спирит-панк-опера «БэздэзЪ»
Позже ту ночь первого мая назвали Ночью чемоданов. Тогда перед рассветом, в тылу и по всему фронту прогремели десятки взрывов. Взрывали исключительно хорошо защищенные ставки полкового и войскового уровня, погибли десятки высших старцинов, в том числе боевод второго полонского войска, также несколько складов, находившихся вне досягаемости вражеского огня, и два ковчега с командами.
Все взрывы были совершены засланными людьми с чемоданами, набитыми взрывчаткой. У одного из них, того, что пробрался в ставку воеводы Степанова, заряд не сработал в назначенную минуту. Тогда гость с чемоданом, бывший сам отставным штабным подполковником и товарищем воеводы, разрыдался, стал кричать, рвать на себе волосы и умолял, чтобы его предали мучительной смерти.
Неудачливому подрывнику ввели сильное успокоительное, и черными губами подполковник начал рассказывать. С его слов, из данных разведки и от свидетелей узнали, что Соло проводили с пленными тщательную работу, допрашивали, делили на группы, большинство отправляли кораблями на Юг. Других оставляли в лагерях. Содержали всех прилично, хорошо кормили, лечили. Работали пленные умеренно и только над обустройством своих лагерей. Военных держали в полевых палаточных поселениях за колючей проволокой, а гражданских селили в брошенные деревни, их также огораживали проволокой и надежно охраняли.
Тем, кто попал в плен к Соло вместе с семьями, а таких было немало, выказывалось особое отношение. Семьи не только не разлучали, но всячески помогали найти среди прочих пленных потерявшегося ребенка или родителя. Селились такие семьи в лучших условиях и отношение к себе имели приличное.
По рассказу подполковника, когда они уже обжились, немного успокоились, а дети стали выходить и играть в закрытый дворик с песочницей, его одного вызвали Соло, вежливо обещали, что это на пару часов, его скоро вернут к семье и бояться нечего. После чего его посадили в автобус с такими же почтенными отцами семейств и увезли в Стрижинск. Там остановились на площади возле театра и к общему робкому удивлению пленников их повели на спектакль. Посадили всех на балконе близко к сцене, когда уже играла музыка, а в зрительном зале была кромешная тьма и только чувствовалось, что там кишмя кишат зрители. На сцену выбежали дети в костюмах тропических цветов, и началось представление. Его подполковник описать не смог.
Минут через двадцать, когда под одобрительное гудение невидимых зрителей, на сцене развернулась кровавое истязание детей, потрясенных отцов семейств вывели из зала и развели по одному. С каждым была проведена простая беседа – предлагали выбор, или придется наблюдать долгую мучительную смерть собственных детей на сцене, или нужно взять чемодан со взрывчаткой, пройти с ним в указанное место, штаб, склад, или на палубу ковчега и ждать взрыва в назначенный час чемоданов. В случае непредвиденных обстоятельств, взрывное устройство можно было привести в действие, нажатием специального рычажка в ручке.
Сломленные безвыходным горем и желая лишь легкой смерти для своих родных, отцы соглашались, брали проклятые чемоданы и шли куда велено. А честные Соло, получив от своих тайных наблюдателей известие о выполненном задании, предавали семьи подрывников легкой казни через расстрел. Ибо слово Соло сильно словно смерть. Ну а если что-то шло не так или известие о выполнении задания задерживалось по какой-то причине, то…
Следующим вечером батальон Казимирова вдруг решили сменить, сняли с позиций и переместили назад на третью линию обороны, она была, наверное, перемахов на шесть в глубину от первой. Здесь, в отличие от их передних окопов, выросла целая страна из земли, бетона и бревен. Еще вовсю кипела работа: заливали бетоном железные каркасы дотов, разгружали с машин новые скорострельные пушки и ящики с боеприпасами. Из-за обратного склона пологой лесистой гряды мерно грохотали тяжелые орудия.
Первым делом всех сводили в баню, где разом гудело и блестело мокрыми голыми спинами человек сто. После помывки раздали новое белье, форму, вещмешки и велели бриться, для этого в мешках имелись пеналы с бритвами, помазками и квадратными зеркальцами. Кроме того, всем раздали медальоны с семизначными номерами и с ними на кольце – ампулы. Их капитан объяснил, что в ампуле яд, очень надежный и быстродействующий. Большинство бойцов уже и так знали знали, что живым Соло лучше не попадаться. Те же, кто этого еще не понял, скоро убедятся в том, что с ампулой яда за пазухой спокойней. А еще лучше, если где-то и запасная ампулка припрятана.
