спирит-панк-опера «БэздэзЪ»

– Вот здесь садись. Вот бумага, вот ручка, и еще запасная ручка. Пиши все, о чем говорят. Почерк держи ровный, не время для каракулей. Сиди пока, жди, если куришь, кури, вот пепельница.

Старцин ушел, в комнате у входа остался только пожилой старшина с усами и в скрипучей портупее с пистолетом. Опять придется ждать черт знает сколько. Ничего, подождешь, раз велено. Ну и хорошо, раз велено, можно и не думать ни о чем, даже выпить не хочется. Когда на шее шершавая рука Родины, думать не надо, только исполняй что сказано. И судьбы у тебя нет, и беспокоиться нечего, все равно выбора ноль. Встряхнет тебя за шиворот, и ты в окопе гниешь, пихнет коленом – и бежишь в атаку, потянет, назад и ты сидишь черт знает где и будешь ждать хоть сто лет. Даже Окопная спряталась куда-то. Тут пострашнее чудище верховодит.

Казимиров сначала почувствовал аромат мужских духов и только потом увидел бесшумно возникшую рядом фигуру в потрясающе ухоженной полевой форме поручика, которая выглядела опрятнее иной парадной.

– Позвольте представиться, поручик Веттель. – Казимиров даже вздрогнул, ведь фраза была произнесена на неплохо звучавшем языке Соло. Казимиров растерянно ответил приветствием Соло.

Лицо у поручика было аккуратным, с ухоженными старцинскими усиками, опрятной светлой бородкой и свежим копытным следом Окопной Твари во взгляде. По глазам было видно, что “дорогие передачи” ему тоже довелось послушать. Но держался он довольно расслабленно, оттого Казимирову показалось, что этот человек пробовал, но не ел досыта.

Поручик улыбнулся и сказал, что говорит на Соло на уровне поверхностной светской беседы, не более. А среди пленных половина говорят на разных наречиях, и бывает ни черта не понятно. Так что нужна помощь языковеда и всевнемательнейший подход к делу.

"Всевнемательнейший", "помощь языковеда". Казимиров язвительно улыбнулся, про себя, конечно же, но шершавая ладонь чуть встряхнула его за шиворот – с начальством шутить не надо.

– Скоро приведут, – сказал поручик, зевнул и потянулся.

Присев на край стола, он слишком щегольски закурил, устыдился этого, сел поскромнее и без всякого вступления, будто радио включили, стал рассказывать, как удалось взять живыми такое заметное количество Соло. А будет аж семеро почти целых пленников. Вообще им здорово повезло, ведь все они из отряда охотников, такие высаживаются отрядами человек по двести на бескрайнем побережье Полонны и даже Поветты и нападают на маленькие городки и станицы с единственной дьявольской целью взять в плен побольше народу, особенно детей, и увезти к себе. Этих взяли под Рудрой с семью десятками пленных гражданских. Ну как взяли, три дня бой шел. Целый строевой батальон и местная оборона (около полка) кое-как управились с ними. Пленников спасти не удалось, конечно. Последние Соло заперлись с ними в здании станции, ну и напоследок… Потом станцию разбомбили, а этих из-под завалов собрали. Их бы, конечно, растерзали на месте, потому что при виде живого Соло бойцам очень хотелось поделиться с врагом болью и яростью. Обычно раненых Соло забивали, затаптывали, пока от вражеских кожи, формы и костей не останется сырая черно-розоватая ветошь. Это даже с учетом того, что за живого Соло давали внушительное вознаграждение и отпуск.

Если чудом с передовой и вывозили живого пленника, это еще не значило, что его смогут доставить живым в тыл. По дороге будет много желающих оборвать нечестивую жизнь.

Некоторые бойцы с особенно с обостренным чувством справедливости пытались доставить пленным те же мучения и применяли к ним доступные в полевых условиях изуверский средства. Но у живодеров лишь опускались руки: Соло вели себя так, будто пытали не их, а они сами, то есть от собственных мучений они млели так же, как и от чужих.

Но тут свою работу на отлично выполнил поручик Веттель – слухач двенадцатого отдела тайной службы. Мельком покосившись на Казимирова, он упомянул и о своей немалой заслуге в деле сохранения поганых жизней Соло для нужд науки и будущей победы. Кажется, поручик был из тех людей, которые даже перед отражением в чайной ложечке стараются показаться, а тут действительный успех, грех не полюбоваться собой искоса.

