Город Чудный, книга 1. Воскресшие
Парни размотали мешки: это оказались сложенные втрое широкие и плотные простыни из целлофановой пленки, которые они расстелили по обеим сторонам могилы, закрепив их по углам колышками. На левую, как можно ближе к дальнему краю, Денис стал складывать все, что лежало на холме: венки, искусственные цветы, фотографию. Ольга бросила на угол свой пакет, и его тут же затеребил ветер. Пакет ожил, зашуршал и задвигался, тогда Ольга переложила его, подвернув ручки ему же под брюхо. Тем временем Славик поправил черные перчатки с липучками на запястьях и взялся за лопату. Она надкусила землю и сплюнула первый ком на пленку справа.
Холод весенней ночи пробрался Ольге под куртку и перебирал ее позвонки ледяными пальцами, сырой запах земли смешивался с запахом лежалой хвои, шум сосен на ветру отгораживал от мира, и кто-то позади постоянно копошился в кустах.
Когда холм был снят, парни с двух сторон подкопали и вынули крест, тоже положив его на пленку слева, потом включили фонарики и уже не останавливались, работая четко, как будто в каждого был встроен метроном.
Ольга успела промерзнуть насквозь, прежде чем услышала, как лопаты споткнулись о твердое. Этот пугающий звук наполнил ей голову, вылился наружу, потек, оглушительный, одновременно во все стороны, ударился о стену костела – вздрогнули его немощные лампы подсветки где-то под самой крышей – и понесся дальше будить Католики, город, мир…
– Эй, журналистка! Подай там совки! В рюкзаке!
Ольга встрепенулась и с готовностью пошла в ноги могилы, где в паре шагов от края парни сбросили свои рюкзаки. Но вещей там не оказалось. Ольга вертелась на месте, взгляд прыгал с одного темного пятна на другое, и не все они казались теперь неподвижными. Сердце заколотилось, но тут она заметила черное на черной простыне – там, где посмотрела, кажется, уже трижды. Она с облегчением нащупала внутри металлические совки, сложенные один в другой.
Ольга сунула их в яму, опасаясь заглядывать в ее глубину, но слышать, как скребут совки по твердому, оказалось совсем невыносимо. Чтобы заглушить беспокойство, она спросила:
– А почему мы на католическое кладбище приехали?
В яме пыхтели, но не отвечали.
– Фёдор говорил, это ваш бизнес, так?
– Ну, – отозвался кто-то снизу.
– Так у католиков-то что ловить? Они же ценности не хоронят. В лучшем случае кольцо обручальное, и все. Им даже крестики в гроб класть нельзя.
Оба копателя выпрямились в яме и посмотрели сначала на Ольгу – свет фонарей на миг ударил по глазам, – а потом друг на друга.
– В смысле «нельзя»? – переспросил один из них.
– Ну, в прямом. Религия запрещает. Традиции.
– Вот ты дебил, Славик. – Денис приподнял край маски и сплюнул под ноги. – Я тебе говорил…
– Да я что, знал, что ли… – виновато и оттого агрессивно отозвался второй. – Федька сказал, тут у них главного похоронили, как его… падре, в общем. Что, главного – и безо всего закопают?
Они помолчали. Денис облокотился о край могилы и снял одну перчатку.
– Мне вот Федька точно наврал, – пожаловалась Ольга. – Про зомбаков. Слышали?
– Не врал он, – сказал Денис. – Я сам видел.
– И я, – добавил Славик. – Так что, зарываем?
– Сам и зарывай! – огрызнулся Денис. – «Пиздит, пиздит, я жопой чую, просто делиться не хочет». Давай, напрягай теперь свою чуйку – и вперед!
– Так, подождите, – вмешалась Ольга. – Сами видели? И молчите? Он что, не сказал вам, зачем я здесь?
– Сказал, – буркнул Денис. – Но нам-то что. Своих дел мало, еще этих малахольных таскать.
