Его истинная любовь

— Хозяин говорит тебе оставить работу, вымыться, взять новое одеяло в кладовой и подняться к нему.

— А ты тоже у него ночуешь? — вопрос сам вырывается. Интересно же.

Мне кажется, или во взгляде Хильды правда мелькает досада?

— Я добрая только потому, что Хозяин приказал. А то укоротила бы тебе дрянной язык!

Ох, как серьезно. Она что, ревнует меня к опасному колдуну? Впрочем, болтать о том, что Альрик колдун, я не собираюсь. И спорить с его распоряжением тоже. Пожимаю плечами и иду, куда велено.

Оказывается, лично мне «хозяин» выделил несколько платьев. Хильда объяснила, где их стирать — там же, где и мыться фактически. А хранить придется где-то в комнате Альрика. Потому что у всех слуг есть комнаты или хотя бы углы, а мне этот «хозяин» велел ночевать у него.

Что ж… Я связываю из одеяла узел, складываю туда свои штаны и новые платья, беру у Хильды фонарь и иду наверх. Надо было еще горшок попросить. Вот чего дурному наместнику внизу не живется, а?

Хотя да, колдуну, видимо, нужны особенные условия. И, похоже, даже слуги об этом не подозревают. Я внимательно слушала их разговоры о «хозяине» — ничего подозрительного. И не ругают его никак. Тут либо запугал бедняг, либо люди просто нашли хорошее место и держатся за него. Когда сильно хочется есть, любой колдун уже почти друг.

Не представляю, как пережить эту ночь. Я весь день проработала, не приседая и не покладая рук. Спина ноет. Хочется только упасть и спать. Кстати, Хильда ни словом не обмолвилась о завтрашнем дне. Значит, опять все зависит от наместника. Точнее — от того, сумею ли я ему угодить.

Не хочу я ему угождать… Лучше честно драить горшки, чем окончательно потерять честь. Хотя, может, моя честь уже и так пропала, раз Альрик мне душу выжег. Что может быть хуже? А вот что: у начала треклятой лестницы, где шею сломать легче легкого, стоят двое охранников.

Прохожу мимо них, поднимаюсь, мысленно проклиная ступеньки, и останавливаюсь со своим узлом и фонарем в пустом коридоре. Над дверью все так же висит колоколец. Заходить внутрь совсем не хочется, но деваться некуда.

Тяну дверь на себя.

Альрика в комнатушке нет. Ну, если только он не умеет растворяться и становиться невидимым — кто его знает. Впрочем, и славно, что нет. Спокойно перестилаю постель, вешаю свои красивые платьюшки на спинку стула, а потом без всяких угрызений совести падаю в кровать. Глаза слипаются. Мерзавец ведь не велел караулить его? Отличненько! Выбираю самое мягкое платье для сна, быстро переодеваюсь, тушу фонарь и юркаю под одеяло.

* * *

Мою ногу явно кто-то облюбовал. Будто кот разлегся. Кот?! Откуда в комнате взяться коту?

Я резко выныриваю из сна, но плен ноги мне не почудился. Просто наглый королевский наместник Аррингтон сидит у меня в ногах и зачем-то держит мою пятку в ладонях.

Дико хочется толкнуть его с криком: «Брысь!» Но понимаю: так нельзя. Надо бы, наверное, кланяться, смотреть в пол и вообще вести себя как положено — все-таки Альрик не только живой меня оставил, но еще и накормил.

А за непослушание вполне может прямо сейчас сломать мне лодыжку. А я и на двух здоровых ногах по его жуткой лестнице хожу с замиранием сердца. Но дурной язык сам выдает:

— Отпусти мою ногу, хозяин.

Вроде и вежливо, но язвительно.

В темноте, да еще против света, трудно разглядеть лицо Альрика. А вот желтоватый нечеловеческий отблеск в его глазах — запросто. Просто кошмар. Против воли жалобно прошу:

— Не ешь меня…

Альрик шумно вздыхает и... почти мурлычет:

— Боюсь, этого я тебе не смогу обещать. Твой дивный запах влечет меня еще с тех пор, как ты оказалась у подножия моей башни... Сегодня, когда тело у тебя чистое, искушение съесть тебя особенно велико.

