Его истинная любовь

Альрик фыркает, точно кот:

— Негоже девке носить такое уродство. И портки твои некрасивые, только фигурку портят. Не рассмотреть ничего толком. Так тебя учили мужчин привлекать?

Я бы ответила дерзко, но от его ужасного обращения со мной творится что-то совсем невообразимое. Волны испепеляющего жара и ледяного холода попеременно прокатываются по телу. Будто внутри меня раздувают живой огонь. До того хочется обо что-то потереться, чтобы избавиться от этого, что почти больно. Но я связана. Не могу.

Альрик втягивает носом воздух, выглядит хищно и... притягательно. Невольно сжимаю ноги: за штаны буду драться до последнего. Пусть силы у нас вообще не равны.

За кого меня этот колдун принимает?!

— Меня не учили... привлекать, — признаюсь. — Я честная непорочная девица!

Может, зря. Но оно само вырвалось.

— Вот и славно. Не придется убивать какого-нибудь дурачка из-за тебя, — Альрик почти мурлычет.

Наклоняется совсем близко к моему лицу и снова вдыхает что-то ведомое лишь ему одному. До дрожи пугает. И, увы, совсем не тем, что страшный. Все гораздо хуже. По телу бегут мурашки, я изнемогаю от его странной темной власти, а это красивейшее мужское лицо слишком близко…

Лицо врага. Я ведь могу его укусить или хотя бы пнуть попытаться. Это я боли боюсь? Или наместник правда меня как-то загипнотизировал?

Я уже совсем ничего не понимаю. Хочется только кататься по постели и тереться обо что-то твердое. Интересно, какие у врага мускулы на ощупь? Наверняка очень твердые! Вполне подошли бы потереться...

Альрик резко отстраняется:

— Жаль портить твое тело пытками, но придется. А сперва я тебя перевяжу.

Ох! Это уже совсем ненормально. Такой скорости у человека быть не может.

Да он и не человек. Точно не человек — колдун!

Быстрее молнии Альрик развязывает жгут, стягивавший мои запястья, толкает меня на спину, откуда-то достает другой и привязывает мои несчастные руки порознь. Распластывает меня на кровати. Грудь от этого открывается совсем уж бессовестно, но неприятные ощущения в руках затмевают все. Их колет тысячами мелких иголок!

Альрик изгибает красивую бровь:

— Больно? Страшно? А чем ты думала, девка, когда сюда лезла?

— Я... Я тебя ненавижу!! — признаюсь.

Не могу назвать этого гада на «вы». Пусть даже запытает. Мне и без того стыдно за саму себя: враг, а чем-то нравится. Вот тебе и народная мстительница.

— Возненавидишь еще сильнее. Прямо сейчас.

Что он делает?!

Наклоняется — распростертая, я ничем не могу ему помешать — и вдруг жар, влажность, что-то еще, от чего тело само выгибается прямо навстречу ему.

— Имя.

Я и без того схожу с ума, куда уж сильнее.

— Не…

И снова эти странные, невыносимо сладкие ощущения. Пламя внутри будто срывается с цепи.

Ладони Альрика ложатся поверх пояса моих штанов.

— Имя. Чтобы тебе было понятно, девка. Ты не выйдешь отсюда сегодня. Не выйдешь из этой башни никогда, если продолжишь так глупо себя вести. Твои подельники расплатились тобой за свою свободу, а ты все своевольничаешь.

Никогда не поверю, что брат меня предал.

— Они придут за мной... Отомстят тебе, — шепчу.

— Если совсем идиоты, то придут. Но это вряд ли. В любом случае я просто скажу им, что ты моя подстилка. Если к тому времени от тебя вообще что-то останется. А потом вышвырну их вон. Не обязательно живыми.

От постоянной смены ощущений тело и правда начинает болеть. То безумно хочется обо что-то — или о кого-то — потереться, то этот проклятый Альрик будто окатывает меня кадкой ледяной воды, и все внутри сразу съеживается, ноет, протестует.

А его горящий, непристойный взгляд… Альрик так и разговаривает, нависая над моим бедным телом. Лицо почти напротив моей груди.

— Они придут… — упрямо повторяю.

Не прощу себе, если молча стерплю такие оскорбления от врага.

Бросок — и ладонь Аррингтона уже у моего горла. Не душит — просто удерживает, не давая дернуться, но от самой этой молниеносной близости мне уже не по себе.