Пленных привезли в коряжинский устав, в подземелья волевого крыла. Там в еще в годы первой войны было одно из отделений по исследованию Соло, были камеры, медицинское и опытное оборудование. Но еще до конца войны основная работа была переведена в Бэздэз в мастерскую Яворова и Экстли. А здесь остался только архив допросов, исследований и кабинет слухача двенадцатого отдела охранной службы, отвечавшего за то, чтобы студенты и мастера не очень выступали против панцарской власти. Слухачу еще в мае поставили задачу по добыче пленных Соло живыми. Работа оказалась очень тяжелой и сопряженной с выездами на боевые участки. Первые два слухача сгинули, ничего не добившись, на их место пришел третий – выпускник устава внутреннего надзора поручик Веттель и, как видите, преуспел.

Вдруг без всякого предупреждения в камеру за стеклом завели пленных. Казимирова передернуло, будто под ноги ему вывали клубок змей.

– Вот они, твари. Ну все, я не мешаю, записывайте все. Нам все важно.

Казимиров взял ручку и приготовился записывать. Но вошедшие не спешили болтать про военные тайны. Все они были сильно изранены. Одному недоставало ноги, другому обеих рук – мой милый одуванчик! – еще у одного все лицо было перевязано бинтами с проступившими красными пятнами. Остальные были поцелее, но тоже – кто хромал, кто руку держал на перевязи.

Всем на вид не было и двадцати, двое и вовсе казались мальчишками. Все одеты в одинаковые серые пижамы, но внешне очень разные. Кто-то смуглый, кто-то крупный, почти что толстый. Двое едва ли не карлики ростом, были похожи, словно близнецы. Один был длинный, как палка, и белобрысый.

В двери открылась железная створка, и в нее подали подносы с кашей, чаем и коробкой папирос. Соло радостно закурлыкали, как голуби и поковыляли за едой.

– О, парни живем! С мясом! – разобрал Казимиров первую реплику с сильным незнакомым говором и записал.

Соло поели со здоровым аппетитом, покормили с ложечки безрукого, помогли слепому с развороченным лицом. Последний не мог жевать, но глотал с жадностью. Казимиров услышал рядом сдавленный звук, ему хватило такта не покоситься на поручика, его, признаться, и самого подташнивало от этой картины.

Поев, все расположились по койкам, закурили, перекинулись парой солдатских обыкновенных шуток, хохотнули и будто бы задремали ненадолго, на полчасика, как обыкновенные добрые люди с чистой совестью.

Подремав, завели тихую беседу. Казимиров сначала не всё понимал, говорили всё больше на диалектах. Поручик заглядывал через плечо, и Казимиров жалел, что его почерк так хорош, пока что он записывал только отдельные слова и фразы.

Сначала больше всех болтал один с жидкой бородкой, обгоревшей с левой стороны и жирно покрытой мазью. Он говорил скоро и неразборчиво, но хотя бы на языке близком к тому, что в кино и книгах.

Полубородый вспоминал, что сейчас на его родных островах зима и в саду его милого родного домика зреют какие-то цитрусовые, Казимиров написал, что это померанцы. Что-то ещё он мурлыкал себе под нос про мать, что работает в горсовете, а сейчас, наверное, собирает эти груши в бочки и в сентябре будет делать из нее водку, раньше он любил водку, а теперь ему и без нее хорошо.

Потом один из близнецов начал рассказ о своем городке, на западе Мануярова острова. Он говорил на другом наречии, почти непонятном Казимирову, он только приблизительно понимал, что речь о каких-то забавах на городской площади. Соло слушали его и то вздыхали, будто припоминая что-то доброе, то посмеивались.

Все это время за спиной Казимирова стоял поручик, читал через плечо, то и дело хмыкал и приговаривал:

– Так посмотришь, люди как люди.

– Гляди-ка тоже померанцы у них.. только зреют в июне. – Померанцы они вспоминают, а как детей… в клетках… не вспоминают.

– И все им нипочем, сидит, сам без рук, а улыбается, болтает чего-то. Я б на его месте не улыбался бы. Даже, прошу прощения, прибор поправить нечем.

– И этот перемотанный, посмотри, тоже с аппетитом кушает. Тоже улыбочка. У тебя вместо лица каша и глаз нет, и впереди тоже невеселая жизнь. Чему ты радуешься, животное? – начал расходиться он, Казимиров даже покосился на поручика, и ему не понравился колючий нервный блеск в его глазах.

– Нет, вы полюбуйтесь, как они ожили. У них точно где-то в мозгах какой-то наркотик запрятан. Вот им и все нипочем. Ничего, мы его найдем, изымем и тогда поговорим.

