спирит-панк-опера «БэздэзЪ»
Жара стала невозможной, просили выпустили подышать и покурить, но поручик, ходивший от автобуса к автобусу, сказал, что скоро свороток на полевую дорогу, и по ней они быстро проскочат в город.
Чтобы не думать о бесполезном и не паниковать, Казимиров принялся решать в уме задачи на соединение разветвленных значений и удивился, что щелкает их одну за одной, как орешки, видно, на нервной почве мозг его работал даже лучше, чем в спокойном состоянии. Он усложнил задачу, добавил два значения на выбывание и так ушел в себя, что не сразу заметил волнение в автобусе.
За окном пробежал толстый старцин, придерживая рукой фуражку. Потом Казимиров услышал отдаленную стрельбу. Кто-то заорал: "Выпускай! Выпускай, вашу мать!" Впереди прогремел громкий взрыв, послышались перепуганные крики. За окном обратно пробежал толстый старцин без фуражки. Двери автобуса скрипнули, люди стали выбегать, а в следующий миг слева в бледном и зыбком от жары воздухе вспыхнул оранжевый взрыв, в салон полетели осколки стекла. В окне желтое поле с хрустом сменилось на бледное полуденное небо. На Казимирова навалилась туша Борова. Секунду было тихо, а потом Казимиров почувствовал, как под ним зашевелилась и застонала живая масса, резко запахло горючим…
…Опомнился Казимиров в кустах, на краю леса за полем, он упал на колени, легкие горели от бега, вспотевшее лицо было расцарапано колючими ветками, он дышал будто за четверых. Оглянулся на дорогу, там еще гремели взрывы, пара десятков машин горели расплывчатым огнем, через поле, как заводные, бежали мутные пятна людей, некоторые ломались на ходу и валились в траву. Рядом то слева, то справа что-то противно свистело, и срезанные ветки падали в размыленную траву.
Казимиров испуганно схватился обеими руками за лицо, нет очков.
Быстро обшарил карманы, штаны, пиджак, рубаха, да какое там, он никогда не снимает очков днем, даже если решит вздремнуть, даже на ночь иногда забывает снять. Так он привык к ним. Проклятье. Потерял. Захотелось лечь прямо здесь, немедленно уснуть и проснуться утром в своей комнате на Явросе, выпить кофе и никуда не поехать, ни в какую Коряжну, ни за каким, клять его, болотным железом.
И Казимиров как будто действительно уснул, он погрузился в мутное и колючее, как стекловата, облако. Только это был не сон, а такая тупая, слепая, беспомощная явь, в которой он поднялся и побежал в лес за остальными.
По красной ветровке, среди бегущих пятен, он узнал Борова. у того, оказывается, и штаны модные, темные внизу и ярко-белые на заднице, за этим-то обширным белым пятном Казимиров и последовал, как олененок за своей мамой.
Без очков все казалось дурным, даже как будто бы чужим сном, потому что все, что происходило вокруг, ничего общего не имело с привычным опытом Казимирова. Вот сейчас они шли через лес по упругой хвойной подстилке, потом по лесной дороге с мягкой зыбкой пылью под ногами, прятались в сырых кустах заслышав шум моторов. Никакого начальства среди беглецов не было, правда, в одном расплывчатом пятне Казимиров узнал поручика, по бирюзовому цвету формы, но без своей фуражки он уже не командовал, а шел понуро и тихо. Куда все идут, было непонятно, но позади еще вовсю стреляли и что-то взрывалось, так что ковылять подальше прочь казалось Казимирову вполне естественно. По дороге поднялись на холм, позади из лесу выходили такие же беглецы, среди них были женщины и дети, от их голосов среди высокого леса, запаха травы и хвои казалось, что это просто дурацкий поход.
Потом послышался рев моторов, показались быстрые черные тени на залитой солнцем дороге, думали, свои, но раздались пулеметные очереди, несколько человек упали. Казимиров и остальные бросились в кювет, ползком в кусты, потом в лес.
В тот раз впервые Казимиров услышал живую речь Соло, он учил их язык и удивился, что отлично понимает на слух. Это редко бывает с чужими языками, но зычный и ясный голос из усилителя на башне вражеского броневика звучал, как из книги.
