Город Чудный, книга 1. Воскресшие

Везунчик поднял руку и потер ту самую ключицу под расстегнутым воротом удобной хлопковой рубахи: пальцы наткнулись на твердую, как панцирь, бугристую кожу. Ожог. Тоже не доставил Боде никаких неудобств. Появился после взрыва воздушного шара. Воздушный шар был перед водосточной трубой, штырь же в руке возник после крайнего шоу, когда Бодя привычно спланировал с ощеренного арматурой недостроя на окраине Чудного. Царапина, сотрясение и штырь выстроились этим утром рядком и исподлобья поглядывали на Везунчика, намекая, что последствия шоу отражаются на его теле с каждым разом все сильнее. Что же дальше? Возврат в число обычных смертных? Гибель на собственном шоу на глазах сотен зрителей?

Везунчик метнул беспокойный взгляд на своего делового партнера и продюсера: тот ни в коем случае не должен был догадаться о Бодиных сомнениях. Следующее шоу нужно было Везунчику как воздух. А потом он завяжет. Что бы там продюсер себе ни думал.

Продюсер Сергей Викторович сидел перед Бодей на стуле, как обычно развернув его спинкой вперед. Костлявые колени разбросали по сторонам стула полы его светлого плаща, который он отчего-то никогда не удосуживался снять, приходя к Боде домой. И это Бодю тоже раздражало: чай не на вокзале они беседуют. Выражение лица Сергея Викторовича скрыто было обычной его маской мнимой доброжелательности – маской настолько явной, что Боде хотелось подергать продюсера за нос, чтобы сорвать ее наконец и поговорить откровенно, по-мужски. И он непременно сорвет и обязательно поговорит, но сейчас слишком многое зависело от профессионализма этого занудного старикана. Бодя запросил тотального пересмотра условий: от продюсера требовалось выжать из шоу денег по максимуму.

Бодя бросал на продюсера короткие взгляды, но никак не мог понять, догадывается ли тот о Бодиных планах. И если догадывается, то о каких именно? Смотрел Сергей Викторович на Бодю с пытливым интересом – он всегда так смотрел, да и не он один: любой человек, имевший возможность лично убедиться в Бодином бессмертии, начинал пялиться на Везунчика так, будто пытался проникнуть Боде сквозь кожу, мышцы и кости куда-то внутрь организма, чтобы понять, как там у него все устроено. Поэтому-то Бодя и не любил врачей. Эти точно не станут церемониться и полезут своими гнусными аппаратами во все Бодины дырки, как лазили все детство ему в голову – совершенно, кстати, безрезультатно. Теперь – хватит.

Теперь Бодя гадал, действительно ли Сергей Викторович всецело захвачен обсуждением и планированием следующего шоу или, проникнув в тайные Бодины замыслы, примеривается, прикидывает, как окончательно лишить Везунчика последней воли и сделать на веки вечные своей собственностью. При правильном подходе Бодино бессмертие могло обеспечить не только старость Сергея Викторовича, но и старость его внуков и правнуков.

В том, что Сергей Викторович, несмотря на интеллигентный вид, способен на любые темные делишки, Бодя не сомневался. Один взрыв воздушного шара чего стоит. А недострой, а нераскрывшийся парашют, а та труба на шестиэтажке, а Бодин ежегодный мартовский заплыв в ледяной воде под пористой толщей весеннего льда! А та история с запертой клеткой, в которой Бодю опускали на дно вонючего озера… А машина, на полном ходу нырнувшая в Жёлчь… Но это еще ерунда: если бы Бодя согласился, Сергей Викторович наверняка не отказался бы от удовольствия публично его расчленить, с него станется. Бодя такого точно никогда не допустит: бессмертие бессмертием, а руки и ноги он предпочитал хранить поближе к остальному туловищу. Бодя и так давно уже не испытывал прежней эйфории неофита, а все оттого, что уникальный его дар стали использовать цинично и утилитарно, словно какой-то горшок. Продюсер свое дело знал, но Бодя не мог не замечать в его глазах жадные всполохи каждый раз, когда они обсуждали очередную Бодину смерть, как будто за маской человека притаилась рептилия. Только она могла придумать шоу из бессмертия, а чтобы придать всему человечий вид, еще и запретить Боде использовать слово «последнее». «Крайнее» шоу – только так. Теперь Бодя уже привык и сам даже мысленно называл их крайними. Вот до чего дошло.