Его пальцы держат ступню невесомо, но силу этих пальцев я уже знаю. И ведь проклятущий даже не думает скрывать, что он колдун. Кто еще учует чей-то запах с такого расстояния? А голос Альрика… С позором понимаю, что опять заслушалась. Идиотка. Он ведь даже не взять меня хочет. Съесть.

Мягко интересуюсь:

— А ты не боишься, что королю кто-нибудь доложит, что ты — колдун?

— Не боюсь, Илона, — мое имя он подчеркивает так же язвительно, как я слово «хозяин».

Ох, ну да. Конечно, Хильда донесла. Но главное — не я сама. А если не я, значит, и согласия моего на мрачный ритуал нет.

— Я не Илона, — вру, — я так Хильде сказала, — и с трудом удерживаюсь, чтобы не показать гаду язык.

Но Альрик сбивает все мои мысли: он уже не просто держит ступню, а начинает медленно разминать ее. Иногда его пальцы поднимаются выше, к голени. А я ведь сейчас в платье, не в штанах. Если эта наглая рука пойдет еще выше, совсем высоко...

Альрик шумно втягивает воздух носом. Зачем он так делает?! Я как-то не так пахну?

— Интересно... Что такого в твоей фамилии, что ты ее скрываешь? Неужели дела против короны? Это ведь легко выяснить, Ило-о-она.

Его пальцы творят что-то невообразимое. Моя уставшая за день нога вдруг оказывается будто в отдельном облаке блаженства. Но проклятый колдун не должен этого заметить. Мне нельзя млеть от такого преступного удовольствия. Надо поддерживать разговор. Потому что вся эта ласка наместника — лишь коварная уловка. Я знаю: покушение он мне не простил. Никто бы не простил. И уж точно не этот наместник.

— Я ничего не скрываю от честных людей, — говорю, еле сдерживая стон удовольствия, — а ты вообще не знаю кто!

— Зато король отлично знает, кто я. Род Аррингтонов исправно служит королям этой страны долгие столетия.

Такой правды я не ожидала. Последняя надежда только что разбилась. Тихо собрать доказательства и донести на Альрика… А тут выходит, король наверняка сам пользуется нюхом и прочими неведомыми способностями Аррингтона себе во благо. Получается, я и гада не убила, и сама влезла в игру, где не то что выиграть — выжить уже удача.

Проклятый колдун как ни в чем не бывало отпускает правую ногу и принимается за левую. Что бы он ни говорил, разминает так, что мне хочется замереть от счастья и даже не дышать. Никто в моей прежней жизни не поверил бы, что сам Альрик станет делать мне настолько приятно. Но я нисколечки не обольщаюсь. И точно:

— Я тоже устал, Илона. Когда закончу, за работу примешься ты.

Что?! Нет!

— У меня... руки отваливаются…

— Можем отрубить и помочь им.

Ой! Нет, мои ручки, пусть и не самые красивые от черной работы, мне еще очень даже нужны.

— Не... не надо, пожалуйста!

— Господин Аррингтон.

Этот самый господин продолжает разминать основания моих пальцев до сладкой боли. Натрудила я ножки. Редко где бывает так людно и хлопотно, как на Альриковой кухне. В тавернах мне и то меньше работы доставалось.

Аррингтон выжидающе приподнимает бровь — в темноте я уже вполне различаю его лицо.

Бурчу:

— Не руби... мне руки, господин Аррингтон. Пожалуйста.

— А ноги с этими милыми ноготками? Хорошо. Язык-то у тебя не устал?

Альрик вдруг улыбается почти проказливо, а мне почему-то сразу плохеет.

— Не... устал... А что с ним?

— Поработай надо мной языком. Раз руками никак. Могу подсказать, где мне будет особенно приятно. Хотя, впрочем, любое место сойдет...

Что-о-о?! Облизать Альрика Аррингтона?! Сама от себя не ожидаю, с какой скоростью и силой выдергиваю ногу из его рук и забиваюсь в изголовье кровати.

— Я не могу... Не надо... Нет.

— Я чистый.

