спирит-панк-опера «БэздэзЪ»
– Яна! – зовет Лютовик, и на кушетке рядом с алтарем шевелится шелковый халат. – Иди сюда, я начинаю.
– Черт уже? Подожди. Я же просила хоть бы за пять минут меня разбудить. – Она зевнула, потянулась длинными костлявыми руками. – Я помятая, как старая газета, меня нельзя никому показывать.
– Мы в эфире уже. Иди сюда.
– Лютовик, что б тебя! – гаркнула на него Яна, встала и, сердито ушла в ванную. Казимиров был тронут – Яна не хочет показаться ему спросонок.
– Иван, Иван. Здравствуй… да. Хм, не ожидал от тебя такого, друг. Я думал, дурацкие приключения не по твоей части. Говорю, а сам не верю, что ты жив. Я тебя похоронил уже, и себя заодно.. ну ты понимаешь.. Мы, конечно, запускали машину, но без тебя чуть башню не того.. и Полею совсем замучили.. Попробуешь расширитель сам, многое поймешь. А запасы хорошего я истратил, в том числе на твои поиски… Ну как ты мог вляпаться в такую историю и в такой ответственный момент. Янка тут ревела последнюю неделю. Никакой работы.. тоже не ожидал.. как невеста-вдова. Да, Яна?
– Лют, перестань, чего ты, я же просила.
Яна подошла к Лютовику, ущипнула его за ухо. Теперь она была свежа, румяна, худое лицо блестело душистым цитрусовым лосьоном, синие пряди нарочито небрежно уложены воском и взлохмачены длинными, как карандаши, пальцами – раз уж Казимиров жив-здоров, его больше не жалко, и не хватало, чтобы он решил, что ради него она прихорашивается. Но под глазами у Яны усталые тени, они расходятся от перламутровых слезниц в стороны. Кажется, именно эта черта обезоруживала Казимирова больше всего. Они давали Яниному лицу ту непроходящую усталость, которую он принимал за надменность. Сама Яна ненавидела эти синяки и боялась, что, когда с годами они станут глубже и темнее, при ней не останется интересных мужчин, а один только Ваня, настолько же родной и привычный, что и эти собачьи пятна под глазами.
– Ваня, привет.. Напугал так напугал. Я так рада, что ты жив.. очень тебя ждем.. ты возвращайся поскорее. – Все это прозвучало так неловко, что Яна в конце запнулась, а Казимиров криво и даже победно улыбнулся. Он испытал торжество мертвого мальчишки, который говорил себе в горькие минуты: ”Вот умру, то-то вы наплачетесь”. Наконец-то его заметили, наконец-то безответное холодное сердце почувствовало хоть что-то о нем. Тем более он он не мертвый мальчик, а очень даже живой. Он вернется, посмотрит на Яну выжженными войной глазами. Как она встретит его? Уже сейчас Яна не знала, как вести себя с ним. Лишенная обыкновенной надменности на казимировский счет, она робела и запиналась. Господи, неужели, когда он вернется, Яна будет смотреть на него уже без привычной снисходительности и скуки. Небезразличие! А ему самому она будет так же дорога без своей холодной рыбьей кожи? Судя по сердцебиению, похожему на щенячий галоп, – да.
– Ладно, Иван, послушай, пожалуйста я обрисую тебе картину. Ты выжил чудом, насколько мне известно, ты даже не ранен. Если удача имеет свой запас, то ты, наверное, живешь в долг. Очень тебя прошу, для общего дела и моего спокойствия, пожалуйста, умоляю, береги себя всеми силами, не ешь рыбу с костями, держись подальше от ветхих зданий, трамвайных путей и мокрых лестниц, на кону слишком много, я не могу больше тобой рисковать даже на одну триллионную долю. Без тебя машина как чужая. Клянусь, если бы я только знал, что так будет, я бы делал все один, как отец.
Лютовик и от прежних неудач говорил так, но всегда получал отпор от Казимирова и Яны, они все же высоко оценивали и свою синергетическую роль в деле. Без жрицы и настройщика, а с одной только Леей он бы топтался на месте, как и Яворов в последние годы, а потом бы сошел с ума и застрелился.
Собственные мысли Казимирова звучали среди воспоминаний золотой ленты и не мешали Лютовику рассказывать о злоключениях с Машиной Цветка и как он выкрутился в итоге, переведя ее внутренние избытки в тон сожалений на семнадцать градусов, как поставил реле высоты на четыре маха, ввел в систему раствор медной кислоты и убавил разбег сомнений до самого малого. Казимиров снова испытал чувство ревности – это были очень даже изящные решения.