– Слушайте, ну раз все равно раскопали, давайте откроем уж. – Ольга мысленно ругала свой длинный язык. – Вдруг этот тоже живой? – Она осеклась и оглянулась на костел и сосновые лапы, раскоряченные на фоне его бледных стен. От собственных слов захотелось потрясти головой.
– Лом несите. – Денис сплюнул снова и натянул перчатку.
– Тебе что, делать нечего? – возмутился Славик. – Зарываем и погнали отсюда.
– Мы Федьке обещали, так? Одно дело, он бы нам наврал. Но наврал тут, выходит, только один, да, Славик? Или олень.
Ольга дернула лом и едва не вывихнула плечо, настолько тот оказался тяжелым. Пришлось брать двумя руками и медленно передавать Денису.
– Ну что, жмурик, – произнес тот и поддел загнутым концом лома крышку. Домовина хрустнула, Ольга присела от неожиданности у самого края могилы. Комок земли сорвался у нее из-под ноги и гулко стукнулся внизу. – Отзовись, если ты там.
Пока Денис, продолжая хрустеть, обходил гроб по периметру, Славик вылез, оттолкнувшись от оставленной в земле ступени. Пошарил в рюкзаке, протянул напарнику дрель. Денис быстро проделал в боковинах крышки несколько дырок и завозился, вдевая в них веревки.
Когда все узлы были завязаны, оба копателя встали по краям могилы и на счет «три» потянули крышку вверх. Она ползла медленно, слепо тычась в землю по бокам. С каждым Ольгиным вдохом крышка оказывалась выше, выше, еще выше, полшага назад, еще полшага, еще. Ольга заставила себя замереть, крышке до верху оставалось полметра, четверть, совсем немного – и она поднялась над черным провалом могилы. Мятущийся свет фонарей разбудил темноту вокруг, она подползла ближе и сыро задышала сзади Ольге в шею.
– Отходи, – скомандовал Денис, оба копателя одновременно двинулись, и крышка поползла между ними на веревках, а потом, тихо ухнув, опустилась на землю.
– Ну и кто у нас там? – Денис подошел к краю могилы, Славик наклонился над ней с другой стороны.
Лучи их фонарей выхватили земляные стены и ушли глубже. Ольга через нарастающий шум в ушах заставила себя приблизиться.
– Вот, – обернулся к ней Денис, на секунду ослепив фонарем. – Как заказывали.
Ольга задержала дыхание и глянула вниз. Мертвец лежал неподвижно, накрытый по грудь белым полотном. Руки в длинных черных рукавах, как и положено, покоились на груди. Ольга потянулась включить свой фонарь, вдохнула и тут же зажала нос рукой: запах формалина моментально проделал бороздки у нее в носоглотке. Щелкнула выключателем у себя во лбу, и третий, слабый луч фонаря заплясал по монохромным внутренностям ямы и осветил бледное лицо с закрытыми глазами.
– А с чего вы взяли… – захрипела Ольга сквозь формалин, и тут мертвец поднял руку – рукав сполз, обнажив иссиня-белое запястье, – и прикрыл ею глаза.
Глава 7
– Фонарь! – цыкнул Славик. – Не смотришь вниз – гаси фонарь! Не на ярмарке!
Мертвец, все еще прикрывая глаза, заелозил второй рукой, пальцы его обхватили край стенки гроба. Он стал медленно сгибать ноги в коленях, после попытался подтянуться и сесть, но тщетно. Ольга вцепилась в рукав Дениса.
– Ну что, убедились? – спросил Денис. – Закрываем? А то сейчас очухается, полезет.
Луч фонаря у него на лбу ударил ей в лицо, и она, отворачиваясь, тоже загородилась рукой.
– Я не знаю! Не знаю! Подождите! Не знаю я! – Голос плохо ее слушался.
– Ну а кто знает? Мы же для вас его откапывали.