Тем временем свой рассказ завел другой Соло. Он выглядел самым старшим, может, ему и за двадцать было.

– Хм, заметьте, коллега, вот этот на меня похож.

Казимиров удивился, и действительно, похож. Как родные братья – оба светлые, с обаятельными курносыми лицами и немного нарочитыми повадками. Двойник говорил на самом чистом языке Соло, и даже поручик на слух наверняка мог кое-что понять. Долговязый рассказывал о рыбалке в своих родных местах. Над его рассказом сразу стали посмеиваться, видно было, что у него репутация сказочника, весельчака и ловца невиданных рыб.

Развалившись на своей койке и пуская в потолок небрежные дымные кольца, белобрысый рассказал, как поймал полуторомаховою крокодилью рыбу, притом не просто так, а на ключик от почтового ящика, который использовал вместо потерянной блесны. Мало того, когда он вскрыл эту рыбину, то в брюхе у неё нашёл котёнка. Он так ловко подвел к этому повороту, что все смеялись, и даже Казимиров поймал себя на кривой усмешке. Он смутился и покосился на поручика – тот внимательно читал через плечо, и лицо его сделалось еще неприятней.

– Вы посмотрите, байки про рыбалку травят. Думают, видно, что на курорт попали. Я после них, после всего спать не смогу в жизни, а им смешно… котенок в рыбе… Готов поставить половину наследства на то, что в мозгах у них какие-то наркотические железы, или еще что-то вроде этого. То-то им все нипочем, и одно сплошное удовольствие. Ничего, ничего, отвезем их мастерам-ученым. Они у них этот наркотик выковыряют… тогда и поговорим без обезболивания. – Поручик даже хохотнул.

Казимиров уже не раз слыхал, как в окопах и в тылу рассуждали о том, что секрет Соло в особых наркотиках. Если бы все было так просто.

Казимирову довелось прочитать незабвенную исповедь Ларецци Пандава, и он знал, что дело не в каких не в наркотиках и не в дурмановых железах, а в особом химическом обряде над мозгом, суть которого заключалась в так называемом чернении.

Во вовремя подземного обряда посвященного Первенцу Мону в кровь и через слезный канал непосредственно в мозг посвящаемого вводился специальный удивительно тонкий кислотный состав. Он действовал на длинные клетки мозга таким образом, что навсегда останавливал передачу всех сообщений выше определенной силы. То есть черненый человек не мог больше испытывать предельных ощущений, которые грубо можно разделить на три: боль, удовольствие и предвкушение. Но это была только первая часть варического обряда, после которой получался не боец, верный жажде первенца Мона, не гражданин светлого царства Соло, а равнодушное бесстрастное существо, не годное к такому живому и яростному делу, как война и подчинение народов воле Всевышнего Первенца. Так что следующим этапом была тонкая настройка черненого мозга таким образом, чтобы пробить протоки для получения удовольствий и радости. С предвкушением было еще сложнее – предвкушение бывает не только приятным, но и болезненным и, по сути, в свою очередь оно делится надвое – на желание и страх. Последнее совершенному Соло вредно, а первое необходимо.

Нужно было особыми заговорёнными на специальные слова кислотами расширить проходы для положительных посылов, покрепче закрыть болевые каналы и сопутствующие проходы, по которым у обычного человека носятся дурные предчувствия и бродит тоска.

Черненый человек становился как бы совершенным, теперь ему нечего было бояться, не о чем беспокоиться, отныне не существовало ничего, что могло бы даже капельку расстроить это новое существо. Покой и воля навек.

Во времена Медианской войны это была операция на грани варических возможностей Соло, и приходилось, действуя предельно осторожно, добиваться хотя бы самых тончайших проходов для положительного приема.

Эта настройка была самой сложной частью, она требовала долгих лет упражнений, самозабвенного саморазвития и множества сопутствующих варических улучшений. Вольные Соло проходили обряд чернения в юности, а совершенства достигали лишь годам к тридцати. Поэтому совершенных Соло было очень мало, далеко не каждый обращаемый выдерживал многолетнее трудное и опасное посвящение. Все они происходили из Малахитян, из самых богатых и знатных родов Юга.

Но в этот раз раз, по всей видимости, все приплывшие с армадой обладали всеми качествами Совершенных. Например, вот эти пленные явно не относились ни к высшему, ни даже к среднему слою общества. О чем они говорят – о рыбалке, чему радуются – каше с мясом. Впрочем, они всему радуются. Да и выглядят они простяцки и по физиономиям, и по осанке. Разве что белобрысый несколько выделялся среди них.

