Город Чудный, книга 1. Воскресшие
Секретарша Катерина, работавшая еще у прошлого главврача Павла Дмитриевича, теперь возглавившего городской отдел здравоохранения, сидела посреди непривычно светлой, обновленной приемной.
– Если бы не вы, Катя, я бы решила, что Чудный запудрил мне мозги и привел в другое место.
Ольга огляделась. Исчезли шкафы вдоль стен, где складировались ненужные, но памятные подарки, потертый кожаный диван для посетителей уступил место трем скромным стульям и узкому бюро, где лежала ручка и несколько чистых листов бумаги. Ольга приоткрыла незаметную дверь, за которой раньше тоже был беспорядочный склад всякой всячины. Теперь там осталась лишь лаконичная столешница с кофеваркой и микроволновкой и скромный холодильник в углу.
– И как вам новый начальник?
Катерина сделала брови домиком и качнула головой, приложив палец к губам.
– Разве он здесь? – Ольга взглядом указала на двустворчатую, в кожаных пупырях, дверь начальственного кабинета.
– Нет, – шепотом ответила Катя. – Но вдруг зайдет. Если что, это вы сами пришли, хорошо? Я вас не пропускала.
– Настолько суров? – удивилась Ольга.
Катерина вздохнула и задумалась.
– Суров. Всё теперь вот так. – Катя повела подбородком вокруг. – Смотрите. – Она встала и раскрыла ближайший шкаф. Внутри него стояли папки. Над самой верхней слева значилось «А», правее была «Б», дальше «В». Шкаф заканчивался на «К». – Порядок любит. Всё по инструкции. Но, честно говоря, так даже легче, когда привыкнешь. На работе не задерживает, обед по расписанию, но за опоздание…
– Орет? – подсказала Ольга.
– Нет, не орет. Он вообще не орет. Он скорее… – Она помялась. – …как ведро с холодной водой тебе прямо на голову выливает. Все ноют. – Она внезапно расцвела улыбкой. – А мне нравится. Он справедливый, не просто так требует. Трудоголик, наверное. Я прихожу к восьми, он уже здесь, ухожу – он остается. Я бы, может, и задержалась… а он отправляет. И так во всем.
– Да, хороший начальник – на вес золота. – Ольга достала из сумки новую визитку и положила перед ней.
– Ого, вы теперь главный редактор! Поздравляю! – Секретарша открыла толстую визитницу и просунула карточку в одно из пустых отделений.
– А что это за история с ожившими мертвецами?
Катя испуганно поморгала Ольге в лицо и промямлила:
– К-какими м-мертвецами?
– Которых из морга в терапию забирают.
– В… терапию? – Катерина стала торопливо перекладывать вещи на столе с места на место. – Разве же можно мертвецов в терапию? Это невозможно, вы же понимаете. В терапии… Там живые люди, больные лежат. Не знаю, не знаю никаких историй, не слышала. – Она бросила на Ольгу быстрый взгляд и тут же нагнулась и зачем-то полезла в ящик стола.
Дверь распахнулась, задребезжав, и вошел мужчина в медицинской зелено-голубой форме в пятнах. Колпак был надвинут ему на самые брови, под глазами набухли темные мешки. Секретарша вдруг вскочила, как школьница перед учителем, и даже щеки ее зарделись.
– Доброе утро, Алексей Иванович.
– Доброе утро, Екатерина Максимовна, – тихо ответил он. – Что по графику?
– Через двадцать минут планерка, – отрапортовала секретарша тоненьким голоском.
Он кивнул:
– Через пятнадцать принесите кофе, пожалуйста. Если усну, разбудите. – Он нащупал резинку от маски, болтавшейся под подбородком, снял ее с правого уха. Слышно было, как маска сухо шуршит, отцепляясь от его щетины.
Главврач бросил на Ольгу короткий, невидящий взгляд и поискал глазами урну.
Ольге не нравилось, когда ее не замечают.