— Если бы я хотел убить тебя, это заняло бы миг. Едва ты встала около этой постели. Не заставляй меня передумать.

И так же быстро убирает руку.

А я только теперь понимаю, что сама задержала дыхание, и поспешно втягиваю воздух. Даже шептать страшно — вдруг гад опять так резко окажется совсем рядом.

И вдруг — вместо того чтобы меня окончательно добить — он молча отвязывает жгуты с моих запястий. Правда толку мало: пошевелить руками я все равно почти не могу. Все затекло.

— Уже глубокая ночь, а у меня завтра полно дел, безымянная девка. Завтра... Хотя ты не заслужила знать про свое завтра. Сейчас будешь спать здесь.

В одной постели с ним?! Почти без одежды?! Как мне потом замуж выходить?! Он совсем с ума сошел?!

— Я убью тебя... Во сне, — обещаю.

Альрик хмыкает:

— И не мечтай.

После такого провала, конечно, он меня всерьез не воспринимает. Но, наверное, это сейчас меньшее из зол.

Альрик бесцеремонно переворачивает меня на бок. Сам ложится следом, нагло прижав меня спиной и попой к себе. Я тут же оказываюсь вдавлена во что-то твердое. Очень твердое. Очень горячее. И лежать так — почти новая пытка.

Сна ни в одном глазу. Тело по-прежнему живет своей странной жизнью.

Проклятый Альрик будто чувствует это:

— Настолько непокорная, что не можешь даже тихо уснуть? Ну, напросилась. Я сожгу тебя заживо.

Печи в комнате нет. Вообще ничего нет: летняя спальня, воздух, ночь. Зато сам Альрик горячий. Невыносимо горячий, как раскаленный котел. Он же сейчас и правда расплавит меня своей магией. Убьет страшно, как колдун, и душа моя даже после смерти покоя не найдет, а угодит прямо в его пекло.

Первым страдает мое ухо. Дыхание Альрика обжигает его, а затем ухо вдруг оказывается в его наглом горячем рту! Альрик решил сожрать меня заживо!

Я невольно дергаюсь, и ухо пронзает боль. Но гад не выпускает, удерживает губами мочку и край уха, и тело тут же простреливает сонмом обжигающих мурашек.

Я таю, плавлюсь, меня всю трясет — опять, снова, еще сильнее. Рука Альрика, лежавшая у меня на талии, вдруг устремляется прямо в пекло, в пожарище, в кузницу этих проклятых мурашек! Я горю, схваченная сразу со всех сторон. Второй рукой он делает что-то совсем невообразимое с моей грудью. Он ведь обещал сжечь меня заживо — и я действительно горю, с каждым мгновением разгораясь все сильнее. Это пламя невозможно ни остановить, ни переждать.

Альрик что-то спрашивает прямо мне в ухо, полыхающее от его страшной магии. Зря я вызвалась. Зря в банде вообще согласились. Проклятый колдун побеждает!

— Имя... — требует он хрипло. Так, будто сам горит со мной в одном костре.

Перед глазами уже плывут звезды, тело то сжимается, то само выгибается. Пламя захлестывает меня целиком, будто выплескивается наружу.

Имя?!

— Альрик! А-а-альрик, проклятый, А-а-арррингтон! — выкрикиваю.

Он вдруг отпускает меня и словно откатывается прочь. Точно не вижу — я вся обессиленная, задыхаюсь, не понимаю, где верх, где низ.

Хлопает дверь.

Надо вскочить. Встать. Бежать через окно… Нет. Ни руки, ни ноги сейчас не удержат меня. Они дрожат, совсем обессиленные этим невероятным пламенем.

Кошмарный колдун показал мне свою власть. Разделался со мной и без всякой печи...

Но раз я еще жива — не сдамся. Отомщу ему.

Снова хлопает дверь.

Это Альрик. Его невыносимо обольстительный голос:

— Вообще-то я спрашивал твое, а не свое имя, девка. Не скажешь его, да?

Сил громко говорить у меня почти не осталось.

— Не скажу, проклятый колдун... Ты сжег меня, а потом взорвал... Загубил мою душу, так зачем тебе еще мое имя?! Какое еще мерзкое колдовство ты хочешь со мной сотворить?!

И вдруг Альрик громко, почти обидно смеется:

— Скажешь имя завтра. Надеюсь, ты стала поумнее и сможешь усну…

Я уже ничего не слышу и не понимаю, над чем он смеялся, проваливаясь в бархатное марево тихой пустоты.