Ольга заставила себя медленно выдохнуть. В ушах у нее ухало. Со дна ямы доносился тихий скрежет и возня.
– А если его… закрыть, что… будет?
– Без понятия. Помрет, наверное, снова.
– Мы его что, убьем?! С ума сошли?!
Денис промолчал.
– А что вы… – У Ольги все еще перехватывало дыхание. – А раньше вы что делали? С такими, как он?
– Ну, вытаскивали. Скорую вызывали, – нехотя сознался Денис. – Зарывать таких тоже, знаете… Как котят топить.
Ольгу передернуло, и она громко икнула.
– Что-то ты слабонервная, журналистка, – подал голос Славик. – Зачем вообще тогда поехала?
– Затем… Дурацкий вопрос! – Ольга поежилась. – А они не опасны? – уточнила она.
– Эти-то? – Денис взглянул на копошение в могиле. Пастор определенно делал успехи: ноги он согнул в коленях, а корпус поднимал, но, подержав некоторое время, ронял обратно. – Да вроде нет. Кусаться не пытаются, не дерутся. Ну, сначала, а там уж – кто знает.
Ольгу стала скручивать дрожь.
– А как его… Как мы его достанем? Как вы их достаете… обычно?
– Как-как, – пробормотал с другой стороны могилы Славик. – Руками. Веревку кинь, Дэн. – И он, присев, спрыгнул прямо в раскрытый гроб, туда, где должны были бы находиться ноги покойного, если бы по-прежнему лежали, как им полагается. Ольга охнула.
Дэн пошарил в рюкзаке и, вернувшись, швырнул Славику такую же веревку, как и та, которой поднимали крышку.
– Ну что, святой отец, – приговаривал Славик, закинув петлю пастору через голову, – сиди смирно, и никто не пострадает.
Он встал одной ногой меж ступней покойника, вытянул оба конца веревки из подмышек, перекрестил концы, снова обвил пастора, и еще раз. Завязал на груди узел.
– Эй, дамочка, – обратился он к Ольге. – Поможешь?
Если рвануть в темноте той же дорогой, что и пришли, ветки будут драть лицо, ноги – путаться в корнях. «Пони» расчихается и не сразу заведется – придется вызвать такси. Но зато потом можно будет замкнуть дверь на все замки и налить горячего чаю.
– Да, – хрипло ответила она.
– Тогда иди на мою сторону. Вы вдвоем тянете, я толкаю снизу, понятно? Погнали.
Сообща им удалось посадить пастора на край могилы. Денис бросил свой конец веревки, подскочил, схватил пастора сзади под мышки и оттянул подальше.
– Присмотрите за ним, – скомандовал он Ольге. – А мы пока порядок тут наведем.
Ольга заставила себя сделать несколько шагов в сторону существа в сутане. Лица и глаз она разглядеть не могла, а светить в него фонариком, чтобы он снова дергал руками, не хотела. Пастор сидел на земле, опираясь на отставленные назад руки, в той же позе, в которой его бросил Денис. Снова густо дыхнуло формалином, и в горле у Ольги булькнуло. Заслышав звук, мертвец чуть повернул голову в ее сторону, и она скорее почувствовала, чем увидела в темноте его взгляд. Живот скрутило, ее согнуло пополам и вырвало.
– Ну дает, – донеслось из ямы. – Воды возьми в рюкзаке.
От воды полегчало. Ольга сделала шаг в сторону, чтобы не чувствовать формалин.
– Может, я скорую вызову? – предложила она.
– Вызовешь. Только подожди, дай мы тут закончим. А его вон к костелу лучше отвести. Врачам скажешь, на дороге стоял, чуть под машину не попал.
– В смысле я? Вы что, хотите меня с ним одну оставить? С ума сошли?
– Да не ссы, посмотри на него, что в нем страшного? Человек как человек. Не знала б ты, что он мертвецом был, и не подумала бы. Представь, что у него просто инсульт.