Прежним многолетним опасным и затратным способом невозможно было бы обратить в Соло такую массу простого народу. Тем более по больше части необразованного и грубого. Но и на этот вопрос давала ответ исповедь Ларецци Пандава.

В одной из глав Ларецци рассказывал о том, как участвовал в работе по ускорению и упрощению процесса перерождения и с какими трудностями пришлось столкнуться их ученому отряду. Главным препятствием на пути исследователей стали случаи членовредительства. В какой-то момент, когда казалось, что все идет хорошо и новые заговоренные составы давали практически мгновенное перерождение. Подопытные, отойдя от почти смертельно болезненного обряда, чувствовали себя прекрасно, пребывали в ровно приподнятом и добродушном настроении, показывали хороший уровень доверчивости и подчинения. На любую боль, угрозы и все виды отрицательных раздражителей откликались совершенно поверхностно и равнодушно.

Но вдруг, примерно на третью или четвертую неделю после посвящения, подопытные, не показывая признаков страдания или боли, начинали себя калечить. Подручными предметами и голыми руками они буквально обдирали себя до костей, обгладывали собственные пальцы и кисти рук.

Двадцать лет назад Ларецци не знал, получится ли им преодолеть синдром самоубийственного членовредительства у подопытных, зато Казимирову своими глазами и на своей шкуре пришлось убедиться в успешности последующей дьявольской работы.

Было еще одно отличие – для Соло времен первой войны, таких как Ларецци, истязания были любимым лакомством и неотъемлемой частью обрядов посвящения и монических праздников, а для новых Соло, обращенных из вчерашних подростков, жестокость была как будто постоянно необходимой пищей, водой, топливом, смыслом и целью. Иначе как объяснить эти отряды ловчих, дикую охоту за пленниками и дорогие передачи, которые слышны и самим Соло, и, по всем наблюдениям, не вызывают у них никакого отклика, кроме положительного. Судя по всему, пыточное дело и зрелища были поставлены у Соло с такой же четкостью и тщательностью, как обеспечение войск боеприпасами, горючим и пищей. Значит, делал для себя вывод Казимиров, – это уже необходимость. И что же будет, если лишить Соло питания чужими муками? У него была идея на этот счет.

Совершенные бойцы с прожженными мозгами, неспособные испытать ни тревоги, ни боли, ни даже малого внешнего или внутреннего неудобства, вынуждены были восполнять этот недостаток собственного страдания чужими страданиями, иначе..

Как раз этого хотел Лютовик. Чтобы Казимиров понаблюдал пленных своими глазами. Что ж, наблюдение свободных, пленных, целых, раненых и мертвых Соло показали, что Экстли добился пугающих успехов и научился массово производить человеческих чудовищ.

Сейчас же Казимирова больше всего удивляло, до чего Соло похожи на обычных городских парней Коряжны или Ставроссы. Он ожидал от них угрюмого поведения, или дьявольских паводок, или хотя бы чего-то странного, но не воспоминаний про маму и про милые деревья родного сада.

Обряд чернения предполагал огромные изменения в мозге и работе памяти. На какой же невероятный уровень им удалось поднять ведение преображения, если преображенный, приобретя все преимущества Соло, сохранял свои природные человеческие качества. Весельчаки оставались веселыми, тихие тихонями, умные продолжали думать о своем, а туповатые хотели того же, что и раньше. И только одно лишало их полной свободы и делало зависимыми и управляемыми – непреодолимая жажда кровавых зрелищ.

– Вы не пишете. Пишите, пожалуйста, – тронул Казимирова за плечо поручик. Голос его звучал тревожно.

За всеми этими мыслями Казимиров отвлекся и пропустил часть беседы, а когда снова прислушался, то тема несколько изменилась. Может быть, рассказ про вскрытую рыбу столкнул воспоминания пленников в другую сторону, но теперь двойник поручика мечтательно вспоминал, как ещё три дня назад они дружной компанией потрошили молодую девицу на подвале станции. Как её перламутровые потроха скользили по окровавленным ляжкам, про слабенькие, сладенькие крики, вертлявую муху на розовых губах и так далее и тому подобное.

Казимиров понял, что снова не пишет. Он почувствовал в виске знакомую слабость и испугался, что у него снова отнимется речь и пропадает слух.

Поручик, на своё счастье, понимал меньше половины, но тряхнул Казимирова за плечо.