— Это…

Сердце колотится так, будто сейчас выскочит, а воздух застревает в горле — вдохнуть толком невозможно.

— Может, научить тебя, как это правильно делается?

* * *

АЛЬРИК

Признаться, я неоднократно об этом думал. Ведь Юлиана права: то, что мы копируем людей, а не люди нас, странно. Но, с другой стороны, наши преимущества вроде лучшего слуха, обоняния, большей силы и выносливости вполне объективны. Люди это скопировать не могут, даже если очень захотят. Не зверские повадки же им копировать! Обрасти шерстью, бегать по лесу… Так не пойдет.

Я не знаю ни одного рода оборотней, который бы всерьез бедствовал. Даже самые недалекие обычно устраиваются лучше людей. Отдельные сумасброды, которые заигрались и заслужили могилу в яме под корнями дерева вместо фамильного кладбища, повторюсь, есть. Но общую картину это не меняет. Люди и так нам служат.

Единственное, что хотел бы поменять я, — законность положения оборотней. Действительно вывести наш народ из тени и открыть людям глаза на то, что творится среди них уже сотни лет. Конечно, не ради тех, кто забегался в шкуре, — сами виноваты. А… хотя бы ради того, чтобы я мог, не таясь, сказать своей Истинной, кто я. Не ужасный колдун, не порождение тьмы, а истово любящий ее мужчина.

Как я теперь понимаю тех, кто говорил, что любимую особенно сильно вспоминаешь, когда тебя обнимает кто-то другой. Весьма настойчивая и абсолютно чужая женщина.

— Я нравлюсь тебе, Альрик?

Что? Нет. То есть… ну да, немного.

— Из тебя выйдет прекрасная королева, Юлиана, — не лукавлю. Мало ли как повернется жизнь. — Держи меня в курсе событий и планов. Если выберешь другого короля, я пойму. Но я тоже могу оказаться тебе полезным.

— Стать королем не твоя мечта, Альрик Аррингтон? — Юлиана продолжает ко мне прижиматься. Скорее даже притираться. Не стану врать: это не так уж неприятно.

— Не горю желанием стать королем, но и не откажусь от самой идеи, — надеюсь, этот уклончивый ответ ее устроит. — Если вам нужен кто-то, чтобы действовать быстро и бросить вызов текущей власти, я не лучший вариант. Но я безумно хорош в тени, — что правда, то правда. Не все оборотни — наместники правящего короля. Даже не все Аррингтоны.

— Поцелуешь меня, Альр-р-рик?

Все же эта женщина передо мной наглая. С другой стороны, хороший правитель может получиться только из сильного мужчины с сильными инстинктами. Юлиана еще и проверяет меня вдобавок к своим вполне очевидным желаниям.

Наклоняюсь к ней и целую. Жарко, напористо, но без языка. Так, чтобы разжечь аппетит и оставить предвкушать большее. Чувствую свое легкое возбуждение — отлично, так уже куда менее подозрительно. Но когда Юлиана пытается всунуть язык мне в рот, улыбаюсь и снимаю с себя ее руки:

— Мне пора вернуться в замок, королева. Жду тебя с новостями в любой удобный тебе момент.

Юлиана кивает и отступает. В ее глазах смешиваются разочарование и предвкушение. Она видит меня добычей, пока что трудной.

Оборотницы за редчайшим исключением всегда такие: наглые, непокорные, просто кто-то больше, кто-то меньше. Есть, конечно, совсем другие виды, и у них свои нюансы, но у нас так.

Странно, что моя Истинная на оборотницу настолько… похожа. Она ведь дерзкая до безумия. Кидала мне в лицо что угодно, сыпала оскорблениями и не боялась казни. А ведь человек. Крестьянка. Странно, как она вообще сохранила такую силу духа… Это загадка, но я ее разгадаю.

— До встречи, Альрик Аррингтон.

Юлиана пришла на полянку раньше меня и теперь раньше меня уходит. Постою пока здесь, пусть спокойно разденется и обратится. Я играю, но давать Юлиане лишние надежды, преследуя ее голой, тоже не хочу.