Выспаться мне вообще удается редко. Работа сама себя не переделает, а хочешь есть — работай.

Сквозь сон временами чувствую щекой что-то теплое. Даже горячее. И оно смешно бьет мне в ухо: тук, тук, тук. Под этот ровный стук я снова и снова проваливаюсь в пушистое облако, где ничего нет. Только радость. И покой.

А потом просыпаюсь потому, что вдруг стало пусто и холодно. Словно кто-то большой, важный ушел, и меня накрывает странная грусть от непривычного одиночества.

Ох, что за морок! Я давно сплю одна. Брат следит, чтобы меня не обижали и лишний раз не лезли ко мне.

Сон окончательно сходит, уступая место страшному осознанию: я влипла. Очень влипла. Прежняя жизнь у меня, кажется, кончилась. А после вчерашнего горения заживо я даже не уверена, моя ли теперь душа вообще. Или уже нет. Спрашивать об этом Альрика Аррингтона я точно не стану.

Где он вообще?

* * *

АЛЬРИК

Для решения хозяйственных вопросов мне, к счастью, особенно задумываться не нужно: не настолько безнадежен.

А вот Истинность, которая на меня свалилась, — совсем другое. Идеальность. Тончайшее совпадение потребностей и вкусов.

Люди любят устраивать из этого какие-то надуманные состязания. Спорить, какая из знатных девиц красивее, шикарнее, достойнее. «Ценителям» и ревнителям «красот» не жаль выдумывать мельчайшие признаки, которым девица якобы обязана соответствовать, чтобы считаться стоящей. Но это все вздор.

Люди вообще охотно обманываются, а оборотень на такую глупость не ведется. Он душой чует, что предназначено именно ему. Кто подойдет идеально. Подлинная женственность — это когда каждый крохотный кусочек тела, каждый завиток, каждая черточка, каждая нотка характера отзывается именно в тебе.

Людям, к сожалению, этой сладости не уловить. Они чувствуют грубее. Сомневаются. Тратят время на бесполезные выборы, потом разочаровываются. Решают умом. Не нюхом. Не сердцем.

Оборотень не человек и не зверь. Скорее сплав лучшего от обоих. Наша другая форма не какая-то известная людям живность, хотя сходство есть. На беглый взгляд похожий вид в справочниках найдется, и это позволяет нам скрываться. На нас не объявляют усиленную охоту. Не ставят капканы. Не преследуют, если только кто-то сам не потеряет осторожность и не начнет вести себя слишком уж не по-справочному.

К слову о неприятном: если оборотня убить в другой форме, в ней он и останется. Потому что другая форма такая же родная, как человеческая. То же отражение души, только в ином теле.

Какая именно магия это определяет, не знаю, но материя перестраивается полностью по воле оборотня. Никаких особых условий не нужно: достаточно захотеть. И потому контролировать себя приходится жестко, иначе в самый неподходящий момент вылезут клыки, когти или еще что-нибудь, после чего люди немедленно решат, что перед ними опаснейший колдун.

С Истинной я не прокололся. Намеренно ей глаза и зубы показал, чтобы посмотреть реакцию. Ничего лучше все равно не придумать, кроме как открываться ей постепенно, шаг за шагом, чтобы она каждую мою черту приняла. Чтобы полюбила меня так, как я уже полюбил ее. Только я — всю и сразу.

Хотя о чем это я? Времени у меня нет. На носу женитьба на заранее постылой девке. Разрыв с Истинной. Хватит.

Нет, разом показать ей, кто я такой, — совсем не соблазнительно. Стоит ей рассказать кому-нибудь, что видела страшного зверя, в такого зверя никто не поверит. А вот в то, что она ведьма и привечает всякое, — запросто.

Наступает время приема посетителей. Отвлекусь хоть.

* * *

Что-то в посетительнице меня настораживает.

Запах. Выглядит она совершенно как человек, но человеком не пахнет. Пахнет... женщиной похожей природы. Оборотница, значит.

Формальная причина ее визита незначительна, а настоящую я смогу выяснить только с глазу на глаз. Где-нибудь там, где нас не подслушают: большинство жителей этого замка по-прежнему свято уверены, что я человек.