Ольга вздохнула, зажмурилась на секунду и повернулась к пастору. Он был почти неподвижен, только медленно двигал головой, как будто искал Ольгу взглядом. «Инсультник», – повторила она мысленно.
– Аах-х-х! – вдруг произнес он, точь-в-точь как Ольгина мать, когда Ольга переворачивала ее, уже остывшую, на спину.
Ольга отшатнулась, и под ногой у нее хрустнуло. Славик обернулся:
– Смотри на нее. На ногах не стоит. Ты чего такая нервная, журналистка? Я это Фёдору припомню.
– Вы еще долго там? – спросила Ольга. – А то он замерзнет и снова помрет.
– Не замерзнет, – ответил Денис.
– Он сам еще холодный. Потрогай – убедишься, – предложил Славик, и парочка заржала.
Наконец Денис воткнул в изголовье крест и утоптал землю вокруг, после чего они насыпали могильный холм. С крестом и венками могила выглядела так же, как до разорения.
– Понятно, почему вас никто не ищет, – сказала Ольга.
– Ну! – отозвался Денис. – И дальше никто не будет, да?
– Да, – буркнула Ольга. – Я информаторов не сдаю.
Парни подхватили пастора под руки и поволокли в сторону костела, стараясь, чтобы его туфли не цепляли землю.
Когда покойника усадили на каменную ступеньку крыльца, Ольге удалось чуть лучше разглядеть его в тусклом свете одинокой ночной лампочки. Впалые, бледные его щеки покрывала седая щетина, острый нос навис над бескровными губами. Вздох мертвеца все еще стоял у Ольги в ушах. Пока пастора тащили, голая ветка выдрала из сутаны лоскут. Теперь за него взялся ветер: он трепал его и дергал, будто не мог в этот час найти себе лучшей игрушки, чем клок гробового платья.
Покойник же сидел неподвижно, пока свет фар подъехавшей скорой не ударил ему в лицо. Тогда он поднял сразу обе руки, прикрыл ими глаза и отвернул голову.
Двое мужчин в белых халатах приблизились к пастору.
– Фу, – произнес один. – Формалином разит за версту. Опять.
Второй кивнул, помахал рукой у лица сидящего:
– Мужчина, слышите меня?
Тело зашевелилось.
– Понятно. Вези каталку.
– Покурим? – Первый похлопал себя по карману на груди.
– Чего ж нет? Солдат спит, служба идет.
Ветер оставил лоскут и услужливо донес до Ольгиного носа аромат подожженной сигареты. Ольга жадно вдохнула, хотя не курила уже много лет.
– Кто снова вызвал, главное? – сказал один из врачей между затяжками. – Которого уже увозим, и все вслепую. Кто-то же звонит. – Он огляделся по сторонам.
Кусты у стены распушились, взялись под руки, сомкнули плечи, пряча за собой Ольгу и ее сообщников.
Другой врач поежился.
– Чудный. – Он затушил ногой брошенный окурок. – Больше некому. Двигаем.
Из брюха машины он выкатил каталку, вдвоем врачи уложили пастора. Тот медленно поворачивал голову из стороны в сторону, поднимал руки, пока его не пристегнули. Тогда он уставился распахнутыми глазами в темноту, прямо туда, где за живой изгородью притаилась Ольга, и не отводил взгляда, пока врачи не закатили его в неотложку. Машина разогналась, размеренно мигая голубым маячком.
Чудный еще немного потоптался вокруг, пощурился грязными фонарями над дорогой, откашлялся сонным взлаем неугомонной собаки где-то во дворах и зашаркал прочь шинами ранних машин по пыли улиц.
Когда голубые отблески мигалки скорой окончательно растворились в фонарной дымке, все трое вернулись к могиле. Пальцев ног Ольга не чувствовала, на руках они сгибались с трудом. Копатели собрали все вещи, Денис уже подхватил лом, оставив лопаты Славику, но тот, ругнувшись, сказал:
– Подождите, забыли. – И, на ходу снимая рюкзак, пошел обратно к могиле. – Чем ее пришпилить-то? – услышала Ольга, и почти сразу зашумела дрель.