Истинная моя… Хильда наверняка уже знает ее имя. А мои люди, вероятно, уже вышли на след ее подельников по покушению на меня. Я приказал взять всех живьем и приволочь в замковую тюрьму. Сам с ними побеседую и пойму, что им от меня понадобилось.

Вот жил себе не тужил, а теперь интрига на интриге. Оборотни предлагают возглавить восстание против людей — уверен, это не личное предложение Юлианы ради близкого знакомства: за девицей стоит как минимум ее клан, а то и несколько родов оборотней.

Зато какие-то крестьяне собирались безыскусно меня убить — это маленькое народное восстание или вылазка врагов короля под маской простых обалдуев?

Вопросов много, и я жажду узнать ответы.

А еще подготовка к отъезду и смотрины моей невесты… тьфу. О женитьбе хрен знает на ком я как-то совсем забыл. Как мне отвертеться там, где отвертеться все равно не удастся?

Решу позже. Пока наслажусь небольшой охотой в лесу.

* * *

В замке меня ждет прекрасная добыча. И это совсем не косуля.

Мои люди поймали, наверное, половину тех, кто покусился на меня ночью. И они правда оказались деревенщинами.

Как поймали, если прежде никто их не видел? Нет, не потому что мои сыщики — оборотни, хотя пара оборотней из других родов, не Аррингтонов, среди моих «людей» действительно есть. Нюх тут не в помощь.

В помощь магия, которая официально в королевстве запрещена, и это мне тоже не шибко нравится. Разные юные дарования рискуют скорее помереть, чем развить свой талант.

Магия — всегда преимущество, и глупо им разбрасываться. Так вот, внутри двора замка и даже на его стенах стоят определенные энергетические ловушки: проходя через них, люди оставляют свой «след». Такой зафиксированный «след» все равно что удостоверение личности.

Кроме того, быстро убегающая прочь от замка группа молодых мужчин всегда выглядит подозрительно. Это явно не друзья-товарищи. Стоит дать местным жителям немного денег — и они эту компанию с потрохами сдадут. Бандитов и ворье никто не любит.

Но радость моя не в том, что все эти, без сомнения, скверные граждане найдены и пойдут под нож — не с чего им надеяться, будто покушение на меня плевое и безопасное дело.

Среди них есть парень примерно возраста моей Истинной. И пахнет он как ее близкая родня. Вот это уже чудесная удача. Под нож он не пойдет ни при каком раскладе, будь он хоть двести раз последний гад. Несправедливо по отношению к его подельникам, но что уж. Судьба у него везучая. Сейчас я узнаю то, что давно не дает мне покоя:

— Твои имя и фамилия.

Естественно, разговариваем мы в пренеприятнейшем затхлом застенке, где по стенам висят пыточные предметы. Они же лежат на столе возле меня. И пахнет здесь противно. Чем именно, перечислять не стану — самому неприятно.

Сам парень распят на Х-образном кресте для сговорчивости. Это неудобство ему придется перетерпеть.

— Бэзил Глонхайм, господин.

Глонхайм. Что-то меня царапает. Пока не понимаю что. Это точно не аристократическая фамилия — вернее, не из нынешних аристократов, — но что-то в ней не так. Маленький подвох: у многих крестьян фамилий вообще нет. Никаких. А тут фамилия есть. И звучит благородно.

Я беру в руки клещи. Парень не дергается, но заметно бледнеет.

— Где твои родители?

— Умерли, господин.

Вот как. Значит, Истинной просто нечего было терять. Шляться с уголовниками — та еще жизнь для девицы. Особенно «непорочной», как она справедливо говорит.

Про родителей Бэзила выясню позже. С Истинной я жить не могу, но устроить жизнь ее родственника просто обязан.

— Давно умерли? — обхожу крест по дуге: мне нужно, чтобы парень испугался, не понимая, что именно я собираюсь сделать. — Та девка, что вы послали ко мне в окно, твоя родная сестра?

— Давно, господин, — мне в нос бьет слабый запах его страха. Родич Истинной тоже не слишком трус, хотя, с другой стороны, я его не касаюсь, просто хожу вокруг. — Сестра, господин. Что с ней?

О, вот и семейная наглость вылезла. Бэзил тоже горазд задавать вопросики. Но вежлив, не в пример сестре, никаких оскорблений не выкрикивает.

