Его истинная любовь

Глава 1. Комната в башне

ИЛОНА

План влезть в башню к королевскому наместнику и вонзить ему нож родился у меня мгновенно. По его вине мы с братом сироты. Из-за него я с утра до ночи рисковала всем. Сначала мы с братом брались за любую работу — выживали, как умеем. Потом Бэзил попал в банду, и я с ним. Куда было деваться. Только безопаснее от этого жизнь не стала.

Хотя из-за моего брата парни и делают вид, что я тоже их сестра, я в это не особо верю. На заморыша я не слишком похожа, формами не обижена.

В банде мой план одобрили — им в худшем случае терять только меня. Самое пустяковое, угу. Брат назвал меня чокнутой и пообещал мою верную смерть. Но я стояла на своем и в конце концов убедила его.

— Охрану на стене Кривой Тео и Римус возьмут на себя. Маркус подсадит. Уверена, что не завалишь дело? Серьезно уверена, малявка? На вот, выпей для храбрости, — брат протягивает мне фляжку обжигающей дряни.

Я вижу, что он пытается быть стойким и ни в коем случае не хочет прощаться, но… Стискиваю его в объятии сама.

— Уверена. Еще увидимся, Бэзил.

Забираю у брата фляжку. Храбрость мне позарез нужна.

* * *

Альрик Аррингтон, чтоб ему икалось, спит в высокой башне с окном-бойницей. Я влезу туда и воткну нож ему в нужное место, пока он спит. Подло? Не думаю. Я девчонка, в открытом бою мне с ним не сладить. Да и драться я не училась, только еду готовить. А он воин.

Кривой Тео и Римус свое дело знают: путь за стену пробили. Постарались аккуратно. На дворе ночь, если Альрик проснется, то выставит новую охрану. Но уже будет настороже.

Надеюсь, он там вообще спит. Не трактаты же в темноте читает, умник. Еще хуже, если он с женщиной. Просчитать это снаружи нереально. Ну, тогда они вряд ли меня заметят, а я как-нибудь обратно вниз уползу. Если он там не один, осуществить план всяко будет нереально.

Мы с Маркусом, который должен меня подсадить, спускаемся по веревкам во внутренний двор Альрикова логова. Я надела удобные штаны и рубаху, а волосы спрятала под шапку, чтоб не мешались.

Рубаха на мне мешковатая не только ради удобства. Если Альрик проснется и увидит перед собой девушку с хорошей такой фигурой, которую ткань пока скрывает, он хотя бы на миг растеряется. А мне и миг сейчас сгодится.

Точно тени, мы с Маркусом пересекаем двор и останавливаемся у подножия башни. Внизу гладкие плиты, выше неровные булыжники вперемешку с кирпичами. По ним мне и ползти. По уму бы забросить в окно крюк с веревкой, но малейшее звяканье может разбудить мерзавца раньше времени.

Меня слегка потряхивает.

Встаю Маркусу на плечи, цепляюсь за первый выступ, подтягиваюсь.

Башню строили хоть и неказистой, но крепкой: камни сидят намертво, не ходят под пальцами. День мы выбрали сухой, обувь не скользит, но от этого не легче: темно, дыхание быстро сбивается, а вниз лучше вообще не смотреть. Мамочка, знала бы ты, чем я тут занята…

Маркус стоит внизу, с такой высоты он меня еще поймает. Не разобьюсь. Но как начнется пересменка, невезучих охранников обнаружат и поднимут дикий шум.

Подтягиваюсь выше. Еще. И еще. Каждый раз, когда рука ищет новый выступ, кажется, будто сейчас пальцы соскользнут и я полечу вниз.

Я цепляюсь крепче, заставляю себя дышать ровнее и ползу дальше, чувствуя, как горят руки и плечи.

Бойница медленно приближается.