Чистых и бритых, их разместили в длинном бревенчатом срубе, зарытом в землю. Ладное строение с человеческими койками, умывальниками и обеденным столом показалось окопным бойцам самым первоклассным местом.
Еще в вещмешках нашлись записные книжки и по две шариковые ручки. Все принялись писать письма. Мамочка, занявший соседнюю койку, проорал на ухо Казимирову, что утром будет врачебный осмотр, и его слепошарую, глухую тетерю наконец-то отправят домой к мамочке. "К мамочке".
Казимиров написал новое письмо. Его он вручит завтра полковому врачу, и все будет кончено. Через сутки уже, быть может, он окажется на Явросе, и Лисовская будет держать его за кончики пальцев и плакать. Впрочем, может быть, он будет плакать, а она будет смотреть на него с обычным безразличие. Неважно, Казимиров был счастлив. Он боялся проснуться. Так и уснул.
Но следующий день оказался худшим из всех минувших.
Казимирова еще немного спасало то, что он был оглушен. Как будто бы он спрятался под кроватью в черном чулане, укрыл голову старой сырой подушкой и слушал, как за стеной творятся плохие вещи. Но и при этой поблажке Казимирову придется позже тратить очень много сил, чтобы держать поглубже в памяти бесконечные первые дни "дорогих передач".
Третьего мая, ровно в девять утра Соло включили на своих позициях сотни звуковых усилителей. Без остановки и до конца войны по ним вели особенные передачи, содержанием которых были вопли истязаемых, мольбы о пощаде, отречения от родины, отречения от веры, отречения от императора, отречения от детей, отречения от родителей, отречения от любимых мягких игрушек и снова мученические вопли, женский рев, детский визг и ровный голос ведущего, на безупречном ройском приветствующем новых гостей.
– Привет, люди, как ваши дела?! Это семья Колачевых из Стипики. Из Стипики? Вы что, в гости приехали в Полонну? Повезло вам, ребята!
Судя по ответам, никто из гостей за все два года передач не догадывался, что их ждёт. По всей видимости, к ним действительно хорошо относились и держали в полном неведении. Некоторые, кажется даже, надеялись на что-то хорошое, что ж, тем хуже им приходилось. После непринужденной беседы-знакомства, обычно на десятую минуту передачи, ведущий звал в студию палачей, и начиналась основная часть радиоспектакля.
Если спросить любого невольного свидетеля о тех передачах, то он ответит очень сухо и закроет тему.
На войска передачи произвели мгновенное разрушительное действие. На исходе первого дня, когда прошло десять выпусков, в окопах и штабах многие бойцы окончательно потеряли самообладание. Одни стихийно собирались в штурмовые отряды, чтобы идти в атаки и прекратить это. Другие сидели с безучастным видом, заткнув уши руками, бинтами, грязью. Третьи бросали позиции и бежали прочь.
В первый же день случилось несколько самоубийственных атак. Немало бойцов и старцинов пустили себе пулю в ухо или воспользовались ампулами с ядом. Многие дрогнули, бежали. Их ловили и расстреливали за малодушие.
Прошла первая ночь с несмолкаемыми визгами детей и взрослых, наступило утро, и стало еще хуже.
Казимиров помнил только, что их батальон бросили на первую линию, туда, где передача была еще громче, чтобы выбить Соло с занятой ими позиции. И они выбили, и если это был не сон, то Казимиров лично свирепо дрался и бил прикладом по голове в цветных перьях. Но к вечеру, обессиленных и мало вменяемых от слишком близкого детского крика, их снова выбили на вторую линию.
С пятого мая Полонну накрыло волнами ливней, пришедших с моря, и Казимиров потерял счет времени – просто грязный сумасшедший ад, в котором он необъяснимым образом смог выжить и не получить тяжелого ранения.
В ставке, к счастью, удивительно быстро опомнились и нашли ответ на дьявольский ход Соло. В тылу собрали звуковую и голосовую технику и свезли ее на вторую и третью линию обороны, где "дорогие передачи" только доносились. Голосовую технику ставили позади позиций, и она легко заглушала врага, но на переднем крае, где вражеские звуковые машины били почти в упор, пришлось снабжать войска переносными машинами фирмы "Гудвин" с динамо-машинами и усилителями.