Бодя повторил про себя несколько раз: «Последнее шоу, последнее шоу, последнее». Потом он заживет своей жизнью, прекрасной, вечной жизнью, но сейчас сделает все возможное, чтобы продюсер не догадался, как сильно Боде нужно это шоу. Куда больше, чем раньше. Он получит свои деньги, вернет тот идиотский карточный долг и возьмет судьбу в свои руки. В конце концов, продюсера можно сменить, а где найдешь другого такого же бессмертного, как Бодя?

– С Плотины?! – В ответ на предложение Сергея Викторовича Бодя резко сел в кровати. – Туда нормальному человеку и смотреть страшно, не то что прыгать!

Он вскочил, обошел раскоряченный стул, а сам взглядом, как пчела нектар, всосал в себя выражение продюсерского лица: какое впечатление произвел на партнера его демарш?

Везунчику не составляло труда следить одновременно и за ходом их деловой беседы, и за своими мыслями, обдумывать ответы, замечать реакцию и тут же вспоминать, как вел себя продюсер в последнее время и что это могло означать. Весь ход жизни, всех ее процессов ощущался Бодей словно ручей или даже речка, пусть и не такая полноводная, как Жёлчь. Поверхностью речки было внешнее поведение Везунчика, дела насущные. Обсуждение плана следующего шоу: места, времени, разогрева публики, разрешения на съемку и на трансляцию. В этих вопросах Сергей Викторович был докой, и Бодя вполне полагался на его опыт и слово.

Сразу под поверхностью, незаметные для постороннего взгляда, всегда текли самые важные мысли. Сейчас о коварстве продюсера. Что сделает Сергей Викторович, если Бодя вслух усомнится в собственном бессмертии? Захочет ли сначала удостовериться или отмахнется, сочтет Бодино беспокойство блажью или, того хуже – враньем? Отменит ли шоу? А если Бодя скажет, что решил завязать? Будет удерживать, ловить или примет его решение с вечным своим раздражающим спокойствием? На этот раз, казалось Боде, спокойствие все же ему изменит.

Два верхних слоя Потока были лишь началом. Бодя прекрасно справлялся не только с ними, но и с течением по всей глубине. На третьем уровне струился страх. Пока это была едва уловимая прослойка, но Везунчик слишком хорошо помнил его вкус, похожий на кровь. Теперь предстояло отследить, усилится ли страх, наберет мощи или истончится до нити, до волоса и исчезнет бесследно. Повлиять на страх Везунчик никак не мог, и ему оставалось только наблюдать.

Сразу под страхом булькали и клокотали водовороты смеха. Иногда они прорывались наружу, пробивали другие слои, выплескивались даже на поверхность, особенно если ход разговора этому способствовал. Бодя мог внезапно расхохотаться, уловив одному ему понятный юмор. Эти водовороты требовали особенного контроля: чаще всего Бодя с ними справлялся, но иногда, если он был зол или слишком возбужден, они могли вырваться и начать хозяйничать в Потоке. Боде это не нравилось. Он бы с удовольствием опустил их пониже вглубь, ближе ко дну, но пока утопить их не получалось.