– Поверь, братец, я сражаюсь, как зверь, чтобы вытащить тебя, но это непросто. Каждую ночь в Коряжну ходят корабли со снабжением и возвращают на материк беженцев и раненых. Только Соло топят их по несколько посудин за ночь. Тобой я больше рисковать не могу. Два раза в неделю к вам ходят скоростные бронелодки столичной флотилии, на них безопасно, но, черт, мы даже вместе с царем не можем устроить тебе там местечка. Все обратные места заняты магнатскими женами, детками и любовницами… Терпи, пожалуйста, мы все решим. Ты, главное, отдохни как следует, восстановись, я прислал тебе немного нашего горького расширителя. Если хочешь, сделай себе состав, только самый мягкий сбор, самый легкий – я не шучу, Иван.. и заклинаю всеми святыми героями, будь во всем осторожен. Лучше дождись возвращения, и здесь Полея тебя полечит. Сейчас она у себя, спит. Были очень тяжелые сеансы.
Тут казимировой памяти коснулся образ прекрасной Полеи, и от этого стало светлее. Даже невидимое ее присутствие было лекарством.
Дальше Лютовик радовался, что Гроболом здорово сломал Соло игру, но у Экстли в рукаве еще есть карты. Он чувствовал его руку в каждом движении Соло. И только они – великолепная троица Явроса и новый маровар Ягр – смогут остановить врага.
Напоследок Лютовик сказал, что скоро пригодится казимировское знание языка Соло. В тайной службе устава ждут партию пленных. Их должны будут перевести на материк для исследований, скорее всего, их заберет панцарский устав, так что Лютовик договорился, чтобы Казимиров поприсутствовал на первом допросе переводчиком, понаблюдал за Соло, послушал, о чем говорят, а если будет свежий труп в годном состоянии, то хорошо было бы исследовать мозг и щитовидную железу. У Лютовика были кое-какие подозрения, но они требовали опытного подтверждения.
Казимиров тоже имел соображения, но держал их подальше, потому что воспоминания о Соло немедленно заваливали его кровавой грязью и будили промеж ушей комок истязаемых детей. От этого конец письма оказался смазан, память сжалась и затвердела. Господи, Вий, неужели навсегда теперь в его памяти этот тоскливый сгусток?
Раньше самым скверным воспоминанием Казимирова была раздавленная машиной кошка и писклявые сиротки котята с гноящимися глазами, а теперь вместо раздавленной кошки – груды раздавленных людей, вместо пищащих котят – визжащие дети, а сверху, как могильный камень на грудь, покойница в голубом сарафане.. мамочки.. Мамочка.. и только подобный первозверю Яру-Секачу, свиномордый, глупый и злой весельчак Мамочка мог подняться в потной гимнастерке, лоснящейся на пузе, улыбнуться мелкими зубками, сказать гадость про очкастого размазню Казимирова, закрыть его от войны и от Соло, и занять своей добродушной рожей все проклятое оскверненное место в памяти.
Мамочка снова спас, но от этого Казимирову невыносимо захотелось выпить. Одна пустота, внизу груди, требовала глотка горючей жидкости, другая пустота, во лбу, готова была затянуть в себя целую тучу сигаретного дыма.
Глава 7.4
Следующие несколько дней, сколько именно, трудно сказать, Казимиров провел на приступах бара. Распорядок был простой – бутылка очередного прекрасного напитка, пьяные представления в одиночестве, потом пьяный сон неопределенное время.
Казимиров не помнил даже, когда именно он приготовил расширитель. В одно из пробуждений он заметил разоренную аптечку, опустошенные ампулы, разорванные упаковки таблеток, черный дымный след в углу номера и догадался, что расширитель был создан вдохновенно и смело. О том же говорило и само воздействие химического существа. В сочетании с безудержным пьянством, под налетами памяти, расширитель давал особый выход. По крайней мере, Казимиров такого действия не наблюдал и даже не читал о таких воздействиях в журналах лечебницы Бэздэза.
Расширитель в сочетании с алкоголем действовал как свирепое противопригарное средство, которым Казимиров чистил опытные приборы в варической мастерской Явроса. Казимирову казалось, что от него стала отваливаться кусками старая гнилая плоть, он чувствовал себя ветхой древностью, поднятой со дна затопленного окопа через двенадцать тысяч лет. Его нутро заселено пиявками и личинками стрекоз, а покровы проедены ржавчиной.