– Парни, седьмой взвод, бегом с собаками ловите вон тех, что к просеке бегут! Человек двенадцать поймайте и ждите вторую группу. Эй, братец Наги, и для нас слови парочку! – Концовка прозвучала весело и по-доброму, трудно было поверить, что речь идет о поимке людей. Зачем им пара пленных? Кто слышал о медианской войне и про обычаяи Соло, тот догадывался для чего.
Казимирову довелось почитать исповедь Ларецци Пандава и он точно знал, зачем, поэтому бежал изо всех сил, часто спотыкался, падал в своей размытой слепоте, но поднимался и старался не отстать от белых штанов Борова. Стрельба и лай собак смешались с криками настигнутых и стихли.
Поредевшей группой беглецы вышли к ручью, напились ледяной воды и пошли вниз по течению, на запад, судя по краснеющему впереди небу. Значит, рано или поздно они должны были выйти к Хороводам.
Зябкую ночь провели в заброшенном коровнике, страдая от комаров и мелких оводов. С рассветом продолжили путь, вышли на заросшую заброшенную дорогу и шли по ней до раннего вечера, не встречая ни людей, ни домов. Казимиров и подумать не мог, что неподалеку от Коряжны и Хоровод есть такие глухие места. Почти все время позади слышалась отдаленная стрельба и орудийный грохот.
После полудня лесная чаща отступила от дороги, холмы сошли на нет, открылись сначала просторные поляны и березовые островки, а вскоре по сторонам пошли распаханные поля и пасеки, но ни одного человека так и не встретилось.
Уже ближе к вечеру вышли с полевой на гравийную дорогу и, недолго пройдя по ней, встретили отряд военных в зеленой полонской форме. Их старцин показал дорогу, ведущую через рощу, и велел идти по ней.
За рощей через поле оказалась большая станица на пологом холме. Пошли к ней. На окраине селения сновало тьма военных и гражданских. Кипела работа. Солдаты рыли окопы, готовили позиции для грузных короткоствольных орудий, ставили пулеметы в подвалы крепких каменных одноэтажных домов, разбирали амбар и таскали бревна в разные стороны. К тому же, наверное, целая сотня женщин копала ров, тянущийся от леса на одной стороне станицы до большого пруда, за которым поднимался лесистый холм с серым пятном сторожевой башни на вершине. Казимиров услышал, как их окликнул веселый голос.
– Эй бродяги! Давайте за мной! – их звал пожилой старцин – гимнастерка его была навыпуск, рукава закатаны, но на голове фуражка с короткими черными лентами засечных войск. Гурьбой последовали за ним, пересекли улицу, прошли через цветущий вишневый сад и оказались на пустыре перед церковью героя Ерегена Странника. Вокруг церкви тоже шевелилась работа, несколько женщин копали окопы. Казимиров видел расплывчатыми пятнами, но по пластике движений, по внешней массе и цвету он хорошо отличал мужчин от женщин, военных от гражданских. Вон одна в голубом сарафане, почти ребенок, едва ворочает лопатой.
Там же в тени стоял большой накрытый стол с деревенской снедью. Гурьбой окружили стол и принялись уплетать что Бог послал. Казимиров урвал себе на ощупь что-то горячее и жирное, кусок хлеба, кружку остывшего чая и ушел с этим от стола, под маленькое деревце.
Едва успел Казимиров распознать в горячем и жирном кровяную колбасу, как на краю деревни раздалось несколько взрывов. Казимирову захотелось плакать, только ему стало спокойней и вкусно во рту, как опять… Через пару секунд грохнуло несколько ближе, а следом совсем близко – в церкви с хрустом осыпалось витражное окно. "По укрытиям!" – заорал кто-то.
Казимиров поднялся и побежал в сторону ближнего недорытого окопа. Но вдруг его будто схватили за ногу и с размаха шмякнули о землю… Резкая боль в ушах… Казимиров поднялся и, зажав липкие уши ладонями, побежал и свалился в неглубокий окоп размером с могилу. Ничего не слышно. В ушах больно булькало. Сверху на него опустился голубой сарафан, внутри теплое и почти невесомое тело.
Казимиров еще не бывал так близок с девушкой, оттого он удивился, какая она легкая, почувствовал ее грудь своей грудью. Вдруг она задышала с недевичьим хрипом, он не мог слышать его, но чувствовал кожей.. За шиворот Казимирова обильно потекло что-то горячее. Хрип стих, девушка сделалось тяжелой и твердой, она вдавила его в землю и замерла на нем, как короста на живой ране. Казимиров попытался выбраться, но снова содрогнулась земля, и их накрыло будто целым ковшом горячей земли. Лицо засыпало, темно, режет глаза, нечем дышать, на грудь давит мертвое тело. Умираю. Мамочки!