– Ты чего там возишься? – спросил Денис.
– Да фотку мужика этого забыли приделать, – ответил Славик.
Ольга с Дэном подошли поближе: Славик прикручивал фотографию пастора к перекладине креста саморезом.
– Ты что? – возмутилась Ольга. – У католиков так не принято. Они фотографию просто вниз ставят, ты же сам могилу разбирал!
– Да? – Славик стянул перчатку и потрогал маленькую дырку на кресте. – Плевать. Никто и не заметит.
Дома Ольга стояла под душем, привычно лечила тело нужными ему прикосновениями, стирала с него кладбище с его обитателями, как много раз стирала страшное или странное прошлое, тоску и одиночество. Но стоило лечь и закрыть глаза, как из пятен и крапинок складывалось лицо человека из могилы, а в ушах плыл отзвук его вдоха, воскрешая в памяти другой, похожий. Воспоминания ветвились, сплетались в единый узор, и никак не получалось уснуть.
Через три года после смерти отца Ольга нашла дома мать – уже холодной, на обмоченном диване в ободранной комнате, куда старалась лишний раз не заходить. Мать лежала на животе, как лежала всегда в пьяном полусне-полубреду, но Ольга не услышала сопения. Не прощупывался пульс, не потело зеркальце, четко отражая сухие губы. В панике, еще не осознав необратимости, Ольга решила ее перевернуть. Она подсунула ей руку под плечи, другой схватила за запястье и потянула. Труп шевельнулся и издал резкий, короткий стон-вздох, от которого у Ольги запищало в ушах. Она выскочила вон, захлопнув за собой дверь, и потом уже не входила в квартиру до отъезда бригады, погрузившей тело на каталку. В последний раз Ольга видела мать в морге. С порога унюхав формалин, Ольга ощутила, как распухает во рту язык. Едва успела добежать до газона с мертвой осенней травой, там исторгла из себя желтую пену, потому что позавтракать дома, как всегда, было нечем. Хоронили мать за государственный счет, и на ее похороны никто не пришел.
Одно лишь воспоминание о запахе формалина заставило Ольгу вылезти из-под одеяла, достать початую бутылку коньяка и залпом накатить граммов пятьдесят. Подумав, она добавила еще столько же. Хотела налить и третью, но вспомнила ехидное замечание доктора насчет «непьющих журналистов», убрала бутылку и вернулась в кровать. Внутри взорвалась тепловая бомба, понесла покой по венам, окутала мысли безмятежностью, укачала. Издалека с неба к Ольге устремился пастор, с каждой секундой все больше выпучивая впалые глаза. Встречный ветер слой за слоем срывал с него кожу и волосы, но под ними была новая кожа и новые волосы, исчезла седина, уменьшились нос и уши, рот открылся, полный мелких, жутких зубов, и оскалился, но, когда он уже почти вцепился в Ольгу, это стал не пастор, а младенец, милый, розовощекий и смеющийся, и тут небо чихнуло ей в лицо, в ушах забился прерывистый писк, и будильник выдернул Ольгу в новое утро.
Глава 8
– В общем, бабкино тело мне так и не выдали, представляешь?
Старухины похороны откладывались уже вторую неделю. Родня получала отговорки: нужно вскрытие, пусть бабке уже и девяносто четыре. Но все ждали патологоанатома: он якобы отлучился в срочную командировку в соседнюю область, а без заключения врача выдавать тела морг не имел права. «Хорошо, – говорила Зойка, – что она неверующая, а то бы и отпевание пришлось переносить».
Еще несколько дней назад, перечислив Федьке на карточку десять тысяч рублей, Ольга набрала его номер, и вместе они легко сложили два и два: Зойкина бабка отошла в ту самую ночь дежурства Фёдора и очнулась в мешке на каталке. Сообщать такое беременной племяннице Ольга не собиралась, но попросила Зойку держать ее в курсе. Помимо прочего, Ольгу интересовало, как больница продолжит выкручиваться.