Видимо, пришлось изъять Гудвины из всех баров, ресторанов, прочих заведений и у частных владельцев по всей прифронтовой зоне. Но это действительно помогло. Летние песенки эстрадных птичек, вальсы, романсы, бестолковые рёвы молодежных групп и лирические арии кабацких тенорков, звучащие из медных глоток голосовых машин, заглушали "дорогие передачи" лирикой и возвращали бойцам веру в победу добра над злом.
Мой милый одуванчик,
Какой же ты обманщик.
Сейчас со мной играешь,
А завтра улетаешь
Оооо, и я однаааа.
Заголосила песенка сначала, и Казимиров, было забывшийся над своей баландой, очнулся от грубого толчка в плечо. Это, конечно же, Мамочка, сейчас он показывал на него какому-то старцину и орал что-то сквозь "одуванчика". Старцин подошел к Казимирову и присел напротив, он был в круглых очках.
– Вы доктор Казимиров? – крикнул он в самое ухо Казимирову. – Так точно! Я! – рявкнул Казимиров без запинки в ответ.
19.
В номере было темно и душно, потолочный винт заело из-за висевшего на лопастях платья с розовым бантом, рядом посапывало горячее и липкое от сонного пота женское тело. Сначала Казимиров испугался, что это Окопная пробралась к нему в постель. Но нет – тело было слишком живым и горячим. Казимиров проморгался, потер глаза, поправил очки. Наверное, это вчерашняя блондинка. На завитых обесцвеченных волосах девушки раскрылась заколка в виде бабочки, на спине следы от банок, на плотной пояснице потертая летучая мышь, а на полных икрах по паре бритвенных ссадин.
Блондинка перестала сопеть, прислушалась, заворочалась, показала Казимирову свое миленькое личико, спросонок похожее на помятую пироженку.
– Мур. Приветик. Ты чего не спишь? Рано же еще. – Изо рта у нее пахло прихожей дома, в котором живут добрые старики и сын-пьяница. – Спи. – Она погладила Казимирова по щеке и отвернулась.
Казимиров еще немного полежал, спать больше не хотелось. Окопную вроде бы не видно нигде. Он потянулся, одеяло сползло с ног на пол, внизу что-то звякнуло. Штора вдруг, как огнем, занялась рыжим утренним светом. Впервые за последнее время не слышно дождя. В горле сухо, во рту гадко, тоже наверное, прихожей пахнет. Казимиров пошарил рукой у кровати, нашел среди бокалов и бутылок бутылочку с зеленым на ощупь горлышком – “Яблочный маскит”, то что нужно, – свернул пробку, не спеша осушил половину, спустил босые ноги на пол и угодил ступней в липкую лужу. Потер глаза, широко зевнул, так что лопнула подсохшая губа, слизнул выступившую кровь, нашел под ногой бутылку егерей, сунул в зубы почти целую сигарету, нащупал рядом с пепельницей зажигалку с подробным барельефом женской фигурки, приятно попавшей медными грудками под большой палец, чиркнул – пара ленивых затяжек, большой глоток подветренного ослабшего градусом ликера. На часах, стоящих вверх ногами, в углу непонятно сколько времени. Казимиров запил "Егерей" "Маскитом", скромно отрыгнул в кулак, поднялся, оторвал пятку от липкого пятна и поплелся к окну. В дальнем темном углу номера кто-то тихонько вскрикнул. Казимиров присмотрелся, на втором диване под пледом спали двое. Пышная брюнетка и друг старцин. На мятом ворохе одежды лежала трость с медной ручкой.
Казимиров подошел к окну, осторожно зевнул треснутой пастью и выглянул за штору. Внизу на центральной площади бродил сонный постовой, по пояс в тумане, он был словно оперный призрак на сцене, он цокал каблуками по сырой мостовой, а рядом на поводке, как рыба в мутной воде, за ним плыла собака и цокала когтями по дну.
За оградой ратуши возле санитарных машин курили водители. К ним подошли тихонько двое раненых в полосатых пижамах и, озираясь на окно первого этажа, из которого они выбрались, попросили закурить. Зашипела огнем спичка, сизый дым пополз по неподвижному воздуху, зашелестел гулкий утренний шепот.