Уже теряя сознание и с горьким недоумением понимая, что уже не очнется, Казимиров вдруг почувствовал, что с него снимают туфлю. Он задергал ногой, хотя уже странным казалось, что у него есть нога и есть власть ей дергать. Потом Казимиров почувствовал облегчение на груди, потом в несчастные слепые глаза попал яркий свет, в ноздри пробился запах дыма, с Казимирова стащили покойницу..
Как будто треснула скорлупа смерти, и он родился заново, слепой, глухой и ничего не умеющий в этой новой жизни. Перед ним сидело мутное пятно Борова, трясло его за плечо и беззвучно шевелило серой дыркой рта – это первый, кого он увидел в новой жизни, теперь он ему как мама.
Мамочка помог Казимирову подняться и крикнул в самое ухо, так что Казимиров услышал ошметками барабанных перепонок – “За мной, слепошарый” – и убежал. Казимиров, шатаясь и хватаясь за воздух, поднялся и побежал за ним, за его белыми штанами, как олененок за маминым хвостиком.
Дальше Казимиров совсем плохо помнил, он то проваливался обратно в недорытый окоп, там сарафанным лепестком на него опускалось девичье тело, через секунду оно твердело, тяжелело на груди, засыхало на нем коркой и мешало дышать. Так Казимиров проводил удушливые и могильные часы. Он приходил в себя и обнаруживал кругом то лес, то дорогу, то поле. Иногда он лежал без сил, иногда его рвало горячей желчью, и он снова проваливался забытье – тогда ни одного луча не попадало на его память и целые большие отрезки времени исчезали без следа. Казимиров как будто засыпал посреди этого сна и только иногда просыпался – что-то видел, что-то чувствовал, что-то запоминалось, а когда встречалось что-то опасное и вредное, будто сгорал предохранитель, и Казимиров снова отключался.
Глава 7.3
Казимиров пришел в себя в просторном, кажется, гимнастическом зале школы или устава. Кругом на полу на матрасах лежали раненые. Все размытое, много бежевого, серого и белого. Среди мутных очертаний людей, находившихся неподалеку, сидевших и лежавших на полу, Казимиров заметил пятно со знакомыми грузными очертаниями. Пятно поднялось придвинулось вплотную и закрыло свет солнца розовой рожей.
– О, четырехглазый проснулся, – услышал Казимиров знакомый голос, едва слышимый, как будто из-за стены. "Мамочка!" – чирикнул птенчик в больной казимировской голове.
Мамочка принялся рассказывать сидевшим вокруг раненым про то, как спасал Казимирова, как заметил его по козырной туфле и вытащил из окопа из-под покойницы с обломком доски в шее. Казимиров слышал только отдельные фразы, которые Мамочка говорил громче и веселее всего.
– Вы б видели его очки. Ими зашибить можно… думал, брошу его, ведь нет, как на веревочке за мной. Не видит ни черта, спотыкается, а не отстает.
Казимиров тем временем ощупал себя. Руки, ноги на месте, никаких повязок или ран он не обнаружил. В целом тело, кажется, слушалось, вот только голова как треснутый орех и ватная глухота в ушах.
Казимиров попросил пить, но сообразил, что вместо слов получилось мычание. Попробовал повторить – то же самое. Губы и язык слушались, но как будто не понимали ума, который четко и ясно говорил – “Пить. Дайте пить. Господи. Дайте воды!” Но изо рта вырывалось только дурное мыканье…
Из глаз Казимирова брызнули слезы.
Он слышал, как Мамочка хохочет и потешается над ним. Еще бы – очень смешно, слепой, глухой еще и немой. Чертов идиот. Но, видно, Мамочка не получил поддержки товарищей в своих издевательствах. Тогда он склонился к Казимирову и крикнул ему в ухо:
– Че ты мычишь, дурень? Руками покажи. Воды, может? – сам догадался он. Казимиров закивал, и ему дали пить.
Напившись, Казимиров отключился и проснулся, видно, ближе к обеду.
Голова по прежнему болела, но уже не так сильно. Полежав немного, Казимиров попробовал шепотом посчитать вслух – бесполезно. Наверняка из-за шока. Пройдет. Налицо сотрясение мозга, пострадал речевой отдел, при оглушениях и не такое бывает. Ничего страшного, это временно, скоро пройдет. Главное, что мысли не путаются.