Из всех старух в мире недопомереть могла только эта. Упрямство было основной чертой ее характера. Может, благодаря ему бабка Зина и выжила в войну. Осиротев, как и многие в те годы, она строила свою жизнь исключительно по собственному усмотрению: советовать было некому. Едва окончив училище и устроившись на ткацкую фабрику, родила дочь. Имя ее отца так и осталось неизвестным.
В Чудный Зина перебралась по рекомендации врачей, подозревавших у нее туберкулез. Своенравная роза ветров обеспечивала город свежим воздухом, минеральные источники тогда еще не иссякли, а выше по течению Жёлчи, правее русла и по сей день портили воздух вокруг сероводородные озёра с лечебной грязью. Подозрения врачей не подтвердились. Но Зина уже успела найти работу и поселилась с дочерью в бараке, в паре крошечных комнат с удобствами на улице. Здесь же родился у бабкиной дочери единственный сын Юра, здесь он вырос, из этого дома ушел в большую жизнь и однажды женился на Машке, Ольгиной сестре по отцу. Как сотрудники одного и того же предприятия, молодожены вскоре получили служебную квартиру. В нее Юра привел и новую жену, когда Машки не стало. Барак снесли, и вместо халупы мать и дочь оказались во вполне приличной двушке в новостройке, хоть и далеко от центра.
Жили бабки поругиваясь, но вместе. Когда дочери пришла пора выходить на пенсию, начались у них настоящие бои. По утрам, чуть раскачиваясь на стуле, Зина наблюдала, как дочь собирается: отпаривает черную шерстяную юбку, натягивает плотные антиварикозные колготы, выбирает блузку, которая меньше других портила бы ее поплывшее к старости, рыхлое тело. «За копейку удавиться готова, – говорила Зина как будто бы в воздух. – Жадуешь. – Она вставала со стула и ковыляла за дочерью в прихожую. – Нет бы при доме быть. Сдохнешь на своей работе. Все подружки уже сидят, только эта все никак не нагуляется». «Ага, – оборачивалась к ней дочь перед самым выходом. – При доме! И что у меня останется? Только злобная старая карга? Ни в жисть!» – шипела она уже в коридоре и тяжело спускалась по лестнице, прислушиваясь, когда позади хлопнет. Только дойдя до первого, уже почти на улице, она скорее улавливала, чем слышала колебание воздуха от закрывшейся двери.
Бог действительно прибрал ее раньше, чем она осталась «при доме». «Рано померла, хрычовка старая», – сказала мать, и подбородок ее, весь в черных точках и седых волосьях торчком, задрожал.
Юра решил, что ей теперь самое место в доме престарелых: присматривать некому, а хорошая квартира пустовать не будет. Когда родственники пришли паковать вещи, бабка сидела, чуть раскачиваясь, в кухне у окна. Холодно взирала она на суету внука и его жены, рыскающих по ее дому. Когда кинулись искать документы, которые собирали ради такого случая пару месяцев, ничего не нашли. Все справки она порвала и спустила в унитаз, а паспорт, пенсионное, страховой полис перед приходом родственников сунула за батарею, рядом и села. В этот раз переезд сорвался. Но родня не сдавалась и предприняла второй заход.
Теперь документы бабке не оставляли, но на каждом приеме у врача она непременно сообщала, что в дом престарелых уезжать отказывается, что вполне способна сама о себе позаботиться, а родственники хотят ее квартиру. Юре пришлось раскошелиться, но документы он собрал. Бабка снова сидела у окна, однако паспорт и все необходимое теперь лежало у внука в папочке. За всеобщей суматохой никто не обратил внимания на исчезновение второго комплекта ключей. В машину бабку несли вместе со стулом.