К киоску на углу Взлетной улицы подошла девушка, достала ключи из сумочки, широко зевнула в ладошку, открыла дверь и зашла внутрь. Казимиров невольно поежился – это та самая мороженица, в двух шагах от которой его подхватили под руки ангелы с суконными крыльями и понесли прямиком в ад.. не донесли немного. Мой милый одуванчик.
Над городом поднималось ясное утро. Небо делалось синим, как глазурь на прянике. Ни облачка. По сверкающим, сырым крышам к городу на желтых лапах подступала жара. Туман таял на глазах и забивался в тенистые углы.
Пятого мая, несколько дней назад, военная полиция на зелёной запрядве доставила Казимирова вон туда, к воротам госпиталя. Стоял хмурый дождливый вечер, встретить Казимирова вышел хромой старцин с тростью, сестра и двое санитаров с носилками. Казимиров был на ногах и ни на что не жаловался, так что санитары вымокли зря.
Хромой старцин был сильно простужен, то и дело его сотрясал кашель. Жестом он пригласил Казимирова следовать за ним. Прошли через площадь. У проходной устава старцин махнул корочками. Внутри мимо главного корпуса прошли в гостевой флигель, поднялись на пятый этаж, прошли по коридору с пыльной ковровой дорожкой и остановились у двери с золоченой цифрой один. Казимиров за время после извлечения с передовой еще не пришел в себя и следил за происходящим в полглаза, но тут он удивился – это был бермастерский люкс для столичных гостей.
Старцин открыл номер, зашел, включил свет, осмотрелся с видом знатока – люстра как из дворца, зеленые портьеры с золотыми шнурами, кресла с резными сиренами, кровать с резными полуденицами, библиотека, рабочий стол с мраморным прибором, портреты мастеров-основателей над большим камином с бронзовыми тростниковыми львами на колоннах и внушительный бар. И правда люкс. Старцин пригласил Казимирова.
– Располагайтесь – просипел он и протянул Казимирову ключи. Пока тот стоял столбом и не мог сообразить, что все это значит, старцин передал ему пакет с письмом под какой-то важной печатью, и… О боже! еще и коробочку в черной бумаге с клеймом Явроса на сургуче. Казимиров по размеру и весу свертка догадался, что это, и немедленно убрал во внутренний карман.
После старцин вручил Казимирову синий бархатный футляр, открыл его, внутри на красном шелке лежал орден "Голубая Звезда".
Затем офицер показал телефон на столике у входа, положил под него бумажку с номером для связи, выдал конверт с двумястами рублей на расходы (куда так много, может, деньги обесценились?), показал на кровати чемодан с бельем и самым необходимым и костюмом в чехле.
Потом хромой старцин подвел Казимирова к бару.
За тонким стеклом, как праздные господа на званом вечере, стояла пара десятков красивых бутылок. На тот момент Казимиров в жизни не выпил еще ни капли спиртного. Ему казалось, что пить трудно, неприятно и непонятно зачем. Но вот старцин стоял перед стеклянными господами в задумчивом благоговении и, кажется, гадал, за какой из этикеток он найдет себе жидкую душу по душе. Наконец он отставил трость, двумя пальцами открыл створку, взял на руки бутылку полынной пороховицы, достал бокалы и налил по половине. Один бокал протянул Казимирову. Выпили.
Как все новички, сначала Казимиров ничего особенного не почувствовал, кроме легкого жжения и приятного травяного вкуса на языке. В баре нашелся и холодильник с закусками, фруктами и шоколадом Зо-Зой. Старцин достал и порезал лимон, налил по полному бокалу. Выпили. Закусили. Старцин взял из бара и открыл большую подарочную коробку сигарет, уложенных как карандаши в детском наборе. Курить Казимиров тоже раньше не пробовал, он затянулся и будто из воздуха появилось кресло, мягкое, как ладони Вия. Он опустился в него с лимонным соком в приятно обожженном рту, с золотистой корочкой в одной руке, пустым бокалом в другой и выдохнул дымное облако. В голове зашелестели большие деревья детства. Как хорошо. Казимиров уже почти привязался к хромому старцину, как к брату, как к Мамочке, но тот поставил бокал, выдохнул, неглубоко поклонился, развел руками, как добрыми крыльями, и растворился в дверях, а Казимиров остался один на один с початой бутылкой. На тисненой этикетке с серебряной надписью "Лунный мотив" звездочет Асмир ехал на спине кентаврисы Анны и играл на месяце с золотыми струнами.