Казимиров мысленно нащупал в черепной коробке речевую область, представил, что бережно дует на нее, как на разбитую коленку. Ощущение, будто железный заусенец засел внутри, слева, в районе виска. Как будто мясо между зубов застряло, только не убрать никак.
Главное, выбраться отсюда. Наверняка Лютовик с ума сходит – без Казимиров никак, наверняка вся работа стоит. И это в самый решающий момент. Надо срочно дойти до главного врача и объяснить обстоятельства, сказать, кто он.. сказать. Черт. Сказать..
Казимиров опять попробовал посчитать вслух, бесполезно, мычание одно. Черт. Без паники. Надо написать записку. Но он ничего не видит. Так не беда. Надо добыть очки, ручку и бумагу. Казимиров, бережно придерживая голову, сел на матрасе, коснулся покатого плеча Мамочки в ситцевой больничной рубахе и знаками стал изображать, что ему нужны бумага, ручка и очки. Своей пантомимой он конечно опять повеселил Мамочку, но тот все же понял, чего надо, ушел и через полчаса вернулся с большой коробкой.
Коробка была полна очков, часов, моноклей, мундштуков, колец, карандашей, ручек, записных книжек и прочих человеческих останков.
Казимирову повезло, среди несчастных жертвователей этого скорбного ящика оказался полуслепой с похожим изъяном зрения. Только стекла в оправе пришлось поменять местами.
Вооружившись зрением, Казимиров взбодрился, какое то время жадно оглядывался, рассматривал окружающих и собственные почерневшие от войны руки. Головная боль почти прошла. Из одежды на Казимирове был только ситцевый халатик, который положено завязываться сзади, но тесемки были оборваны. Зато у кровати лежала свернутая серая форма и пара ношеных, но чистых сапогов с портянками в голенищах. Одеться в военную форму было плохой идеей, но расхаживать в этой срамной сорочке показалось Казимирову ещё более неприемлемым. Он с большой неохотой облачился в солдата. Форма села на него, как влитая. Неказистый но крепко скроеный Казимиров в любом строю сошёл бы за своего.. если бы не очки.
Где-то через час письмо было готово. Пожалуй это был самый сложный текст в жизни автора. Руки тоже стали как чужие. Кисть тряслась, буквы корчились под грифелем, как подопытные зверьки, приходилось писать детскими печатными каракулями. А ведь до оглушения Казимиров ловко писал элегантной великосветской вязью.
Еще хуже было с подбором слов. Само положение Казимирова казалось ему таким дурацким, что трудно было выразиться так, чтобы ему поверили. Нужно с первой строки показать себя хотя бы нормальным. Но легко ли добиться этого, когда твое письмо похоже на упражнение первоклассника?
Испортив несколько листов, Казимиров устал и остановился на последнем самом сухом варианте, там буквы, старавшиеся казаться трезвыми, гласили: "Я Иван Казимиров, доктор устава тонких сил Коряжинского устава. Я работаю с Лютовиком Яворовым на промысле государственной важности. Я по недоразумению попал в войска и должен связаться с уставом и с мастером Яворовым. Помогите мне, пожалуйста".
С этим письмом Казимиров направился искать главврача, но не успел он отойти от своей койки на пару шагов, как все кругом вдруг пришло в движение. Раненые повскакивали со своих мест, в коридоре забегали бойцы и сестры. Казимирова чуть не сбила с ног хромая, немощная толпа. Он вцепился в очки и едва не упал, но тут его схватила за шиворот знакомая крепкая рука Мамочки и потащила за собой. Хоть и ни черта не слыша, Казимиров догадался, что где-то опять прорвались Соло.
Лежачих раненых погрузили в стонущие кузова грузовиков, в попавшиеся под руку легковые машины и даже в конные подводы, на каких возят дрова и уголь. Ходячих же пешком отправили на юг, судя по знаку, по Запосадской дороге на Хороводы. Позади дрожал воздух, в небо поднимался дым с северных окраин какого-то городка, видимо, Свеи.
Наступил вечер, сделали привал на окраине неизвестной деревни. Всех, кто в форме и на ногах, покормили хлебом, холодной кашей, собрали в толпу и отправили по дороге дальше на юг, в сторону Хоровод.
На следующий день они влились в большой и более-менее организованный отряд. Двигались они теперь не гурьбой, а группами по сорок человек.