В первый раз из дома престарелых родственникам позвонили через три дня. Бабка пропала. Искать ее у нее же дома отчего-то придумали не сразу. Когда родня ввалилась, бабка уже сварила борщ и прихлебывала горяченькое.
– Вот така я егоза, – сообщила бабка, облизав ложку. – Ты, Юрик, вона что. Я тута у себя дома, и ты, сопля возгривая, мне не указ. Еще отвезешь – еще приду. Я у тебя милости никогда не просила, и не дожить тебе до того дня, когда попрошу. Так что неча тута повизгивать.
Юрик забрал у бабки ключи и все деньги, что нашел в ее твердокожаном ридикюле, и отвез родственницу обратно. На восьмой день Юре снова позвонили. На этот раз с настоятельной просьбой приехать и забрать бабкины вещи, поскольку старушка предусмотрительно составила бумагу. Огромными кривыми буквами на обеих сторонах листа сообщала она, что привезли ее в отделение «Милосердия» насильно, что жить она здесь отказывается, и угрожала написать в милицию, что ее хотят сжить со свету и завладеть имуществом. «У нас тут не тюрьма», – сказали Юре.
Юра плюнул и предоставил бабку самой себе. Он был уверен, что та и месяца не протянет в одиночестве. Но, оказалось, у бабки был план. Правнучке Зойке исполнилось восемнадцать, к тому времени она уже шесть лет жила у Ольги и возвращаться в новую семью отца не хотела. Бабка предложила ей комнату. Ольга, наслышанная про бабкины выкрутасы, сомневалась: обе были норовистые, а огромная разница в возрасте и в образе жизни не могла не мешать и старшей, и младшей. Договорились съехаться ненадолго и посмотреть, как пойдет. Но бабка, напуганная желанием внука избавиться от нее, сделала выводы. Как ей удавалось сдерживаться, оставалось ее личной тайной, однако к правнучке она не цеплялась. Зойка училась в местном швейном колледже, что, возможно, напоминало бабке о собственном жизненном пути, и они притерлись, ужились до того, что бабка завещала Зойке свою квартиру.
Не приняла бабка только Зойкиных ухажеров, хоть и доставалось им куда меньше, чем в свое время поклонникам дочери. В каждом старуха находила изъян. Едва кто-то появлялся на пороге, бабка выходила из своей комнаты. Страдавшая в прочее время прогрессирующей глухотой, Зойкиных гостей она слышала прекрасно. И прямо от порога начинала бубнить. «От хто явился, – бормотала она, мелкими шажками нарезая круги вокруг молодого человека. – А зачем пришел? А хто яго тута ждеть? А еще пяченья яму! И сахару насыпает, ты глянь. А што ты думаешь, у нас крана починить некому? Зойк, а вчарашний был поавантажней».
Про Владика Зойка прямо сказала: «Ба, станешь и его гнать – я от тебя съеду». «Ух, – усмехнулась бабка и пожевала почти беззубым ртом, – так и съедешь?» Но после при Зойке ни разу на него не сва́рилась. Правда, Владик переезжать к Зойке все равно отказался, все кивал на бабку, и Зойка, уже беременная, заподозрила, что та достает его исподволь. Разозлилась и, возможно, действительно съехала бы, но Владик к себе не звал.
– И документов не дают. – Зойкин пронзительный голос вгрызался в Ольгин уставший за день мозг. – Позвонили и сказали прийти завтра в больницу. Какой-то пятый корпус.
– Это административное здание. – Ольга вошла в квартиру и перекладывала телефон из руки в руку, чтобы снять куртку и разуться. – Там у них конференц-зал, столовая и еще на третьем что-то, не знаю.
– К десяти сказали. Просила папу, но он заладил: тебе бабка квартиру оставила – вот ты и бегай, а у меня работа. Работа у него! У меня и работа, и шестой месяц, а ему вообще пофиг, представляешь?
Вы ознакомились с фрагментом книги.