Под смехом лились теплые ласковые струи: Бодя поселил их там специально, поднял так высоко, как только мог. Это были мысли о Наташе. Они давали ему силы: противостоять страху, обдумывать козни продюсера, планировать шоу, думать о будущем. Эти струи стали водоразделом и не давали Боде проваливаться глубже: в сожаления об ушедшей радости от бессмертия, в злость на продюсера, в самоуничижение и беспокойство о собственной никчемности, а теперь еще и в подозрения, что бессмертие выдали Боде не насовсем. Теплые струи текли там не всегда: когда-то их не было вовсе, потом они, едва заметные, колыхались у самого дна, потом стали подниматься выше. Бодя знал, что их поднимает: Наташа. Стоило поговорить с ней – струи нагревались, расширялись, могли даже поглотить соседние: все эти страхи, беспокойства, тревожные мысли. Зато смех и радость они подпитывали, и тогда Боде хотелось схватить Наташу в охапку, кружить с ней по комнате, обнимать и хохотать и никогда не отпускать ее обратно. Так постепенно, разговор от разговора, взгляд от взгляда, струи и заняли этот уровень, расширились, прогрелись, и Бодя пристально следил за тем, чтобы там они и оставались.

Мощный ярус, густой и плотный, как патока или кисель, лежал в самом основании – это было бессмертие. Ярус разделил жизнь на до и после, позволил Боде испытать такое, чего не испытывал ни один человек. Бессмертие поглотило страх, дало Боде обрести себя, сделало его счастливым. Правда, потом счастье как-то замылилось, помутнело, из концентрата стало слабым раствором. Что ж, Боде придется вернуть свое счастье обратно.

Только слабое течение у дна совсем не интересовало Везунчика. Оно было холодным, медленным, водица вокруг мутная, скрывавшая под собой непрозрачный бархатный ил, а может, и чего похуже. Бодя провел здесь все детство, безучастно рассматривая, как по поверхности над ним проплывает мимо жизнь. И возвращаться в эту зловонную застоявшуюся воду не хотел. Пусть себе шевелится там, в глубине, и не мешает ему.

Бодя и сам не понял, чем так не понравилось ему предложение продюсера прыгнуть с Плотины. Особенно странно, даже, пожалуй, глупо, это выглядело после воздушного шара или того самолета с нераскрывшимся парашютом. Но ни шар, ни самолет не вызывали в нем такого сопротивления и… страха? Бодя нырнул поглубже в Поток: металлический привкус на третьем ярусе определенно стал заметнее.

– Хозяин – барин, – изрек Сергей Викторович. – Можем все отменить.

Продюсер протянул свой длинный рептилий взгляд через всю Бодину комнату к окну и стал смотреть за занавеской, вздувающейся от порывов чудновского ветра. По ковру покатилась пара желтых отмерших листьев, без спроса влетевших с осенней улицы. С обострившимся беспокойством Бодя проследил его взгляд: ему показалось, что продюсер уже уловил особый Бодин интерес и теперь намеренно делает вид, что его это нисколько не волнует. Бодя раздраженно заскреб свой новый шрам, пытаясь выиграть время. На втором ярусе Потока шла напряженная работа: Бодя вспоминал, как отвечал продюсер на его недовольство раньше. Похоже, что так же, и это означало, что Сергей Викторович не в курсе Бодиных планов, – что хорошо. Но зато и сам не хочет, чтобы Бодя знал, что многие решения уже единолично им приняты, а значит: приглашения разосланы, все разрешения выданы и получены, ставки – и те наверняка сделаны, или со дня на день их начнут принимать.

– Ага, – зло сказал Бодя. – Понял я.

Он дернул на кухню – взять из холодильника бутылочку воды. Грубить продюсеру сейчас было нельзя, а слова так и рвались наружу. «Вы-то, – хотелось крикнуть Боде, – будете стоять наверху, как всегда, весь в белом – видок, кстати, идиотский, давно хотел сказать! Стоять там, глядеть вокруг, кивать только направо-налево, пока ваши люди все за вас порешают. А мне прыгать! Вы вниз-то смотрели? Да каждый смотрел! Там голова кружится и живот сводит. И это у меня, а я бессмертный. Ну, во всяком случае, был пока. И мне оттуда сигать?»