Казимиров допил со дна бокала, облизнулся, потер ладони, достал из кармана коробочку, но передумал пока ее вскрывать. Налил, выпил, закусил лимоном, за окном грохнул глушитель проезжавшей машины, Казимиров вздрогнул и сполз с бокалом на мягкий и теплый ковер. Черт, даже нет никакого оружия и каски, неужели тут так безопасно? Нащупал на груди ампулу с ядом и успокоился. Далеко за городом едва слышались орудийные перекаты.
Как там Мамочка сейчас?.. может, и нет его уже.. вспомнилось, как Мамочка обернулся к нему напоследок, и до того простым и добрым показался Казимирову его поросячий лик, что он вдруг заплакал.
Казимиров плакал и подливал в бокал, плакал и пил, плакал и морщился от лимона, плакал и курил сигареты, плакал и кашлял, плакал и набивал рот сырной нарезкой из холодильника, давился и плакал, снова и снова пересматривая последний добрый взгляд Мамочки.
Казимиров осип и опорожнил досуха все источники влаги и слизи. Теперь, впервые в жизни, он имел на плечах совершенно пьяное, звенящее кружение сверху вниз, будто через уши ему продели еще теплую палочку от сладкой ваты и кружили на ней пьяную казимирову голову, как гадательный барабан, от чего внутри шуршали карточки с предчувствиями и довоенными воспоминаниями. Так он и уснул, сидя, одетый, с погасшей сигаретой в пальцах.
Проснулся он ночью неизвестного числа, от гадкого чувства, что он мертв, что все, что есть кругом, сделано из окопной грязи с останками людей, и сам он грязь с останками. Казимиров почувствовал, что задохнется от тоски, но вспомнил спасительные средства: лицо Мамочки, слезы, полынную пороховицу, шоколад и сигареты. Он укрылся доброй усмешкой Мамочки, заплакал и на четвереньках пополз к бару.
Пороховицы в баре не оказалось и Казимиров стянул первую попавшуюся бутылку. Через минуту-другую в голове погорячело. Сначала медленно, потом чуть быстрее, будто закружилась на плечах ярмарочная карусель, расписные кони с веселым скрипом поднимались и опускались, через один мигали цветные фонарики, пестрые ленты бумажно шелестели по ветру. Сдавленное сердце получило крови с кислородом и много места в груди. Все вокруг как будто бы расколдовалось из окопной грязи обратно в уютные вещи.
Если бы так оно и осталось в расколдованном состоянии, но увы, мозг не вырабатывал спиртного, вскоре вещам возвращался их опороченный изуродованный облик, и карусель замедлялась, застревая в черной тине подступающих воспоминаний. Казимиров испуганно всхлипнул, поспешил выпить еще, затянулся сладким дымом, набил рот шоколадом и сыром – карусель скрипнула и пошла веселей.
В нагрудном кармане жался к телу черный сверток с печатью Явроса. Его нужно открыть. Это потребует сил, это непростая вещица. Сейчас, кажется, самое время, еще немного, и он совсем далеко улетит на своей карусели. Казимиров шмыгнул носом и достал из кармана сверток.
Сургучевая печать хрустнув как печенье сломалась от легкого нажима, обертка из масляной бумаги развернулась сама собой, внутри томно блеснул матовыми гранями черный футляр. В таких обычно держат тонкие линзы для наблюдательных камер Машины Цветка, но линзы ничего не весят, а в коробочке было что-то не по размеру тяжелое. К тому же сбоку имелся кодовый замок с семью серебряными колесиками. У Люта, у Полеи и у Казимирова были свои тайные коды, Казимиров набрал свой.
Замок щелкнул, и пружины подтолкнули крышку вверх. Внутри на старом красном бархате лежали в мягких углублениях два предмета. Первый – это золотой диск размером немного больше карманных часов, с боковым узким отверстием, из которого показывался край серебряной ленты. Это голосовое письмо. Одно из изобретений мастера Яворова, которое, правда, пока не нашло большого распространения, во-первых, потому что было болезненно в использовании для чтеца, во-вторых, требовало для прочтения доли драгоценного расширителя, в-третьих, Лютовик не желал до поры раскрывать голосовые письма для широкой публики или государственных нужд, и использовал их для тайных сообщений между своими. До войны это казалось причудой, но тут впервые пригодилось.
