокручиваются слова. Демон… демон прицепился ко мне, и я не могу сказать об этом никому. Или нет… "Невестка" — очень странное слово для владык и их слуг? Может… может, всё-таки нет? В Империи много культов, много тайных знаний, не связанных с церковью Ангелов. Есть культы Воронов, Чтецы о Смерти возносят мольбы Матери Смерти, северные лорды часто поклоняются идолам и животным. Может… кто-нибудь из них обратил на меня свой взор? Не может же это всегда быть самый худший из возможных вариантов?… Нужно поискать ответы, узнать, кто мог обратиться ко мне именно так. Кто мог найти меня, и не связано ли это с демонами. Я не хочу стать одержимой, не хочу служить Владыкам! Но пока нет никакой возможности утолить любопытство… остаётся просто надеяться, что это что угодно, кроме демонов. Что угодно…

Я сижу около двери, сжимая в руках стилет, взятый из мешка с оружием, и поджав под себя ноги. В сознании образы того, как я мщу налётчикам и предаю их суду их. От этих мыслей мне становится лучше, огонь приятно согревает, за стеной и поваленными тумбочками я ощущаю себя достаточно спокойно. Слёзы давно не текут, сердце спокойно. Возможно, слишком спокойно. В лезвии оружия отражается моё лицо, чистое от крови и грязи, слегка испуганное, со спокойным взглядом. Янтарь в глазах горит необычайно ярко… раньше там не было. Правда… в глубине янтаря я вижу убийцу, мой образ… словно затемнён, больше в нём нет наивности и непорочности. Убийство свершилось… и это меня ничуть не пугает. Они подарили мне покой, они спасли меня, значит, всё хорошо… Возможно, я даже могла бы сделать это ещё раз. Мысли путаются, сплетение странных видений сегодняшнего дня, крови и боязни, всё переплетается воедино. Нужно забыться… Закрыв глаза, я пытаюсь расслабиться. За стеной тем временем раздаются первые боевые кличи Ревнителей. Стража тоже начинает выкрикивать их, заодно нараспев читая молитвы и славя фамилию рода Грау. Гвин тут же воодушевлённо поднимает голову. Долгое время она сидела около камина, изучая что-то около трупа. Я надеялась, что она не найдёт следов золота, которое утекало сквозь камни. Дочка Грау отошла от убийства куда быстрее и даже успела ещё раз передвинуть тело в сторону, видя, как я раз за разом возвращаюсь к нему взглядом. Видимо, девушка считала, что я испытываю к нему сочувствие, которое Гвин не испытывала от слова совсем. Её забота приятно согревает, но всё это меркнет перед позолоченным оскалом, который порой я вижу в бездыханном теле юноши. Пока мы сидели, я несколько раз слышала обрывки её молитв. Она не беспокоилась о смерти воина, напротив, её гибель была ей в радость. Но вот то, как именно я убила его… для неё это казалось диким, неправильным. Она молилась за меня, пытаясь свыкнуться с тем, что я совершила, и узнать у Них, правда ли жестокость стала необходимой. Гвин быстро подходит ко мне и забирается на мешки. Приложив ухо к небольшой щели сверху, та резко улыбается и спрыгивает с кучи мешков, протягивая мне руку. Я поднимаюсь с пола.

— Нужно убрать наши заграждения. Быстро, быстро… — Начиная оттаскивать мешок за мешком, она чуть было не падает на землю, поскальзываясь на разлитом масле. Я успеваю протянуть ей руку, за которую та моментально хватается, оставаясь на ногах. — Спасибо.