Еще из коридора Бодя увидел ее – ту, что, как и сон, с детства пугала его своими гримасами: она белозубо скалилась на Везунчика, и он замер ошарашенно. Но свет и тени кувырнулись, и все приняло верные, знакомые черты: на обеденном столе сидел здоровый черно-белый кот: он вылупился на Бодю огромными глазищами, желтыми по краям с черным морем зрачка внутри.

– Брысь! – завопил Бодя.

Зверь шустро развернулся и прыгнул в раскрытую форточку, там остановился и укоризненно поглядел на Бодю. Кот был чужой, Бодя животных не держал, но некоторые постоянно лазили к нему с крыши, обнюхивали углы, топтались грязными лапами по столам, мусорили шерстью или, еще хуже, жесткими палыми вибриссами, иногда впивавшимися Боде в босые ступни. За весь этот бардак они вполне заслуживали щедрой трепки, однако вместо нее Бодя то и дело их подкармливал. Оставлял лакомые кусочки в плоской миске, покрытой белой эмалью с черной блестящей каймой по краю, набирал воды в жаркие дни, смахивал влажной тряпкой шерсть и пыль с подоконника и, уколотый вибриссом, шепотом матерился, вынимал его из пятки и швырял в мусорное ведро под раковиной. Позади, в коридоре, задрожали шаги Сергея Викторовича, и Бодя, страшно выпучив глаза, шикнул на пушистую, торчащую из форточки задницу так убедительно, что кота как ветром сдуло. Не хватало еще, чтобы продюсер заметил здесь непрошеных гостей, – того и гляди потребует, чтобы Бодя их извел, будто они кому мешают.

Бодя дернул на себя дверцу холодильника, зажал между пальцами сразу два бутылочных горлышка и наткнулся на осуждающий взгляд Сергея Викторовича.

– Перееду, перееду, – раздраженно пробормотал Бодя, не дожидаясь, пока продюсер откроет рот и начнет свою тягомотину. – Если выживу в этот раз, то и перееду. – Он протянул продюсеру бутылку с водой.

Квартиру эту Сергей Викторович ненавидел. Он заходил в нее, будто боялся обо что-то испачкаться, вел носом, утверждал, что откуда-то тянет склепом. Считал, что Бодя может позволить себе другое жилье – дороже и лучше, чем старая родительская однушка, пусть и просторная. Поначалу Бодя пропускал его замечания мимо ушей, потом обещал переехать – и затянул. В последнее же время, когда отношения у них заискрили, Боде стало даже нравиться, что Сергея Викторовича так раздражает это жилище. Иногда в ожидании его прихода он специально располагал здесь вещи так, чтобы продюсер натыкался на них, сторонился, досадовал. То поставит стул посередь прохода, то выдвинет кровать ближе к проему. Сергей Викторович старался ни к чему не прикасаться, в отместку Бодя однажды измазал ручку входной двери повидлом. Сергей Викторович вляпался и долго оттирался своим тонким, с монограммой, носовым платком. А Бодя с демонстративным удивлением то и дело трогал другие ручки в квартире и после якобы принюхивался к собственным пальцам. Потом Боде все это надоело, а теперь даже злило. Какое продюсеру дело, ведь это не его квартира и не ему здесь жить. Сергей Викторович нудел, что не может привести сюда серьезных людей, рекламные контракты сами себя не подпишут, а с них, между прочим, идет половина, если не больше, всей прибыли.

Продюсер взял у Боди бутылку, придирчиво осмотрел, открутил крышку, поднес ко рту, но, прежде чем отпить, спросил:

– А что, есть сомнения?

Бодя тоже приложился к горлышку и пил специально маленькими глотками и долго, а когда попил, небрежно бросил:

– Не дождетесь. – Чуть помолчал и добавил, чтобы продюсер не думал, что Боде все так уж легко дается: – Но ходить со штырями потом мне, а не вам.

Сергей Викторович снова отхлебнул, проглотил воду и задумчиво произнес:

– Виталия видел. Переживает. Привет передавал.