Рядом с письмом лежала коробочка, похожая на портсигар. Крышка легко поддалась ногтю и открылась. Внутри тесно располагались шесть ампул разбавителей, маленькая спиртовая горелка, моток толстой красной нити для подачи и крошечный флакончик. Казимиров взял его двумя пальцами, на вид это стекляшка была пустой, но весила тяжелее золотой пули. Расширитель почти не виден сквозь стекло. На флаконе была приклеена бумажка, на ней мельчайшими знакомыми каракулями написана дата производства, тридцатое апреля. Значит, уже после его пропажи смогли произвести – сердце Казимирова кольнула ревность, – он же незаменим, нельзя без него. Далее было написано – состав. тяж. горьк. сильн. вес ¼ меры.
В корпусе письма под маленькой крышечкой имелось отверстие для заправки и смазки ленты расширителем. Казимиров сломал ампулу, воздух вокруг наполнился запахом железа и электричества, он заправил письмо несколькими каплями, от этого золотой диск погорячел и лег в ладонь, как дружеское рукопожатие. Казимиров сдвинул заслонку на верхней части устройства, под ним оказалось утопленное в корпус колесико, как у роликовой зажигалки, только больше, шире и покрытое игольчатой пылью болотного железа.
Затем Казимиров вытянул край голосовой ленты и наложил ее на колесико, прижал крепко большим пальцем и потянул ленту. По руке до самого сердца прошла сладковатая, крутящая, смягченная расширителем боль. Казимиров обмяк в кресле, закрыв глаза, тянул ленту, будто вынимал из себя бесконечный полузамороженный нерв, и слушал. Сначала шли калибровочные звуки, несколько острых щелчков, несколько сухих хлопков, знакомые шаги по знакомому старому паркету, потом щелчок кнопок на старом проигрывателе, шелест пластинки, удар иглы и, словно тоже от боли, – прекрасный тенорный стон Егория Смирнова – ария беглого принца из оперы “Веки Вия”. В башне Явроса была только эта пластинка. Лютовик мог слушать только ее во время работы. При записи письма желательно поставить знакомую музыку на фоне, она поможет раскрыть получателю области свободной памяти. А эта пластинка знакома Казимирову до последней царапины. От ее звучания и от знакомых шагов в знакомом месте рисуется перед глазами и вся обстановка момента записи, слабый вечерний свет, запах еще не остывшего машинного масла и уже остывшего железа патрубков и колодцев. Скрипучий аромат старых половиц и пыльных тяжелых штор на окнах, перепутанный букет из запахов лабораторных составов, и чистящих средств, и чернил в черновиках Лютовика, весь этот дорогой сердцу Казимирова обонятельный гербарий пронизывали струйки дыма от двенадцати священных благовоний, тянущийся от высокого и черного с золотом алтаря Лисовской.
Музыка и шаги разбудили обонятельные образы, а они, как свечи, подсветили всю картину в таких волшебных подробностях, каких и наяву не разглядишь. Только палец и руку до самого сердца крутит сладковатая немая боль. Эта боль доставляет записанный на ленте сигнал непосредственно в архивные подземелья мозга, и все, что видится Казимирову, видится прямо из памяти, и видится будто бы живым свободным сном.
Вот и сам Лютовик, сидит за своим рабочим столом, который еще более чем обычно похож крушение исследовательского парохода. Лютовик худ, бел, покрыт растерзанными опухшими прыщами, в жирных волосах блестят громадные куски псориазной перхоти, и на полметра вокруг него пахнет собакой. Лютовик, когда заработается, любит дойти до самого падшего состояния. Он не подпускает к себе Полею с ее заботой, не моется, не чистит зубы, окончательно перестает менять белье и не отдает то, в чем ходит, в стирку. Кроме горбатой работы с черновиками и схемами он только курит по три пачки Чевенгура в сутки и пьет слабый заваренный кипятком кофе с четырьмя ложками сахара.
Прошли времена, когда друзья пытались помешать ему уходить в такое телесное ничтожество, но тщетно. В конце концов решив задачу, он отоспится, отмоется в бане, оденется в чистое, а Полея за пару сеансов залечит его слабую кожу от прыщей и псориаза.
Лютовик держит кисть правой руки в черном ящике машины письма и настраивает ее. Он подкручивает колесики и морщится от еще не настроенной боли. Машина гудит горячими медными боками, из ее спины плавно вытягивается золотая лента и аккуратными витками ложится в диск, тот самый, из которого сейчас Казимиров тянет ту же самую ленту.