– Здравствуйте, меня зовут Ольга Потапова. – Уголки его губ приподнимала едва заметная улыбка. – Я пришла поговорить с вами о…
– Сегодня приема не будет. – Доктор аккуратно опустил маску в мусорку у аппарата с питьевой водой.
– Так я не на прием.
Он взял пластиковый стакан, согнулся почти пополам, упершись рукой в колено, словно боялся упасть, и подставил стакан под струйку холодной воды. Поскольку он не ответил, Ольга продолжила:
– Я главный редактор городской газеты «Чудные вести». Пришла познакомиться, хочу взять интервью. Вы недавно возглавили городской больничный комплекс, и жители интересуются, какие перемены их ждут.
Вода перелилась через край стаканчика. Он выпрямился и стряхнул капли.
– Простите. – Он смотрел на Ольгу, будто до этого не видел ее. – Вы что-то сказали?
Только теперь Ольга разглядела, что он и не думал улыбаться, это был лишь рисунок его тонких губ.
– Хочу задать вам вопросы. Интервью у вас взять, – повторила Ольга.
Лицо его неприязненно исказилось. Вода внезапно выплеснулась прямо ему на одежду и расплылась на ней очередным темным пятном. Он тихо ругнулся:
– Чёрт! – И тем же тоном заявил: – Вы очень не вовремя.
– Я готова прийти в другое время. Когда вам будет удобно?
– Катерина. – Главврач опрокинул в себя остатки воды, резко смял стакан. – Объясните журналистке порядок.
Катерина с готовностью кивнула и затараторила, будто готовилась:
– Вы должны предоставить запрос, подписанный начальником отдела здравоохранения города…
Главврач повернулся спиной к ним обеим и шагнул к двери в свой кабинет.
– Какой запрос? – растерялась Ольга. – Никогда здесь не было таких правил.
– …в запросе необходимо указать причину, в связи с которой вы обращаетесь, и приложить список вопросов. Алексей Иванович продиктует ответы, и я направлю их вам.
– Это что еще за нововведения?! – возмутилась Ольга. – Речь про интервью, а не про анкету.
Главврач уже одной ногой был у себя в кабинете.
Ольга схватилась за створку двери, не давая ей закрыться:
– В Чудном нет и никогда не было таких правил!
Шевчук потянул дверь резче.
– Отлично! – Пальцы Ольги побелели от напряжения, но она не дала главврачу закрыться. – Значит, сделаем по-другому! Я напишу материал про зомби. Тех, что оживают у вас в морге. Поговорю с родственниками, которые ждали выдачи тел, но так и не получили. Напишу, что вы их зачем-то прячете. Что все это вызывает серьезные вопросы – откуда нам знать, какие эксперименты вы тут проводите! А еще напишу, что главврач больницы комментариев не дает. И тогда посмотрим, какие запросы поступят к вам от отдела здравоохранения!
– Катерина, вызывайте охрану. – Главврач позеленел и покачнулся, но удержался на ногах.
Секретарша вскочила со своего места:
– Простите, Алексей Иванович! Я сейчас все улажу! Простите!
– Что вы делаете?! – упрекнула она Ольгу уже в коридоре. – Человек так устал! Вы же видели, какой он пришел! Прямо из родильного зала. Они сутками работают, там в роддоме стряслось что-то, наплыв какой-то…
– Так он еще и гинеколог? – желчно бросила Ольга. – Только этого не хватало.
Глава 3
«Жилцы дома № 7, вам грозит опасност! Вы можете погибнут! Немедлено все уежжайте из дому до конца месеца. Даже не думайте вернутца ранше! Это вопрос жизни и смерти! Спасайтес сами и спасайте ваших детей!»
Шапочка трижды перечитал текст, стоя у почтового ящика. Спина его покрылась липким потом, голова зачесалась. Он взял лист в одну руку, другой сдвинул на лоб серо-коричневую вязаную шапку вместе со спрятанной под ней самодельной панамкой из кулинарной фольги и яростно поскреб затылок. Что-то щелкнуло, и Шапочка от неожиданности подскочил на месте, лист выпал у него из руки и клацнул ребром о деревянный пол.