Если все выйдет удачно, я высуну наружу какую-нибудь Альрикову простыню. Маркус забросит крюк, и вниз я спущусь уже не как мокрая ящерица, прилипшая к стене.

Только бы сначала все сделать.

Я сворачивала головы птице, умею разделать любое животное, но человек... живой человек — совсем другое. От этой мысли внутри на миг холодеет.

Поздно. Назад дороги уже нет.

Подтягиваюсь еще раз и наконец оказываюсь у окна.

Бойница с остекленной створкой, и мне везет: створка открыта. Любит свежий воздух, гад. А звуков никаких изнутри не слышно. То ли женщины там нет, то ли утомились бедняги и спят. Маркус собирается ждать меня четверть часа. В случае успеха вполне достаточно. Тихо-тихо заглядываю внутрь.

Свечи не горят, но фонари замка высвечивают не только меня на стене, но и внутреннее убранство комнаты, больше похожей на келью. Внутри только одна фигура, вытянувшаяся под тонким одеялом. Молиться об удаче уже поздно. Вот она удача. Теперь только действовать.

Стараясь не смотреть под ноги в опасную темноту, я толкаю створку окна, чтобы она пошире распахнулась. Иначе я не пролезу.

Что?! Скрип?! О нет…

Прислушиваюсь, еле дыша — это не окно скрипнуло. Это Альрик кровать продавил. А я уже чуть не описалась от ужаса.

Снова аккуратно подталкиваю створку, подтягиваюсь и… приземляюсь внутри комнатушки. Я долго и упорно тренировалась влезать во всякие щели, когда жизнь заставила. Нож спрятан за голенищем сапога. Теперь только подкрасться к спящему наместнику и…

Делать. Не думать. Делать.

Но, видно, градус пойла в крови уже выветрился: сердце колотится так бешено, что, кажется, сейчас само разбудит мерзавца. Я дышу часто, тяжело, почти как собака после бега, и от этого злюсь на себя еще сильнее.

Крадучись, подхожу ближе — и невольно замираю.

Мерзавец, оказывается, слишком красив. Вот не было у меня раньше ни случая, ни желания его разглядывать: всегда пронесется мимо простого народа, будто ветер, и только плащ мелькнет. А тут лежит совсем рядом — чужой, опасный, беспечно спящий, словно ему вообще нечего бояться в этом мире.

Темно-каштановые волосы разметались по подушке мягкими волнами, скулы будто выточены слишком старательно для такого гада, губы чувственные, спокойные, нижняя чуть полнее верхней. Даже во сне в нем чувствуется что-то слишком сильное: широкие плечи, узкая талия, крепкое тело человека, который не ленится держать себя в форме. Хотя мог бы днями кататься на мешках отобранного у народа золота и объедаться награбленной едой!

А ресницы какие отрастил! Длинные, мохнатые, получше моих.

Внезапная зависть возвращает мне здравый смысл.

Я здесь не затем, чтобы любоваться.

До кровати всего шаг.

Шажок.

Нож уже в руке. Шапка, как назло, лезет на глаза. Другой рукой придерживаю рубаху — если что, дерну вверх и выиграю себе хоть миг.

Куда бить, я знаю.

Меня учили.

Передо мной сильная шея. Совсем близко.

Еще чуть-чуть.

Замах.

Альрик внезапно открывает глаза, а я задыхаюсь от ужаса: в темноте они натурально светятся, как у кота. Жутким желтым светом.

Рука с ножом бессильно замирает. Я тоже.

А он молниеносно садится, выворачивает мне запястье и роняет меня даже не на себя — прямо в свою постель.

Нож вылетает из ладони, матрас больно бьет в лицо, какая-то тряпка тут же лезет в рот, затыкая его, будто кляп. И сразу противный треск ткани.

Я ничего не чувствую, словно вся заледенела. Вот он и конец моей девичьей чести пришел.