Смотрю в зеленоватые глаза оборотницы. Юлиана. В ответ — едва заметный кивок. Значит, в ее роду как минимум бывают и девочки. Или рождаются и те, и другие. Чего они могут хотеть от меня? Боюсь, ответ мне не сильно понравится.

Впрочем, оборотни, встретившие Истинную, пахнуть иначе не начинают. И по человеческой женщине невозможно определить, что она чья-то Истинная. Так что моей строптивой милой, которая сейчас занята с Хильдой, пока ничего не грозит.

— Встретимся в лесу за замком, — назначаю место и время, говоря почти на грани слышимости: со стороны только губы слегка шевелятся.

Для людей. Юлиана слышит. Кивает.

Никаких особых способов разговаривать в другой форме у оборотней нет. Она вообще не для светских бесед. Обмен информацией там простейший.

Я выйду из замка как обычный человек, обращусь уже в лесу и доберусь до места встречи через чащу. Оно достаточно глухое. Остается надеяться, что Юлиана не приведет туда никого лишнего. Проследить за ней все равно нет формальной возможности: с какой стати я вдруг приставлю слуг к девушке, которая просто покидает замок?

* * *

Остальные посещения проходят без сюрпризов. Приключений на сегодня и без того более чем достаточно.

Я с наслаждением втягиваю лесные запахи — в другой ипостаси их всегда больше, и каждый, разумеется, звучит острее. Неприятные, впрочем, тоже бьют прямо в нос.

О том, что в других родах оборотней с полом не все так однозначно, я знал всегда. Но таких женщин видел мало. Вообще мы не стремимся кучковаться: нецелесообразно. Мы ведь скрываем свою суть от людей.

Если один мужчина зачем-то ушел в лес, а потом там как будто растворился — это еще не особенно подозрительно. Мало ли. Может, заядлый грибник и решил насобирать грибов. Или просто любит гулять голышом.

Последнее, к слову, не такая уж нелепость: одежда при обороте на нас не сохраняется, рвется. Так что если не хочется потом появляться где-то без одежды, ее приходится брать с собой. Лучше всего в пасти, но можно и в особой сумке, если раскрыться не страшно. Потому что зверь, который с деловым видом тащит сумку, — это уже не зверь, а готовый ночной кошмар для любого свидетеля.

Впрочем, один голый мужчина в лесу — это еще ладно. А вот если туда отправится целая смешанная компания, да еще верхом, а потом все вдруг куда-то исчезнут — людям останется предполагать самые мрачные пикантные ужасы. Особенно если потом выяснится, что вся эта компания еще и без одежки где-то ходит. Жуть! Разврат! В общем, совместные выходы оборотней людям трудно и понять, и объяснить, поэтому мы их почти не практикуем.

У Аррингтонов заведено: когда рождается мальчик, кто-то из родственников-мужчин временно живет в замке рядом. А потом уезжает, как только ребенок освоит оборот и прочие тонкости нашей оборотницкой жизни. Так мы помогаем друг другу и заодно остаемся в курсе новостей рода. В письмах все равно всего не расскажешь.

К слову, какая-то магия защищает нас еще и от обычного животного страха: лошади, собаки и прочая живность могут рядом с нами чуть сильнее насторожиться, но не более того. Никто не шарахается, и этим нас тоже не выдает.

Я двигаюсь большими прыжками, достигаю места встречи с Юлианой и вижу любопытную картину.

Замираю и наблюдаю, как оборотница медленно надевает длинную белую рубаху, какие носят под платьем. Ткань мягко соскальзывает по красивой спине, ложится на округлые гладкие ягодицы.

Она не успела одеться к моему приходу? Дудки. Это представление для меня. Приглашение. Намек, который сейчас совсем некстати. Уважительной причины для отказа у меня, по сути, нет: показать женщине, что не хочешь ее, — почти прямое оскорбление.

И ведь самому мне тоже стоило бы одеться, совсем с этим зрелищем забыл!

Аккуратно, почти не дыша, отступаю назад, стараясь, чтобы подо мной не шелохнулась ни одна ветка. Ситуация глупейшая. Хотя вряд ли Юлиана всерьез рассчитывала, что я выйду к ней голым. Раз уж мы живем как люди, настолько молниеносные сближения все-таки не вполне в духе людей.

Значит, ей достаточно, чтобы я посмотрел. Оценил. Дальше заходить Юлиана, вероятнее всего, пока не собирается.

До конца мы не идем, но нравы у нас и правда проще. На губах Юлианы, кажется, мелькает едва заметная улыбка и сразу пропадает.