– А, вы уже здесь, – раздался низкий женский голос из-под лестничного пролета. – Раз так, изложите, почто ж вы тарабанили мне в парадную дверь в такую несусветную рань?
На площадку к почтовым ящикам, тяжело шагая со ступени на ступень, поднялась мадам Лампински. Впрочем, так себя называла только она сама. Другие жильцы, и даже Шапочка, хотя и не в глаза, звали ее исключительно Дворничиха. Во-первых, потому что за последние лет пятьдесят никто и слыхом не слыхивал ни о каком таком мсье Лампински. А во-вторых, потому что жила она в бывшей дворницкой, теперь почетно именовавшейся квартирой номер один и располагавшейся под лестницей седьмого дома по улице Задорной. Из оттопыренного бокового кармана шерстяной кофты крупной вязки, без которой Дворничиха никогда не покидала своего жилища, торчала голова с черно-карими блестящими глазами, подвижным собачьим носом и неожиданно крупными для такой крохотной головы полупрозрачными ушами.
– Н-ну как же – зачем б-барабанил, – бросился объясняться Шапочка. – В-вы лаяли!
– Позвольте с вами не согласиться! – Дворничиха тут же схватилась за оттопыренный карман. – Во-первых, лаем мы тихо, едва ли вы могли бы это расслышать за вашей дверью. – Слово «дверь» Дворничиха произнесла, смягчив первый звук: «дьверь». – А во-вторых, просто так, без дела мы никогда не лаем! Если лаяли, значит, был повод! Верно, Пиаф? – Она потрепала карманное существо по голове, и оно засуетилось, мелко-мелко задрожало, дернуло ушами немного назад, а подвижный нос его еще яростнее затрепетал.
– Я был не за дверью! – возразил Шапочка. – Т-то есть физически я был, конечно, за дверью, н-но дверь была п-приоткрыта, а когда дверь п-приоткрыта, расслышать ваш лай не так уж и сложно!
– А зачем вы ночами приоткрываете вашу дьверь? Это может доставлять неудобство вашим соседям, учитывая акустику в нашем общем парадном! Вот на вас мы наверняка и лаяли!
– П-посмотрите. – Шапочка наконец сунул ей под нос лист бумаги. – Не на меня вы лаяли. Я же слышал – кто-то здесь орудовал!
Дворничиха одной рукой взяла письмо, другой надела очки, висевшие на цепочке поверх вязаной кофты, чуть подвигала головой, наводя резкость, и вчиталась в послание. Закончив, она зашарила по обширному боку, нащупала другой свой карман, никем не занятый, достала оттуда ингалятор и пшикнула себе в рот.
– Небезынтересно, небезынтересно, – напевно пробасила она. Ингалятор нырнул обратно в карман. Дворничиха повертела лист, заглянула на другую его сторону, но, ничего там не обнаружив, вернула Шапочке. – И что же это, позвольте вас спросить?
– Вот. – Сосед повел рукой в сторону своего почтового ящика. – Нашел сегодня утром. Б-буквально только ч-что. Кто-то орудовал здесь ночью, – тихо забормотал он скороговоркой, схватив Дворничиху за вязаный рукав, – нам всем, всем г-грозит опасность!
– Если бы она грозила, как вы говорите, нам всем, то стоило бы ожидать, что подобные послания тоже получили все. – Дворничиха коротко шагнула к почтовому ящику с цифрой один, намалеванной бледно-голубой краской. – Однако это необходимо проверить.
Она выудила из одежд связку ключей, нашла на ней крошечный от почтового ящика и с тихим хрустом вскрыла дверцу. В руки ей выпал точно такой же сложенный пополам лист.