Но нет — это вроде не мои штаны треснули. Это мерзавец свое собственное одеяло порвал. Запястья сковывает болью: гад ловко скручивает мне руки и стягивает их тканевым жгутом. Вот и все. Попалась, дурная дура.

От ужаса меня почти мутит. И почему никто, ни одна живая душа не сказала мне, что поганый Альрик и правда монстр? Его давно пора казнить за колдовство.

И тут как молнией прошибает: живая душа. Всех, кто узнал его тайну, он уже, наверное, отправил в пекло, откуда сам вылез. И я сейчас туда же отправлюсь — за покушение.

Плакать хочется, но глаза сухие. Ни слезинки. Да и толку: я же не яблоки у него в саду воровала: «Пощадите, дяденька, я больше не буду!»

Идиотка. Вообще ничего толком не продумала. Хотя нет: от отчаяния и не такое придумаешь. Лишь бы не оказаться под первым встречным, а потом в захудалом борделе.

Стоп.

Почему я его больше не слышу? Где Альрик вообще?

Нож мой где-то рядом в кровати — сейчас неудачно повернусь и еще напорюсь на него. Лежу связанная лицом вниз, зуб на зуб от нервной дрожи не попадает. Вдруг слышу примерно от окна:

— Эй, ты там. Убирайся, пока цел, и дружков уводи. Ваша девка останется у меня. За все заплатит.

Ах, значит, он уже у окна? И как только успел так бесшумно туда пробраться? Голос у гада кошачий: низкий, будто мурлыкающий. Красивый. И от этого голоса по телу вдруг идут совсем неуместные вибрации. Вот так, наверное, дуры и попадаются: какой-нибудь мужик скажет пару слов, а они уже готовы слушать дальше. Только это не какой-нибудь мужик. Это опасный наместник короля, у которого глаза светятся в темноте.

Монстр мне в пятки, что он там сейчас делает?! Не видно ничего.

И тут меня вдруг почти обжигает обида: Альрик Маркуса и остальных просто отпускает? Явно понял, что мы с Маркусом вдвоем охрану не уложили бы. Всем сойдет с рук неудачное покушение, одна я тут расплачивайся.

Хотя за брата я рада. Если Аррингтон не прикажет вырезать всю банду, Бэзилу уже крупно повезло.

Я еще не успеваю понять, чего теперь бояться сильнее, как меня внезапно переворачивают на бок. И сразу в лицо впиваются его глаза. Черные. Совсем черные в темноте. Не желтые, не светящиеся — просто два угля совсем рядом. Не могло же мне это свечение померещиться? Или пойло все-таки оказалось совсем дрянным? Точно. Не стану больше пить всякую гадость.

В глазах Альрика что-то дикое. Не злость. Не ненависть. Будто он сам еще не решил, придушить меня или... Ма-а-амочка! Что теперь делать? Пнуть его? Лягнуть? Я поперек кровати лежу — только вниз свалюсь. Инстинктивно напрягаю руки. Нет. Жгут из одеяла крепкий, не порвать.

Альрик усмехается:

— Не получится. Как тебя звать, смелая такая?

Он заметил мои жалкие попытки освободиться. Меня накрывает липкий ужас, а зубы сами собой выбивают дробь:

— Не... Не... Не... скажу!

Узнает гад мое имя — мало ли что тогда будет с братом. И потом, говорят, колдунам имя лучше вовсе не называть. Чревато.

Альрик снова усмехается:

— А я уж подумал, Неонила. Скажешь, все вы и все мне всегда говорите.

Угрожает, значит… И почему, спрашивается, мне при этом так нелепо нравится его голос? Вообще абсурд. Хотя умная девица сюда бы и не полезла. Я, как видно, не самая умная.

— Ну что ж, непокорная такая. Отнести тебя в застенки, приковать? Или просто оставить в темноте с крысами? Они прожорливые и вечно голодные, — Альрик лениво зевает, потягиваясь гибким телом, точно кот.