Это ощущение вкупе с прочими могли бы убить Казимирова, и, возможно, он развалился бы в прах здесь на берегу войны, под ярким солнцем расширителя. Но в то же время расширитель действительно расширял, и Казимиров растекался за свои телесные границы и мог подглядывать за собой из шкафа или сквозь замочную скважину, будто читать о себе в книге соседа по парте, будто в окне ближайшего дома смотреть о себе фильм, в котором коренастый и нескладный человек в очках сначала загадил гостиную своего помпезного бэрмастерского люкса, потом с бутылкой "Вечерних пистолетов" и коробкой шоколадных пирамидок перебрался в ванную комнату, развел там грязь и сырость, будто болотная тварь, уснул в ванне, чуть не захлебнулся, потом уполз обратно в гостиную, вырвал из пасти бара еще один стеклянный зуб и, выпив пару бокалов яда, снова уснул на полу в шаге от кровати.
Проснулся герой фильма затемно, наощупь добрался до второго полушария своего мира, там опорожнил желудок от шоколадно-алкогольной слизи, замер у зеркала и при гудящей горячей воде, шуме и паре принялся с осоловелым любопытством разглядывать свое некрасивое лицо и крепкое туловище. Каким-то образом последние недели избавили его от прыщей, зато теперь на его шее выскочил болючий фурункул размером с горошину. Кожа сильно шелушилась, перхоть с головы отваливалась хлопьями, а на зубах образовался такой налет, что хоть ложкой соскребай.
Внутри же как будто был кто-то живой, неизвестный, пробившийся наружу пока только болезненным фурункулом. Под гнилой, почти бесчувственной плотью будто бы дозревало новое воспаленное тело – еще слишком нежное, как кожа под корочкой ранки.
Мозг тоже перерождался, в черепе будто варилась на среднем огне какая-то дрянь, от этого из носа текло, из глаз бежали грязные слезы, в ушах стоял стон, и комья отработанной серы выбрасывало в слуховые жерла.
Также взбудоражено вели себя замученные грязной водой, холодной кашей, алкоголем и шоколадом кишки. В потрохах Казимирова будто что-то застряло и сдохло. Ни за что не рискнул бы он отойти от ванной комнаты более, чем на пару десятков шагов, в любую минуту его отравленные перенесенным ужасом недра могли опять разрешиться омерзительной скверной.
Но хуже всего была непроходящая тоскливая боль, тянущаяся по пятам, как дохлый хвост. Как будто злая ведьма превратила умного мальчика в урода с волосатым болючим наростом на памяти. Наверное, Казимиров не выдержал бы и выбрал бы что-то одно из трех – окно, ванна или петля, но расширитель встряхнул и вывернул его, как сеть, которой чистили русло грязной реки. Вся скверна была извержена, окопная мертвечина отвалилась кусками и на полу, в отражении треснутой створки трюмо, сидел новый, незнакомый Казимирову человек – голый, тощий, двадцатитрехлетний старик в чужих очках.
Расширитель сделал свое дело, и Казимиров снова почувствовал собственное тело, и хотя оно казалось непривычно новым, слабым, будто бы еще сыроватым внутри и тонким снаружи, но наконец-то оно снова было послушным уму и намерениям. Язык слушался, а пальцы не тряслись как под током.
Теперь смертельная тоска и ядовитое зло пропитывали не все настоящее насколько хватает глаз, не все будущее вплоть до конца мира, не все прошлое вплоть до поднятия Виевых век, а лежало снаружи, смердело и хотело забраться обратно. Окопная Тварь – так Казимиров назвал это изверженное чудовище. У нее доброе личико пленного безрукого Соло, тело крысиного короля, рваный голубой сарафан и визжащий детский голосок, зовущий маму. Теперь Окопная Тварь навсегда с Казимировым, она будет охотиться за ним до последнего дня, и ей не нужна другая добыча.
Ничего, ничего. Так лучше, чем было. Она снаружи, у нее есть имя, и на нее есть управа – глоток другой горючего, пара сигаретных затяжек, мамочкина мелкозубая улыбка на воротах памяти, и Окопная Тварь отползает, скуля детским голоском.