– Небезынтересно, небезынтересно, – бормотала она, раскладывая его и снова ловя резкость прежде, чем прочесть. – Н-да… вынуждена констатировать. Текст совпадает. – Она замкнула ящик, сняла очки, и они повисли у нее на груди.
– Ч-что же нам д-делать? – растерянно спросил Шапочка. – Н-неужели все совершенно б-безнадежно?! – Рука его, державшая сложенный лист, заметно дрожала.
– Ну-ну, – успокаивающе произнесла Дворничиха и посмотрела на соседа с высоты своего гренадерского роста, увеличенного за счет дули из волос на макушке. Подумав, она еще слегка похлопала его по плечу. – Что же вы сразу так убиваетесь? Мы еще ничего не прояснили. Пусть вы получили эту странную записку…
– В-вы тоже ее п-получили!
– Да, – с достоинством кивнула Дворничиха. – Но у нас тут семь апартаментов. Для начала нам необходимо убедиться, что записку получили все. А уж после… – Она многозначительно посмотрела на Шапочку. – …после думать, что бы это могло означать и что нам теперь делать.
– Н-ну так д-давайте убедимся. – Шапочка снова дернул рукой на ящики. – Ч-что же мы стоим?
– Ну уж нет, уважаемый сосед. – Дворничиха смерила его взглядом. – Это личная корреспонденция жильцов! Каждый должен убедиться в этом самостоятельно. Мы можем им только поспособствовать!
– Т-тогда давайте уже с-способствовать, – нетерпеливо переступил Шапочка с ноги на ногу. – Начнем вон с третьей к-квартиры. – Дворничиха ловко удержала его за рукав надетой на него хламиды: то ли старого вытертого махрового халата, то ли плаща.
– Позвольте, позвольте! – воскликнула она. – Вы не с того конца начинаете! Начинать необходимо совершенно с других апартаментов!
– Это с-с-с каких же д-других? И почему?
– Вот видно, – бросила Дворничиха, проплывая мимо него, – что вы здесь новичок! Первым делом нужно поставить в известность Панкрата Ивановича!
Она стала грузно взбираться по гулким деревянным ступеням на второй этаж. Ступени протестующе заскрипели.
– К-какой же я н-новичок. – Шапочка последовал за ней. Снизу ему открывался вид на обширный зад и торчащую из кармана морду Пиаф. Та вывалила наружу красный язык и пыхтела, будто поднималась по лестнице на своих лапах, а не в хозяйкином кармане. Шапочка одолевал подъем куда быстрее, так что ему приходилось подолгу стоять, ожидая, когда освободится место для следующего шага. – Одиннадцать лет з-здесь живу!
Наверху щелкнул замок, тихо закрылась дверь, и вниз по лестнице застучали шаги. Соседи встретились на площадке между первым и вторым этажами. О третьем жильце дома номер семь было известно ничтожно мало, разве только что имя его Николай и что живет он с женой и маленьким сыном. Николай обладал совершенно заурядной, ничем и никому не запоминающейся внешностью, средним ростом, невыразительным голосом. В обычные дни соседи едва ли здоровались, встретившись на лестнице, однако сегодняшние события требовали более тесного контакта. После минутных объяснений с предъявлением Николаю листка с угрозами он был отправлен вниз к своему почтовому ящику. Пока Николай спускался, звенел ключами, вчитывался в строки, делегация из Шапочки и Дворничихи кое-как добралась до второго этажа и позвонила в дверь к Панкрату Ивановичу.
Панкрат Иванович собирался на службу. Звонок застал его в очень напряженном и неудобном положении: изо всех сил борясь с законами физики, он завязывал шнурки на ботинках. Для обычного человека процедура эта наверняка проходила незаметно, но для ста тридцати килограммов Панкрата Ивановича была настоящим испытанием, которое омрачало бы ему жизнь не реже двух раз в день, если бы не супруга его Дарья Дмитриевна. Дарья Дмитриевна приходила на выручку по утрам и вечером, однако этим утром у нее совершенно не вовремя прихватило живот, и она бросила мужа в безвыходной ситуации, скрывшись за дверями уборной.