Ненавижу. Буду ненавидеть. Не котов, конечно. Его, пока жива. Потому что действует он на меня как-то совсем неправильно: я боюсь его ужасно — и все равно смотрю, слушаю, будто меня уже чем-то привязали. Как он выглядит. Как звучит его голос. А может, мерзавец и правда уже успел меня околдовать?

Аррингтон вдруг сдергивает с моей головы шапку, еще чудом державшуюся, выпуская на волю взлохмаченную косу, и больно наматывает волосы на кулак:

— Что мне с тобой сделать, девка, за то, что ты помешала мне спать и явилась со своей зубочисткой?

В его голосе больше нет веселья, одна сталь.

Не отпуская мои волосы, Альрик свободной рукой вдруг находит в постели мой затерянный нож и подносит его к клыку. Ма-а-амочка. Клыку слишком длинному, чтобы это вообще было нормально. Пару раз проводит лезвием так, будто спокойно подтачивает его. Он все же колдун! Но глаза у него больше не светятся, они просто темные.

Я от ужаса даже не дышу. Куда тут дышать и дергаться, так можно без волос совсем остаться. Мне мои волосы еще дороги.

— Придумал. Крысы обойдутся. Я сам с тобой поиграю. Может, съем, а может, ты пожалеешь, что я к крысам тебя не отправил. Так как твое имя?

Не скажу. Не скажу ему. Не скажу… Не поддамся красивому колдуну.

— Что, на могиле твоей ничего не писать? Родне весточку не слать? Ну да, ты наверное сирота, раз в такую банду затесалась, — Альрик тянет слова лениво, почти ласково, и смотрит так, будто заранее знает, что я все равно дрогну. Прямо большой кот перед мышью, только валять меня еще не начал. И не надо, я ему не мышь!

Альрик отпускает мои волосы и откладывает нож куда-то в сторону.

— Хватит молчать. Сделаем тебя сговорчивее.

Как?! Ответ мне сразу не нравится: Альрик резко стягивает через голову рубаху и остается по пояс обнаженным.

* * *

АЛЬРИК

Ночной ветер приносит мне самый вкусный в мире запах. Запах моей Истинной пары.

Его ни с чем не перепутать, даже если вдыхаешь впервые. И, судя по суете за окном, моя Истинная собирается меня убить. Не тот сюрприз, который может порадовать, правда?

Для любого оборотня Истинная — величайшее чудо. Не каждому вообще удается встретить ее за долгую, куда длиннее человеческой, жизнь. А мое чудо, похоже, сразу с привкусом проклятья.

Аррингтоны веками служат королям этой страны, не слишком афишируя одну маленькую семейную особенность: каждый мальчик в нашем роду рождается оборотнем. Девочки рождаются людьми. Почему так, никто не знает. Впрочем, какая разница? Мне от этого знания легче бы не стало.

Чтобы родился мальчик, Истинность вовсе не обязательна — для этого подойдет любая женщина. Но если речь идет о наследнике рода, который официально продолжит служить короне, жена нужна родовитая. Тут без этого никак.

А девица, что сейчас ползет ко мне по стене и пахнет так, будто кто-то смешал самый редкий цветок с чистым искушением, к породистой знати не принадлежит совершенно точно. Своему носу я доверяю безоговорочно.

Моя Истинная никогда не станет мне женой. И все же хочется понять: что ей здесь понадобилось? Как она живет? Почему пришла с преступниками? Я обязан это узнать. Вытягиваюсь на кровати, прикрываю глаза и терпеливо жду.

* * *

Наконец, мое терпение вознаграждено. Истинная довольно ловко влезает в окно — для девицы умение рыскать по узким щелям более чем необычное — и замирает, рассматривая меня. Интересно, я ей нравлюсь? Стоит, почти не дыша. Потом все-таки решается.