Ничего, ничего. Добраться бы только до Явроса, там ему поможет Полея. Она наведет в его голове настоящий порядок. Самые больные области она остудит, и на Окопную найдет управу, загонит ее в такую даль, что и вони ее слышно не будет. Может, тогда не придется Казимирову держать у кровати пожарную бутылку горючего, чтобы при первом крысином шорохе за виском не всаживать в себя пару глотков, не плакать и не звать Мамочку. Прекрасная Полея исцелит его, и тогда, быть может, его снова будут радовать трезвое утреннее солнышко, мягкая прохлада постели и планы на грядущий день. С этой надеждой Казимиров уснул.
Проснулся Казимиров от того, что не может дышать. Окопная сидела на нем и шевелила твердым, как обломок доски, крысиным хвостом в его груди. Захотелось пойти в ванную и повеситься на поясе от халата.
– Мамочка, убери, – простонал Казимиром, замахал на Окопную руками, перевернулся на бок, нашарил под кроватью бутылку, отхлебнул. Тварь отползла в темный угол.
Казимиров выдохнул, сел на постели. Захотелось закурить, поискал в коробке сигарет – пусто. В пепельницах все окурки высосаны до фильтра. К тому же в животе вдруг потянуло, аж до боли. Когда он последний раз ел что-то кроме шоколада? В углу весело всхлипнула Окопная.
– Заткнись. Заткнись, тварь! – Казимиров погрозил кулаком в темный угол. Стихло.
Ничего, ничего, он вернется домой и Полея вылечит его, только ей это по силам. Вместе с Лютовиком они произведут на Машине Цветка самую крепкую росу, приготовят настоящий сложный расширитель, проведут обряд на Василисковы гимнах. Они с Полеей примут волшебное лекарство и она проникнет в его больную душу, как Мышиный Царь в захваченный нечистой силой замок. Сначала в безжалостной схватке она разгонит и перебьет всех чудовищ, потом всюду зажжет свет, всюду откроет окна и запустит внутрь сквозняки и запахи внешнего мира. К ней на помощь придут добрые помощники и с ними она как царевна из киносказки приведёт жилище Казимирова в порядок, нестираемые брызги кошмаров она укроет коврами и натюрмортами, входную дверь ей помогут укрепить рукастые гномы, птички и белочки починят худую крышу, мышки вычистят от вонючей звериной шерсти все уголки его дома. В конце она испечет большой румяный вишнёвый пирог, поцелует Казимирова в лоб своими сладкими ягодными губами и улетит. А он заживёт лучше прежнего и Лисовская однажды полюбит его. Да именно так и исцеляла несчастных Прекрасная Полея. Только для этого нужно произвести росу на Машине Цветка, и кто то должен пройти через боль Болотного Железа. Кто то. Конечно же Полея. Никто больше не вынесет этой боли раз за разом, раз за разом. Когда нибудь они замучают и сломают это самое прекрасное создание на земле.
На улице то ли пасмурный вечер, то ли утро еще не распогодилось. Казимиров выглянул в окно, на площади снова пусто, только у киоска мороженого стоит и курит мороженица, та же самая девочка. На углу мигала огоньками вывеска магазина Еремеев, там в мирное время Казимиров частенько покупал отличные заварные пирожные или мясной пирог со сдобной вязью на румяной крыше. Из-под ребер раздался судорожный телесный стон. Казимиров собрался было немедленно пойти за едой, нашел и натянул штаны, сунул в карман двести рублей, повесил на шею пропуск, но тут остановился и передумал, выход на улицу показался ему чем-то очень нехорошим, чужие незнакомые люди будут смотреть на него, вдруг что–то спросят. Казимиров чувствовал себя слишком истонченным и уязвимым для встречи с незнакомцами. Тогда он вспомнил про старцина с палочкой – тот оставил номер телефона.
Казимиров выпил еще для храбрости, позвонил по указанному в записке номеру и сообщил в скрипящую тишину трубки, что ему нечего есть, нечего курить и (неожиданно для себя) не с кем выпить. Через какое-то время, кажется, довольно быстро, старцин пришел с пакетом еды, из которого торчал блок сигарет. Поклажу и тросточку он вручил Казимирову и почти не хромая прошел к бару.
Следующие сутки, или двое, трудно сказать, Казимиров провел в компании хромого старцина. Тот был удивлен разоренному бару и рад полной сохранности оставленных двухсот рублей. Их решено было пустить в дело.