Заставлять ее ждать в любом случае не стоит. Нахожу ближайшую укромную поляну, оборачиваюсь и одеваюсь. За мной никто не наблюдает — это точно. А вот сама Юлиана опасна и ведет какую-то свою игру. То, что ее клан прислал ко мне именно ее, а не мужчину, уже достаточно показательно. Как и то, что я не знаю ее настоящей фамилии, а значит и репутации рода.

Пора поговорить.

* * *

Юлиана делает вид, что любуется небом и густо разросшимися деревьями. Глухомань я выбрал нарочно — людям сюда добраться непросто.

Подхожу к оборотнице неслышно: ступаем мы легче людей в любом виде.

— Сегодня прекрасная погода.

Она оборачивается и мягко улыбается:

— Обожаю запах хвои! А ты любишь людей, Альрик Аррингтон?

Это еще что за головоломка? Лес и правда наполовину хвойный, а люди тут при чем? Метафора? Проверка? Рискну:

— Люблю. Особенно своих людей, Юлиана…

— И они никогда не кажутся тебе недостаточно... — она смотрит прямо мне в глаза и слегка прикусывает нижнюю губу удлиненными клычками.

Скверно. Женщина осторожно меня соблазняет, а я почти ничего к ней не чувствую. Только совершенно невинный интерес.

В такие минуты я даже завидую людям: они не ощущают запах чужого влечения. А вот Юлиана сейчас совершенно ясно понимает, что возбуждения у меня ноль. Я стремительно наживаю себе врагиню.

— Говори прямо, — прошу, — не люблю разгадывать загадки даже от восхитительных женщин.

Хотя… Пусть увидит: ум и характер я в ней вполне уважаю. Иногда такое уважение даже лучше, чем простое желание тела.

— Хорошо, Альрик Аррингтон, скажу. Мы знаем, что и года не пройдет, как начнется война. В ней погибнут многие. Слабые люди, которые не чувствуют опасность и не умеют укрыться от нее...

Логика пока кривая, но я молчу. Слушаю.

Оборотница продолжает:

— Разве не странно, что такие, как мы, сильные и совершенные, до сих пор нелепо подражаем людям, а не наоборот? Скрываемся, когда могли бы жить открыто. Могли бы взять себе все.

Ой-ей, а ведь это уже речи даже не против короны. Это речи против человечества вообще.

— Говори еще прямее, Юлиана, — я блефую, соблазняюще улыбаясь.

Улыбка настолько отработана, что будь Юлиана человеком, она бы наверняка поверила в мой совершенно искренний интерес.

Объективно она очень красивая женщина: статная, с выраженными округлыми формами, эффектная. Светловолосая, светлоглазая… Изящная и при этом явно очень выносливая. Такую не утомят даже часы изощренных страстных ласк. Она вполне могла бы мне понравиться. Раньше. До встречи с Истинной.

Значит, вести себя стоит максимально непринужденно. Улыбаться. Флиртовать. Намекать. Это я умею.

— Какая бы сторона ни выиграла, Альр-р-рик, — Юлиана почти мурлычет мое имя, — ты прекрасно знаешь, что один из человеческих королей умрет.

О да. Внезапная жестокая правда, которая обычно и происходит.

— И? — слегка приподнимаю бровь и вдруг понимаю, что блефую здесь, похоже, один я.

Этой женщине я нравлюсь. Даже слишком. И она явно из тех женщин-воинов, которые не отступают, если мужчина не поддался сразу. Особенно если мужчина при власти и давно избалован женским вниманием. Такие не любят проигрывать и почти никогда не умеют вовремя остановиться.

А меня совершенно не прельщает драка с женщиной, и Юлиана это прекрасно понимает. А еще знает: что бы она ни сказала, никому я ее не сдам. Своих мы прикрываем максимально.

Юлиана делает шаг вперед и вдруг обнимает меня. Кинжала у нее нет, зато силы хватает: невольно отмечаю, что человеческая женщина так меня точно не стиснет.

— Тебе хватает роли жалкого наместника, Альрик? — Юлиана прижимается всем телом и горячо шепчет, не отводя глаз. — Ты не хочешь стать полновластным королем, вывести наш народ из тени и создать новое государство, где править будем мы? Твои любимые люди ведь даже не пострадают от этого. Подумай...

— И королю, надо полагать, понадобится королева?