Естественно, даже поцарапать себя я ей не даю. Обезвредить девушку — дело пары мгновений. Кто вообще додумался отправить ее на такое? Если рассчитывали пустить как наживку и отвлечь меня, затея бесполезная. Но вокруг я все равно больше никого не ощущаю. И не потому, что от близости Истинной совсем сдурел.

Просто внизу один деревенщина топчется на виду, еще двое держатся где-то рядом. Я встаю у окна так, чтобы ни одна случайная стрела не достала, и сообщаю:

— Эй, ты там. Убирайся, пока цел, и дружков уводи. Ваша девка останется у меня. За все заплатит.

Увы, мне придется быть грубее, чем хочется. Истинная или нет, понять, что здесь происходит, я обязан, а напуганные женщины намного сговорчивее. Остается выяснить, чего именно боится моя Истинная. И как ее зовут.

Хотя то, что она такая красивая и пахнет полнейшей невинностью, самообладание мне рвет основательно. Одета просто, а сама красавица. Фигура отменная, все при ней. Не худая и не полная, ладненькая. Попа сочная, грудь налитая. Значит, не особо голодает. Волосы длинные, темно-русые, в косу заплетены. Лицо нежное, а глаза… Глаза я пока не успел рассмотреть.

Пропадать мне уже некуда. Я уже пропал. Но ей об этом знать не следует.

Страхом от моих вопросов она пахнет ясно. И симпатией... тоже. С каждой минутой все сильнее. Я ей нравлюсь, этим моя Истинная сама себе усложняет жизнь.

Я снимаю рубаху, а она, кажется, даже не понимает, что запах ее тут же становится гуще. Втягиваю этот аромат и едва не умираю от наслаждения. Все чувства обострены, но я еще вполне себя контролирую.

— Смотри на меня, пока глаза есть. Без глазок-то хуже, — сообщаю доверительно.

Истинная жмурится. Боится сильнее, чем сама того хочет? И хорошо, что боится. Я получу от нее все ответы, как и обещал.

Хотя все, чего мне хочется на самом деле, — совсем другое. Ласкать ее. Целовать. Нежить. Дарить ей такое удовольствие, которое никто и никогда не дарил… Сорвать с нее каждую тряпку. Прижать к себе так, чтобы даже мыслей о побеге не осталось. Слиться с ней полностью.

А вместо этого в висках тяжело гудит от безысходности: ради ее же безопасности любую чрезмерную приязнь к Истинной я обязан скрывать. И как это совместить, когда сдерживаться с каждой минутой все труднее?

Никто и никогда… А вот это подсказка!

Судя по ее запаху, моя Истинная вообще понятия не имеет о том, что происходит между мужчиной и женщиной. Умом, конечно, что-то знает, она ведь не из тех благородных девиц, которых растят в полном неведении. Но сама ничего не пробовала. Чистая, нетронутая невинность, от которой у меня окончательно мутнеет в голове. Что ж. Этим я и воспользуюсь.

* * *

Ночь проходит восхитительно настолько, что мне хочется улыбаться во весь рот. А вот этого как раз делать не следует.

У стен есть уши, кто-то в доме наверняка уже знает, что ночью ко мне влезла девка и до самого рассвета оставалась здесь. А если еще не знает — сейчас же сам и расскажу. Пусть считают ее моим кратким любовным интересом и лишний раз не трогают.

Иначе Истинной начнут задавать вопросы: как она сюда попала, зачем пришла и кто ее сюда послал.

Слухи о перебитой охране стены, разумеется, уже пошли. Время неспокойное, война почти на пороге, и мне куда выгоднее, чтобы это связали с происками наших врагов, а не с безрассудством одной слишком смелой девчонки.

Имени своего она не говорит. Никаких требований не выдвигает. И все же не верится, что все настолько просто. Ее подельников я найду, правду вытяну и из них. Люди уже отправлены. Оборону дома, впрочем, тоже придется пересмотреть: если даже обычные деревенщины сюда пролезли, значит, я где-то дал слабину.