Оказалась, что в окруженной огнем и грохотом тяжелых боев Коряжне кипит особая жизнь, все существо которой состоит в попытках получить билетик на материк. Мало кто верил, что Коряжна устоит. По городу бродили панические слухи верхом на хромых новостях. Слухи о том, что Соло прорвались на севере, что Соло заняли Троянов курган, что завтра точно кончатся снаряды, и тогда все… А хромые новости о тяжелых потерях и об оставлении очередного участка на направлении главного удара, просто, монотонно, шаг за шагом несли городу единственное известие, состоящее из двух слов – "скоро конец".
Ну а пока хромая лошадь в пути, хромой старцин взял все в свои руки. Пользуясь двумя сотнями Казимирова, он первым делом вызвал пару тетушек в серых халатах, за пару часов они привели номер в первозданный вид и исчезли.
Казимирову велено было помыться и побриться. После поздравления с легким паром Казимиров получил серый костюм, потому что "не время для черного", и приказ прицепить на лацкан награду Голубую Звезду. Казимиров подчинился, но не мог поверить, что это его. За что? За его вынужденное полуобморочное блуждание среди военных людей? Но в то же время, увидев на своей груди эту боевую награду, которую он видел только в кино или на ветеранах Простора, он почувствовал, что у него в горле першит от незнакомой культурному человеку первобытной гордости.
Оставалось только повязать галстук. И стоило Казимирову неумело его затянуть, поправить манжеты, отхлебнуть из резной бутылки с клубком змей на этикетке зеленой обжигающей карамели, как рядом откуда ни возьмись уже то хохотали, то переглядывались и улыбались красными губами две миленькие девушки, словно выдернутые из журнала для домохозяек.
Милые гостьи были спелыми румяными кулебяками, обе немного постарше и Казимирова, и хромого старцина, на вид им было уже лет по двадцать семь. Когда одна из них, улыбчивая крашеная блондинка, уселась рядом, велюровая поверхность дивана исказилась, и Казимирова притянуло к горячему голому плечу гостьи. Улыбалась блондинка очаровательно и смотрела на смущенного очкарика с "Голубой Звездой" на отвороте с таким живым любопытством, что Казимиров почувствовал себя просто и непосредственно. Такого с ним никогда не бывало рядом с молодыми женщинами. Но раньше он и не был орденоносным героем. Он как-то не запомнил ее имени и про себя прозвал Булочкой.
Признаться, до этого Казимиров таких барышень не видел вблизи. Коряжна делилась на две части, Устав и учёный городок на одном берегу одноимённой реки, и Заречье на другом. Два района города почти не знали друг друга. Уставские свысока смотрели за реку, где жил своей небогатой простяцкой жизнью простой народ, работало несколько фабрик и откуда приходили продавщицы и трубочисты. Что касается девушек, то в ученом кругу Казимирова они конечно встречались, но не пахли цветочными духами, не гремели яркими бусами и не красили губы густо, как булку маслом. К тому же все его ученые подруги были худые, с острыми локтями, щиколотками, ключицами и скулами. В те годы и Панна еще не была толста – тогда ее первая полнота была легкая и удобная, как осенняя одежда. Это после Исхода ее понемногу укутали тяжелые зимние меха плоти. И конечно же не была костлява прекрасная Полея, но про нее и говорить нечего, она со своей иномирной красотой стояла в стороне от всех прочих женщин.
Старцин добыл этих сестриц в очереди на отправку без очереди. Они надеялись, что скоро покинут осажденный город благодаря какому-нибудь чуду – ведь не погибнут же они в разгар молодых лет, да еще и в Коряжне. Господи прости, они и в довоенные годы мечтали уехать из этого захолустья. Одна девушка из их детского театра, где они шили костюмы царевен, лягушек и леших, как-то же смогла уехать. И мы сможем. Выпьем за это, мальчики.
И Казимиров со старцином выпили. Но и за этим неожиданным столом, посреди доброй компании, ему казалось, что за дверью номера, в коридоре, стоит в красной луже Окопная Тварь и капризно просит, чтоб пустили. Стоит, скулит тихонько, но внутрь не лезет – нельзя, здесь живые люди шумят, выпивают, тут ройским духом пахнет. Во рту вкусно, в голове пьяно, на плече смеется блондинка, обнимает, как старого друга, и заглядывает в глаза, наклонив голову и сверкая большими золочеными серьгами.