— Она тоже Глонхайм, да? Как ее имя?

— Илона, господин.

Описываю полный круг вокруг креста, останавливаюсь возле Бэзила и задумчиво смотрю на клещи.

Илона, значит. Самое прекрасное для меня на свете имя звучит так. Потом еще Хильду спрошу, какое имя она ей назвала.

— Твоя сестра наказана за дерзость, но жива. Ты тоже будешь жить и работать в замке. Не факт, что работа тебе понравится, но она будет.

Глаза Бэзила становятся как два блюдца. Не ждал такой щедрости?

— Иногда я бываю добрым в назидание, — сообщаю вкрадчиво. — Все твои подельники будут немедленно повешены. А ты останешься говорить об этом всем и каждому. Иначе какой же это урок, если причастные молчат? А теперь рассказывай обстоятельно, за что Илона Глонхайм настолько невзлюбила меня.

Я откладываю клещи на стол и выжидательно смотрю на Бэзила. Кажется, он и так понимает, что сейчас лучше быть со мной максимально честным.

— Она не невзлюбила, господин.

— И в мой дом она, конечно же, не влезала. Ее двойник влез. Покрываешь сестру? Это может стоить ей жизни, — делаю резкое движение корпусом в сторону Бэзила. С пустыми руками. Не по себе стоять с оружием против беззащитного родственника Истинной.

Бэзил снова бледнеет. В застенке не особо светло, но я-то все вижу. Аррингтонам вообще почти нет разницы: свет или темнота.

— Она… считает вас причиной смерти родителей. Решила вам отомстить. Смерть за смерть.

Внезапно. Я чего-то не знаю? Неужели настолько перед Истинной виноват?

— Это я отдал распоряжение их казнить? За что?

— Нет, господин, — Бэзил явно нервничает. — Они умерли от болезни. Ослабли от голода и не перенесли хворь.

— А при чем тут я? Говори прямо, если хочешь помочь сестре.

— Вы… ввели непомерные налоги, господин…

Ах вот оно что… Как говорится, некрасиво вышло.

— Кто из вас надоумил ее убить меня?

Бэзил мешкает, явно не хочет признаваться. Наконец выдает:

— Она… сама, господин.

М-да.

— А вы, значит, не отговорили девку от такой глупости. Даже поддержали ее «прекрасное» начинание, так?

— Все так, господин.

— А ты, — смотрю на Бэзила в упор, — тоже считаешь, что осиротел по моей вине?

Знаю, что считает. Но мне почему-то совсем не хочется презирать его как труса, если он сейчас скажет «нет».

— Считаю, господин… Вы определенно причастны. Это я напоил Илону. Я виноват. Иначе бы она не осмелилась влезть к вам в башню! Убейте меня!

Сплевываю ему под босые ноги:

— Ты идиот. Сестру надо было беречь, а не поить и отправлять на верную смерть. Пристроить в безопасное место. У вас есть еще родня?

Бэзил явно в замешательстве. Ну да, с его стороны моя щедрость выглядит почти необъяснимой. Никто же не в курсе про нашу с Илоной Истинность. И никто не должен о ней узнать.

— Все другие умерли от голода и болезней, господин. Те, о ком я знаю.

Ладно, хватит с Бэзила страха. Им он уже слегка провонял.

— Тебя я не убью. Твою судьбу я уже решил и рассказал тебе о ней. Но вздумаешь еще что-то сделать против меня — от тебя места целого не останется.

Разворачиваюсь и выхожу из пыточной. Распоряжения по Бэзилу отдам позже. Их банду выловим всех до одного и казним. Жалеть там не о ком — сами напросились. Это и так моя прямая обязанность: уничтожать бандитов.

Ило-о-она… ночью я обязательно ее допрошу. Сверю ее новые показания с тем, что рассказал брат. А дальше нужно как-то устроить ее жизнь вне этого замка. Я не смогу быть с женой, зная, что Истинная рядом. Это будет совершенно невыносимо.

Илона обязана поверить, что я ее отпускаю. Но на самом деле не отпущу никогда. Все равно буду рядом. И явно, и нет. Осталось только Истинную обмануть.