Даже будь он менее раздражен, Панкрат Иванович все равно не смог бы открыть дверь сразу, едва заслышав звонок. Раздражение же делало его пальцы куда более непослушными, путало шнурки, давило на печень и не позволяло нужным образом согнуться. Из квартиры доносилось кряхтенье, злобное ворчанье и постанывание, что давало соседям основание думать, что внутри кто-то есть.
– Панкрат Иванович, – позвала Дворничиха. – Все ли у вас в порядке?
На площадку второго этажа, бодро топая, взбежал Николай. В руке у него трепетал лист бумаги. Пиаф, насторожив уши, залилась лаем, но голос у нее был настолько тихим, будто лаяла собачка шепотом.
– Есть! – запыхавшись, провозгласил Николай. – Есть, и ничуть не хуже вашего! – Он протянул лист Дворничихе; она, отстранившись, глянула без очков.
– Ну что ж, примите мои поздравления, – ответила она, возвращая лист. – Пиаф, детка, свои, свои. – Хозяйка на миг утопила собачью голову в своей ладони.
– И это все? – удивился Николай. – Что вы собираетесь делать? У меня семья, я не могу рисковать! А еще работа! Это что ж, бросить все и уехать до конца месяца?! Где такое видано?! Надо обратиться в полицию! Они должны, обязаны найти этого… этого…
– Вот мы сейчас и обратимся, – невозмутимо ответила Дворничиха.
Дверь наконец-то распахнулась, и, красный и задыхающийся, перед соседями предстал Панкрат Иванович.
Полковник Панкрат Иванович Васнецов возглавлял чудновский городской отдел ГИБДД, что давало его соседям все основания считать его самым настоящим полицейским. Прежде чем он успел раскрыть рот, Дворничиха сунула ему под нос листок с посланием.
– Добрейшего утречка, дорогой Панкрат Иванович, – заквохтала Дворничиха, мгновенно распознав недовольство на лице большого городского начальника. – Простите, что нагрянули, что беспокоим, однако ж будьте так любезны, дорогой Панкрат Иванович, взглянуть на тот хаос, на то недоразумение, в котором погрязло сегодня с раннего утра наше образцовое парадное!
Панкрат Иванович вынужденно остановился, чуть отодвинул Дворничихину руку от своего лица, неторопливо вчитался в текст и фыркнул:
– Что за чушь! Освободите дорогу! Зачем вы мне это суете! Дайте пройти.
Одновременно с этим он шагнул вперед, чем серьезно потеснил всех соседей. Те попятились. Панкрат Иванович, грозно сопя, заскрипел полом в сторону лестницы, дверь квартиры за ним хлопнула.
– Позвольте-позвольте, Панкрат Иванович, – продолжила кудахтать Дворничиха ему в спину, когда он стал спускаться, держась за слишком хлипкие для такой туши деревянные перила. – Может, и чушь, а может, и нет. – Дворничиха остановилась на верхней ступеньке, не решаясь шагнуть на лестницу до тех пор, пока Панкрат Иванович не сойдет с нее в самом низу. Дом был довольно старым, расшатанным и давно нуждался в ремонте. – Будьте так добры, любезный Панкрат Иванович, – продолжала Дворничиха сверху, – будьте так добры, загляните в ваш ящичек. Есть ли у вас это в высшей степени глупое письмишко?
– Ну а если есть, так и что? – С присвистом дыша, Панкрат Иванович наконец достиг площадки между первым и вторым этажами, и Дворничиха, тут же подобрав юбку, устремилась за ним.
– Так вот ведь и непонятно что! Совершенно, категорически непонятно! – приговаривала она. Шапочка и Николай гуськом потянулись следом. – В крайней степени непонятно, Панкрат Иванович! Может быть, такой опытный, такой мудрый человек, как вы, подскажет нам, посоветует?