Казимиров хотел сунуться к их новому старцину со своим письмом, но тот был злобен и воинственен по виду, с квадратным носом, квадратной челюстью и в квадратных очках. Казимиров испугался, что тот примет его за труса-уклониста, порвет письмо, а Казимирова велит расстрелять на обочине.
Казимиров представил себе, что с письмом нужно идти к старцину менее свирепого вида и желательно в круглых очках – такой бы скорее понял его. Но такого никак не попадалось, напротив, все старцины как на подбор были один грубее другого – рявкали, орали и погоняли нестройную колонну.
Позади гремели орудийные бои, иногда совсем близко слышались перестрелки, и тогда понурая усталая колонна сама собой переходила на робкий озирающийся полубег.
30 апреля
Через три дня утром они вышли к заслону на дороге, и их направили в маленький укрепленный поселок. Там им выдали винтовки, по одной обойме патронов, саперные лопатки, ломы, пилы и кирки. Также раздали хлеб, фляги с водой и по банке паштета. И здесь Казимиров не увидел никого подходящего, к кому можно было обратиться с письмом, – ни военного врача, ни штабного старцина, только двух молоденьких сороководов и раненного в голову капитана.
После обеда их роту построили на площади какой-то безымянной станицы где-то между Хороводами и Коряжной. За сосновым лесом синело и слышался морской запах. Больше часа они стояли на жаре и чего-то ждали. Потом погрузились повзводно на грузовики и поехали лесной дорогой в непонятном направлении. Через час тряского пути выгрузились на краю березовой рощи, перед мелкой зеленой рекой со стрекозьими стаями над водой и цветущим гречишным полем на другом берегу. Там им велели окапываться.
Их поручик, видно, был из писарей и сам не знал, как правильно это делать. Он рассеянно повел рукой по опушке леса и неуверенным голосом сказал:
– Давайте, братцы, тут аккуратненько покопаем.
Все просто принялись копать себе ямки где придется.
Вскоре прибежал молодой капитан и дико обругал поручика.
До вечера копали, как сумасшедшие, под яростными наскокакми капитана, который то убегал на другой участок, то возвращался с бранными воплями. Зато на этот раз Казимиров, хоть и чужой в военном деле человек, понял задумку возводимых укреплений и даже получил какое-то удовлетворение, впервые за последние дни почувствовав причастность к чему-то осмысленному.
Не имея пока возможности выбраться из этой переделки, Казимиров сосредоточил все умственные и нервные силы на том, чтобы сберечь свою бедную ценную голову. Ее он чувствовал у себя на плечах, как хрупкую ценную чашу с тонко настроенным механизмом, внутри которого уже заклинило пару колесиков, вот и руки мелко дрожат, и язык не слушается. Поэтому, чтобы не усугубить, Казимиров запретил себе всякое беспокойство, гнал прочь тревожные мысли и с усердием сосредотачивался на работе лопатой.
Мозгу нужен покой, может быть, достаточно крепко поспать, и все в голове наладится. Также нужно было держать ум в бодрости, для этого Казимиров заставил себя решать задачи на извлечение корней и чередовал эти несложные упражнения с повторением известных ему гимнов Василиску и Старому Вию.
Вскоре такой подход стал приносить добрые плоды, и Казимирову показалось, что область в правом виске успокоилась. Но на закате, когда позиции еще были не готовы, их обстреляли с юга из тяжелых орудий. Все укрылись в новеньких основательных окопах, и никого даже не ранило. Тем не менее все внутренние усилия Казимирова пошли прахом, в виске снова запульсировало, сердце забилось, а перед глазами поползли черные пятна, которые необъяснимым образом мешали дышать.
Кроме того, после обстрела на дороге появилось два броневика, они съехали в поле и, стреляя из башенных пулеметов, пошли, как показалось Казимирову, прямо на него. Следом за бронемашинами трусцой бежала нарядная пехота Соло, уже были видны их безмятежные добрые лица.
Далее Казимиров совсем мало помнил, в его глухие уши колотилась горохом стрельба и разрывы. Кого-то рядом то ли убило, то ли ранило. Казимиров потерял нити управления, он просто сам собой стал делать то же, что и все остальные. Он то прятался, то вставал к краю окопа и выставлял винтовку в сторону пестрых карнавальных человечков, бодро бегущих к ним через поле, целился и снова прятался. Со стороны он мог бы даже показаться опытным бойцом, но вот только при этом Казимиров ни разу не выстрелил.