– Вы не пишете. Пиши. Пиши. – Видимо, общий смысл рассказа он все же ловил.

И Казимиров продолжил писать, брезгуя собственной рукой. А двойник поручика все продолжал, и теперь припомнилась ему другая история, о том, как их прежний господин зрелищ устроил им потрясающее представление на Малахитов день. Он поставил сценку из книги "Перевернутое Око", в главной роли дюжина детишек и десяток старух. Некоторое время он красочно описывал затейливые перипетии сюжета, изобретательные действия старух и палачей и незабываемый отклик жертв.

Буквы под пером Казимирова сначала выпрямились, потеряли изящество, потом стали почти печатными и глубоко вдавленными в бумагу, как солдаты в окопы. Тем временем товарищи Соло тепло поддерживали рассказчика одобрительными и добродушными возгласами. Раненый с замотанными глазами, кашей запекшейся на ранах, мечтательно закинул голову и то и дело кивал, и чувствовалось, что он улыбается своей раскуроченной пастью.

Наконец вдохновенный рассказчик дошёл до того момента, когда мучители взялись за самого маленького мальчика, лет семи.

– О! До чего же он был похож на моего маленького братца. Как две капельки. Очень похож, – заметил рассказчик и продолжил.

Мальчик умолял не делать с ним этого, потому что он один у мамы. Эту его фразу двойник поручика передразнил детским голоском с противным варваросским акцентом.

Здесь Казимиров не уловил юмора, но Соло принялись дружно смеяться. Слепой принялся раскачиваться и сипеть, рассказчик хлопал себя по коленкам. Остальные – кто сложился пополам, кто хохотал, держась за бока, а кто гоготал в обнимку, как закадычные друзья над уморной шуткой.

Казимирова передернуло от пяток до макушки. Он поставил на листе глубокую точку, посмотрел на поручика и вздрогнул. С тем произошла большая перемена, он побледнел, губы его стали темными, как у утопленника, теперь он уже и не был так уж похож на своего двойника. Он поднялся на цыпочки от волнения и, путаясь руками в кобуре, полез за пистолетом.

– Ээ! Эээ!!! Ты чего?! – закудахтал старшина и зашагал к поручику, как слепой, водя перед собой руками.

– Ээ! Ээ! Ты того.

Поручик справился с клапаном кобуры, выхватил пляшущий в руке, будто живой, пистолет и первым делом навел трясущееся дуло на старшину.

– Назад! – рявкнул он так, что старшина торопливо попятился, споткнулся и осел мимо своего стула. Казимиров тем временем затаил дыхание, замер, зажмурился, превратился в невидимку и услышал, как лязгнул засов на двери в камеру Соло. В груди его опустело. Была бы у него секунда, чтоб сообразить, к чему идет дело, он бы бросился бы под пулю, но не пустил бы спятившего поручика к засову.

Но вот камера открыта настежь, на пороге стоит поручик с сумасшедшим лицом и стреляет в несмолкающий даже под пулями хохот.

Что ж, поручик оказался неважным стрелком, он разрядил обойму, семь патронов за две секунды, ни в кого толком не попал, и тут же был сбит с ног двумя по прежнему смеющимися Соло, двойником и кем-то еще.

Дальше Казимиров помнил мало. На щетинстом загривке Окопной Твари, перехватив ручку под рукопашный бой, он вслед за плотной тушей Мамочки бросился на врага, желая мокнуть отравленное жало пера в каждое поганое око, как в чернильницу.

Где-то в начавшейся заварушке он и получил свое первое настоящее ранение. Перепугавшийся старшина тоже принялся стрелять куда попало и прострелил Казимирову ляжку, когда он пытался отбить у Соло упавшего без чувств поручика.

Соло растерзали бы их троих за несколько мгновений, но подоспела подмога. Пара оглушающих очередей, глухая работа прикладов по черепам и ребрам, и поганый смех стих в едкой пороховой духоте.

Казимирова перевязали. Потом его облаяла злобная морда при подполковничьих погонах и приказала написать подробный доклад о происшествии. Казимиров, почистив перо от крови, вооружившись самым казенным стилем, исписал ровно страницу и поставил дату и подпись.

Потом его куда-то повезли по вечерней Коряжне с красным небом над крышами и грозовым громом канонады на окраинах города. Казимиров уже приготовился к плохому, но привезли его в порт. При малиновом свете горящих термитом строений и кораблей его провели мимо толпы беженцев, которые никуда уже не уплывут, посадили в бронекатер, в трюм, набитый последними из лучших людей Коряжны, и отправили на материк.