Пора наконец заняться делами, а я, как последний дурень, снова думаю только о ней. О моей восхитительной. Врагом я ее не воспринимаю вовсе, все внутри противится.

Пусть сколько угодно мысленно меня убивает, пусть злится, пусть считает чудовищем — все это не имеет никакого значения. Тянет ее ко мне ничуть не меньше, чем меня к ней, только она человек, Истинность для нее — пустой звук. Не чует она ее, не понимает. Страдать пока приходится одному мне.

Главное, самому не перейти ту черту, после которой уже не получится остановиться. После которой я просто не смогу ее отпустить. И что тогда? Что я вообще смогу ей предложить?

Да, я могу бросить дом. Запятнать честь рода. Исчезнуть. Начать скрываться. Истинная этих жертв стоит.

Но что потом?

Сколько мы протянем в бегах? Внешность у меня, мягко говоря, приметная, и разных врагов с горкой. Стоит попытаться продать что-то фамильное — меня сразу вычислят. Если продавать отправится Истинная, ее как минимум ограбят. В нашей стране дорогими вещами распоряжаются в основном мужчины.

Даже если мы сумеем добраться до дальних границ и осесть там, где меня знают хуже, спокойствия там не больше. И кем мне там быть?

Воином в деревне много не заработаешь, а на крестьянина я похож примерно так же, как корова на коня. Подозрения начнутся в первый же день. И это еще не все.

Что делать со второй ипостасью? Стоит кому-нибудь заметить рядом с Истинной крупного зверя — в меня попытаются стрелять, а ее объявят ведьмой.

Предложить ей сразу уйти в лес и жить рядом с оборотнем? Да она меня самого в этот лес и отправит. И будет совершенно права. Ей-то все эти проблемы зачем нужны?

Я даже не представляю, как ей сказать, кто я на самом деле. Обычно жены в нашем роду узнавали о маленьком семейном секрете уже после свадьбы. Не тогда, когда под сердцем появлялся ребенок, а раньше — чтобы не перепугать окончательно. Хотя и тянуть особенно никто не тянул: то, что родной сыночек оборотень, от матери все равно не скроешь.

Рождаемся мы обычными младенцами, а где-то в два-три года случается первый оборот. Помочь тут мать ничем не может: мальчику все объясняют мужчины рода, но бояться собственного сына она ни в коем случае не должна.

Хотя в истории бывало всякое. Некоторые женщины, мягко говоря, счастливы не были. Но наследников рожали, и род Аррингтонов продолжался.

А что делать мне, не понимаю пока совсем. Вот оно, мое безвыходное положение. Жениться на Истинной нельзя. Правду о себе открыть нельзя. Сбежать с ней — тоже нельзя. Отпустить?

Отпустить ее совсем я тем более не способен. Мне жизненно нужна еще хотя бы одна ночь. Еще раз увидеть ее. Вдохнуть ее запах. Понять наконец, насколько у нее гладкая кожа везде, где я еще не успел коснуться.

Она вся прекрасна, моя Истинная, с ног до головы. Я рассмотрел далеко не все, но и того, что увидел, хватило. Моя Истинная безупречна.

И как теперь это скрывать? На других мне не хочется не то что смотреть — противно даже думать. А придется.

Утро привычно начинается с писем. Первое же, с королевской лилией на печати, подтверждает мои худшие опасения.

Сиятельный Рене Второй уведомляет: война уже почти неотвратима, мои земли приграничные, а значит, в столицу мне надлежит явиться немедленно. Там устроят смотр невест из влиятельных родов. Мне надлежит выбрать супругу, как можно скорее зачать наследника и тем самым обеспечить продолжение рода Аррингтонов.