Он, кажется, просто не решался добавить в этот сотрясающий грохот разрывов, глухой свист свинца и жаркий шепот термита еще и свой огонь. Ему выдали винтовку, но не научили пользоваться. Нет, он все-таки не дурак и понимал ее устройство, в конце концов, это оружие, и оно всегда сделано так, чтобы им мог орудовать человек самого небольшого ума. Но Казимирову казалось, что если он нажмет на курок, то винтовка больно взорвется в ладонях, мир не выдержит этого выстрела, покатится со стола, упадет на пол, скорлупа его треснет, вытечет недозрелое содержимое вселенной, все стихнет и, как лезвие топора, опустится занавес.
Какое-то время Казимирова самого будто бы и не было, но потом тяжелый занавес, за которым происходила жизнь, прохудился, и в пыльную прореху Казимиров смог увидеть глухую тишину и то, как солнце садилось за пологие сосновые холмы.
Соло уже не наступали, а лежали мертвыми – как будто ветром разнесло по полю гардероб циркового артиста. Один вражеский броневик горел слева на полпути от дороги, а другой застрял в песке зеленой речки, в паре десятков шагов от окопа, из которого смотрел Казимиров.
Вот и Мамочка. Он подошел, перешагивая через убитых и раненых. В руках его пулемет с дымящимся стволом, его кабанья морда посечена, залита кровью и кажется одухотворенной, будто он причастился василисковым медом из разоренного улья.
Мамочка по-дружески треплет Казимиров загривок. Садятся на ящики устало. Мамочка закуривает, а Казимиров неловко роняет винтовку. Мамочка поднимает ее, коснувшись ствола, замечает, что металл, обязанный быть раскаленным от боя, был прохладным. Сама винтовка оказалась даже не заряжена. Мамочка лезет в патронную сумку на поясе Казимирова, бумажные пачки даже не распечатаны. Мамочка разражается бранью. Потом замолкает, смотрит на Казимирова с жалостью, потом с размаху бьет ему в ухо, и снова опускается занавес.
После этого Казимиров не приходил в себя долго. То от усталости, то от опасности, то от слишком жестокой картины в мозгу будто срабатывал предохранитель, и он снова проваливался в беспамятство, в могильный окоп под голубой сарафан и горячую землю.
Однажды Казимиров очнулся в тени отцветшей липы, в дымке от догоравшего грузовика с черным, как мазутная ветошь, трупом мехвода под колесами. Неподалеку он заметил старцина с вроде бы подходящим лицом, овальным, не злым. Это был связист, он курил, прислонясь к березке, пока трое его бойцов разматывали кабель.
Казимиров достал письмо, разгладил его, помялся сам… да, вроде подходящий человек, брови домиком, глаза грустные, еще б ему очки круглые… “Да что я в самом деле? Мне одному это, что ли, надо? Родина в опасности, а я тут…” – разозлился на себя Казимиров и смело зашагал к связисту, но, встретив его взгляд, пошел робее, а подойдя, неловко откозырял и протянул письмо.
Пока связист читал и поглядывал на Казимирова, тот показал, что оглушен и не может говорить. Поручик прочитал, докурил, свернул письмо, сунул в нагрудный карман и громко сказал, что сегодня будет в штабе батальона и передаст кому следует. Казимиров взмолился на своём оглушенном наречии. "Верните, пожалуйста письмо! Или возьмите меня с собой!" – пытался промычать Казимиров, но связист похлопал его по плечу и велел не нервничать.
– Спокойствие, боец, отдам начальству, там разберутся, – крикнул он в пробитое ухо Казимирову и ушел.
А Казимиров остался с испуганным и усталым сердцем. Без письма он почувствовал себя совсем беззащитным. Он попробовал утешить себя тем, что найдет новый лист и напишет новое письмо, но легче не становилось. Тогда он сел на землю и стал молиться Змее-Надежде, чтоб она оставила его.
Той же ночью, уже под утро, Казимиров стоял в дозоре. Как вдруг, посреди предрассветного затишья, он услышал взрывы, сначала далеко в тылу, а через миг взорвалось прямо в ставке их батальона. Загудела тревога, все приготовились к вражеской атаке. И Соло ударили, но на соседнем участке. Весь следующий день справа происходили стычки, и позиция переходила из рук в руки.