На багровой шейной складке над воротником кителя Панкрата Ивановича блестели капли пота. Он хмыкнул, но ничего не ответил. У почтовых ящиков он остановился, достал из кармана платок, промокнул лицо, затем шею сзади и спереди, спрятал платок, нащупал в кармане форменных брюк ключи и с показной неохотой стал открывать свой ящик. Оттуда без задержки выскользнул сложенный вдвое листок и спланировал на пол.
– Ах ты, стерва, – еще больше осерчал Панкрат Иванович, когда листок улегся в шаге от его начищенных ботинок. – Ну! Поднимите же кто-нибудь, – недовольно рыкнул он в сторону процессии.
Делегаты переглянулись, и Николай, замыкавший шествие, бочком протиснулся мимо соседей, скользнул на площадку и подал Панкрату Ивановичу злополучное письмо.
Тот, едва взглянув, снова фыркнул:
– Ну и что? Чушь! Балуется кто-то. Дети вон чужие шастают, как у себя дома. Вот и накидали мусора всякого.
Он шагнул прямо в Николая, преграждавшего ему проход вниз, и тот посторонился. Панкрат Иванович миновал дверь в квартиру Шапочки и, покряхтывая, спустился по последнему, самому короткому пролету, под которым был вход в квартиру Дворничихи. У подъезда его уже дожидалась служебная машина с молодым стриженым сержантом за рулем. Панкрат Иванович, не оглядываясь и ничего более не сказав соседям, уселся на заднее сиденье черного седана и отбыл на службу. Письмо, зажатое меж его толстых пальцев, выскользнуло и попало в щель между дверью и сиденьем, где и было благополучно забыто.
– Ну что ж. – Дворничиха обернулась на сопровождающих, едва машина с большим начальником выехала со двора. – Осталась буквально пара квартир. Мы их непременно проверим, однако, раз Панкрат Иванович не нашел в происходящем криминала, не думаю, что нам стоит обращать пристальное внимание на это недоразумение.
– Прошу прощения, – подал голос Николай, – но мне пора на работу. Я и так уже опоздал.
Он сделал легкий полупоклон, пробрался мимо Дворничихи и шустро зашагал со двора в сторону остановки.
– Деловой какой, – бросила Дворничиха, убедившись, что Николай уже не услышит. – Мы и сами справимся, верно, Пиаф?
Собачонка чутко принюхивалась к запахам улицы, однако не делала никаких попыток покинуть карман.
Пока Дворничиха с тихим Шапочкой поднимались на третий этаж, никто не заметил, как в подъезд шмыгнул хорошо одетый молодой мужчина с пакетом в руке. Он в один прыжок одолел первый лестничный пролет, не обращая внимания на дверь в квартиру Шапочки, остановился перед следующей, с тусклой цифрой три, тихонько постучал и тут же вошел, не дожидаясь ответа.
В шестой квартире на третьем этаже дверь открылась, едва запыхавшаяся Дворничиха нажала на звонок. Навстречу ей выкатились двое малолетних детей. Младшая девочка прижимала к себе светло-коричневого плюшевого мишку, мальчик годом постарше катил по стене игрушечную машинку, издавая гудящий звук. Мать, молодая, хорошо одетая женщина, смерила взглядом и Дворничиху, и Шапочку, но, даже не поприветствовав их, повернулась спиной, чтобы замкнуть дверь.
– Доброе утро, дорогуша, – басовито пропела Дворничиха. – Подскажи-ка, не видала ль ты вот такое письмецо? – Она тряхнула листком.
Убирая ключ в сумку, женщина мельком взглянула на лист и тут же отвернулась, схватила за руку дочь, подтолкнула сына к лестнице, пробормотала:
– Давай, Сёма, давай. – И только потом чуть громче бросила: – Нет.
– Тогда загляни в почтовый ящик, дорогуша, – стальным голосом напутствовала ее Дворничиха. – Не твои ли детишки разыгрались? Мусор по ящикам разбрасывают, собак дразнят…
– Вы в своем уме? – донеслось снизу. – Им еще и пяти нет.