И нет никакой Окопной Твари, уползла. И потому еще уползла, что здесь в номере за хмельным столом с молодыми людьми сидели невидимые и древние, как недра земли, первозвери – Змея-Надежда и Зверь-Невед. Змея-Надежда будоражила, крутила нервы, и в будущем рисовались картины чудесного спасения, а Зверь-Невед толстой лапой закрывал глаза от черного будущего. Не всем же им здесь пропасть. Вдруг Коряжна еще и устоит. Старцин поможет белошвейкам с билетиком на речной трамвайчик, ночью под огнем врага они проскочат на другой берег и обязательно спасутся, а сам старцин со своей подло заживающей ногой уплывет следом на пароходе с ранеными, и никто из них не достанется ни смерти, ни Соло.
***
В дверь постучали, Казимиров вздрогнул. Хромой старцин выбрался из сонных объятий своей брюнетки и потянулся к брюкам.
– Кто это? – спросил он тихо.
Стук повторился, потом сменился грохотом кулака. Старцин потянулся к трости.
– Казимиров Иван! Открывайте. Военная полиция. – Девушки тоже проснулись и испуганно смотрели на Казимирова. Он надел рубаху, пригладил волосы, подошел к двери и открыл.
На пороге стоял квадратный капитан с неприятным скучным лицом. Он без интереса заглянул в интересный номер, сухо кивнул блондинке, натянувшей простынь на пышные груди.
– Тебе пять минут на сборы, – сказал он равнодушно и не стал заходить. Казимиров еще не понял, что означает этот визит, и замялся, вопросительно глядя на капитана.
– Давай, давай, поживей. Корабль ждать не будет, – ответил капитан на немой вопрос.
Корабль? Казимиров как-то и думать забыл, что его должны забрать. Он почувствовал себя заигравшимся в гостях мальчиком, за которым вдруг пришел папа.
Казимиров быстро умылся, надел костюм, тайком снял звезду героя, с перепугу решив, что лучше скрыть все, что связывает его с воинским долгом. Никогда больше не дастся он живым под шершавую руку родины. Никогда.
Казимиров собрался и с чемоданом остановился у двери, посмотрел на своих недолгих друзей. Брюнетка ушла в душ и там позабылась, а вот хромой старцин и булочка сидели, молча глядя на Казимирова. Вот еще два полюбившихся лица остаются заживо похороненными в памяти. В минуты прощаний приоткрывется грядущее, и впереди у остающихся в бэрмастерском номере нет ничего хорошего. Коряжна падет через три дня, и они даже не успеют допить того, что осталось в баре.
У Казимирова же впереди еще немало приключений, лица Мамочки, хромого старцина и Булочки останутся его мертвыми сокровищами, добытыми на дне мира, его живыми лекарствами от Окопной Твари и других чудовищ, что уже ждут его в тенях по сторонам от его долгой дороги. Казимиров попрощался виноватым жестом и вышел за дверь.
Глава 7.5
Вышли на двор устава – жара, пусто, Казимирову показалось, что он впервые в жизни вышел на улицу, даже голова закружилась. Сколько дней он провел в номере? Неделю? Две?
– Простите, а какое сегодня число?
– Девятое.
– Июля? – испуганно спросил Казимиров. Капитан обернулся на него зло, в июле его уже давно в живых не будет. Шуточки.
– Июня.
Казимиров удивился, неужели всего… а с какого он здесь?.. Всего три-четыре дня? Ерунда, быть не может.
Почему-то капитан двинулся не к воротам, а в через кленовую аллею в сторону силового крыла(*). Там зашли с черного хода, прошли пустую курилку, в которой уже не пахло табаком, спустились в подземную опытную часть, миновали два наряда вооруженной охраны и оказались в темном помещении с железной дверью и окном в допросную комнату. Казимиров видел такие в детективах.
Тут ему вспомнилось, что Лют, кажется, что-то говорил в письме про то, что нужно будет помочь ребятам из шестнадцатого отдела с переводом на допросе пленных Соло. Черт, черт! Только не это. Только не сейчас, когда Казимиров, казалось, хоть немного отделался от Окопной гадины. Неужели ему придется снова видеть Соло? Позади ожидаемо зашевелилась окопная грязь, и безрукий пленник заплакал детскими голосами. Шею обжег грубый воротник гимнастерки, под ногтями стало больно от грязи, а кишки, как патрон порохом, будто набило сырой водой и холодной кашей. Мамочка, Булочка. Горючего.
Тут капитан за локоток подвел Казимирова к столу возле наблюдательного окна.