Между строк читается яснее самого текста: Аррингтоны на свете есть и кроме меня, но если я намерен и дальше оставаться главным, отказаться не выйдет. Спешка тоже понятна. Война явно начнется скоро, а пол ребенка мы, при всех семейных особенностях, выбирать так и не научились. Может понадобиться не одна попытка, прежде чем родится мальчик.

М-да. Было плохо, а стало еще хуже.

До встречи с Истинной я, признаться, и без того не рвался жениться на нелюбимой женщине, хотя среди знатных девиц вполне можно было бы выбрать ту, что хотя бы не вызывает внутреннего отторжения. Но теперь это уже не имеет значения.

Теперь сердце мое крепко сидит в капкане у той, которая даже имя свое мне без боя не даст, не то что любовь.

У меня есть около пяти дней. За это время нужно подготовить людей к моему отсутствию, укрепить все, что еще можно укрепить, и понять, как именно жить без той, без которой уже не жизнь, а непроглядная тьма, полная боли.

* * *

На глаза мне попадается Хильда, расторопная девка, уверенно распоряжается служанками и смотрит на меня так, будто давно не прочь согреть мне постель.

Но не хочется. Не то чтобы только теперь — раньше тоже не хотелось. Хотя дурнушкой ее не назвать. Просто осчастливливать каждую замковую девку — занятие утомительное и совершенно лишнее.

— Помой, выдай одежду и займи мою новую любовницу работой, Хильда. Сложность выбери сама, где у вас рук не хватает. Она к труду привычна. И слушай внимательно все, что скажет. Потом доложишь мне слово в слово.

— Она опасна, господин?

Хильда слишком умна, порой это некстати, но другая и не справилась бы с людьми.

— Она простая девка. Мне лишь любопытно, что сейчас болтают в народе. Исполняй.

Глава 2. Живой огонь

ИЛОНА

Не хочу я смотреть на полуодетого Альрика! Зажмуриваюсь, а в теле творится какое-то предательство. Ощущения такие, словно... Даже не знаю, с чем их сравнить.

Явно с ума схожу. Или это Альрик поганый меня околдовал. Не может же нравиться лежать связанной, совершенно беззащитной, правда еще одетой, рядом с вооруженным хищником и колдуном. С мерзавцем, которого я сама пришла убить. А поди ж ты — нравится.

— Смотри на меня, пока глаза есть. Без глазок-то хуже, — Альрик сообщает вкрадчиво. Издевается.

Вот не буду смотреть. Не буду! Но и нарываться не хочется. Может, если покажусь сговорчивой, он все-таки отпустит? Хотя какое там отпустит... Обещал же мной поиграть, а потом крысам скормить. Колдун!

С улицы вдруг доносятся шум и крики. Альрик сейчас отвлечется? Или это значит, что кошмар только начинается? Банду нашу схватили? Но они ведь уже далеко должны были уйти...

Или — самое невероятное — кто-то пришел меня спасать? Но кто решится на такую почти безумную глупость?

Я замираю и слышу ужасно притягательный голос Альрика:

— Я не шучу. Открой глаза, девка. Ты целиком моя.

Его рука — горячая! — ложится мне на бедро. Распахиваю глаза.

— Это, — Альрик мотает головой в сторону шума за окном, — пересменка караула. Пришли и увидели тех идиотов, кто даже стену удержать не сумел, раз поддались деревенщинам.

Ох. А я уж глупо понадеялась. Никто меня не спасет.

Только эти сильные, несносные ощущения успели чуть утихнуть. Хотя боюсь: стоит мне снова посмотреть на мощную загорелую грудь и великолепный живот этого колдуна, все начнется опять. Поэтому я опять крепко зажмуриваюсь.

— Непокорная?

Не буду открывать глаза, хотя понятия не имею, что Альрик собирается делать. Но руку с моего бедра убрал.

Резкий рывок — и тело обдает холодным воздухом. Я распахиваю глаза: Аррингтон просто рванул мою рубаху пополам, оголив грудь, а я, связанная, даже прикрыться не могу.