– Ну, для баловства хватит. – Дворничиха чуть склонилась над перилами с площадки третьего этажа. – Ты в ящичек-то загляни, дорогуша.
– Тороплюсь, – донеслось снизу, – вечером посмотрю.
– Вечером мы уж заявление в полицию отнесем! – угрожающе крикнула вниз Дворничиха, следя за соседкой в прорехи меж перилами. – Что прикажете про вас написать?
Снизу раздался скрежет ключей. Дворничиха выждала несколько секунд и крикнула:
– Ну так что же? Есть письмецо?
– Нет, – донеслось снизу. – Ничего тут нет.
Хлопнула дверь подъезда.
– Ну что ж, на нет и суда нет, не правда ли, Пиаф? – Дворничиха обернулась на Шапочку.
Они посмотрели друг на друга и одновременно перевели взгляды на дверь квартиры номер семь.
Глава 4
Единоличный владелец квартиры номер семь дома номер семь по улице Задорной – Бодя по прозвищу Везунчик – лежал на кровати прямо поверх одеяла и сомневался в собственном бессмертии. Мысль о том, что у его бессмертия может быть срок годности и срок, очевидно, подходит к концу, посетила Бодю впервые. Мысли этой весьма способствовало разглядывание свежего шрама на левой руке. Выглядел шрам так, будто под кожу Везунчику вогнали инородный предмет, например титановый штырь. Шрамы на Везунчике появлялись регулярно, после каждого его смертельного шоу, и к ним он привык. А вот инородных предметов до сих пор не было. Бодя аккуратно прошелся по подозрительному рубцу пальцами, потом, нажимая сильнее, вдоль кости. Затем он поменял руки и прощупал кость на здоровой, чтобы сравнить. Кость в нормальной руке была ровной, толстой, такой, как обычно. Вот уже несколько дней Бодя надеялся, что со временем кости сравняются и станут одинаковыми на ощупь, как было с костной мозолью на ключице: рано или поздно она исчезла. Но штырь не торопился обрастать твердой плотью. Хоть иди к врачу и просись на рентген.
С тех пор как Бодя обрел бессмертие, к врачам он не обращался. Разве что три шоу назад, когда упал со сломанной водосточной трубы на уровне четвертого этажа и впервые потерял сознание. Но и тогда скорую вызвал не он, ему бы такое и в голову не пришло. Сотрясение мозга Везунчика удивило, но не расстроило: любой другой мозг вообще растекся бы по брусчатке. Боли он, как обычно, не почувствовал, муть в глазах прошла через пару дней. Позже, правда, Бодя припомнил, что за одно шоу до сотрясения была еще и царапина и кровь из нее, стекая, щекотала щеку. Потом царапина мучительно чесалась, затягиваясь. А теперь, стало быть, этот штырь – или что это там такое?
Хотя у него ничего и не болело, чувствовал он себя разбитым: снова все из-за сна. На несколько благословенных лет тот сон оставил Везунчика в покое, но не так давно вернулся и набросился, словно хотел отыграться за все пропущенные годы. С тех пор как он себя помнил, Везунчик регулярно являлся в какую-то хижину и садился в очередь перед светлой деревянной дверью с тремя мутными стеклянными вставками, расположенными в шахматном порядке. Если совсем точно, то сначала он помнил этот сон и только потом себя. За дверью, очередь к которой неумолимо приближалась, людям отрезали части тел: входили они туда нормальными, а выходили без руки или без ноги. С Бодей же за этой дверью должно было случиться что-то совсем страшное, страшнее, чем с другими, но что именно – он не знал. И каждый раз, когда лампа над дверью вспыхивала зеленым, извещая, что очередь подошла, Везунчик просыпался от ужаса. Прошедшей ночью его очередь подходила не меньше пяти раз.
Вы ознакомились с фрагментом книги.