Покрытая каплями испарины там, где ее не коснулась Бодина рука, бутылка выскользнула и с размаху долбанулась дном о доски пола. Вода фонтаном брызнула из горлышка, обдав стены, закрытую дверь в туалет и распахнутую кухонную, светлую, с тремя матовыми окошечками. Сергей Викторович отскочил назад. Бодя ошарашенно поморгал.

– Ч-ч-ч-чёрт! – пробормотал он. – Вот же черт!

И тут же перехватил внимательный взгляд продюсера. Его лицо, из-за маски всегда казавшееся Боде плоским, как у китайца, снова ничего не выражало. Бодя резко опустился на корточки – аж закружилась голова, – поднял бутылку, устроившуюся на боку у плинтуса, зачем-то помакал пальцы в воду на полу, пробормотал: «Ну вот, теперь вытирать». Не поднимая глаз, выпрямился, открыл дверь в туалет (ванной здесь не было), взял швабру с надетой на нее тряпкой и стал с остервенением тереть пол. «Все знает, – в унисон взмахам швабры билось в голове. – Все знает. Откуда? Откуда? Откуда?» Бодя старался дышать ровно, хотя сердце у него тряслось, как мелкая собачонка.

Виталию, больше известному под кличкой Шулер, Бодя на днях в очередной раз продул. Он и без того был должен, и немало: похоже, у Виталия, как и у Боди, тоже была своя суперспособность, потому что невозможно выигрывать у всех каждый раз, а Виталий – выигрывал. Сгоряча расстроенный Бодя перевернул стол, все стулья и непременно начистил бы Шулеру лицо за мухлеж, если бы не охрана. Долг теперь был огромным, и осознание его величины тяжестью давило Боде куда-то на загривок. Но знакомство Шулера с Сергеем Викторовичем было куда хуже, чем все возможные Бодины долги, поскольку обнажало перед продюсером Бодины интересы и ставило под угрозу все его планы. «А может ли быть так, – осенило Бодю, – что и Шулеру Сергей Викторович – продюсер?» Швабра замерла на начищенном до сухого блеска участке пола. Может быть, он и устраивает все партии, а потом вынуждает проигравших выплачивать Шулеру долги – разумеется, за приличный процент. От этой идеи Бодя окончательно стух, выпрямился и оперся на пластиковую палку швабры. Продюсер Сергей Викторович и Шулеру тоже или не продюсер – долг, очевидно, отдавать придется.

– Верну я все, – буркнул он, стараясь не встречаться с Сергеем Викторовичем взглядом. – Вот спрыгну с Плотины, со своей доли и отдам. Пусть не переживает.

Проговоренный собственным ртом план прыгнуть с Плотины вызвал из глубин Боди на поверхность его кожи целые армии неприятных холодящих мурашек. Черные волоски на его предплечьях встали дыбом. «Выживу – завяжу навсегда», – пообещал Бодя им и себе. Пусть продюсер знает про долг – про Бодино решение завязать он знать не может хотя бы потому, что намерениями своими Бодя ни с кем не делился, даже с Наташей. А с ней стоило бы. Чтобы, например, знать, готова ли она бежать из Чудного вместе с Бодей, если договориться с продюсером полюбовно у него не выйдет. С Наташей Бодя объяснится, но теперь уже после Плотины: мало ли что. Везунчик встрепенулся и сам себе поразился: когда же он успел стать таким суеверным?! Какая разница: самолет или Плотина? Кожу предплечий снова мелко вспучило. Бодя беспокойно глянул на продюсера: не заметил ли тот? Но продюсер смотрел на входную дверь, за которой слышался топот, голоса, потом какое-то шуршание. Дальнейшее зловещее предзнаменование встало для Боди в один мрачный ряд с царапиной, обмороком и штырем в предплечье, зацементировав его подозрения в конечности собственного бессмертия. Лишь невероятным усилием воли удалось ему изобразить беспечный вид и притворяться до тех пор, пока он не остался совсем один.