Соларфри
Отчёты… До часа ночи… Фамилии уже слипаются одна в другую, буквы цепляются друг за друга.
Родители… Всё им не так. Вкладываешься, подстраиваешься под этих… слов нет… а в ответ что? Вечно всем недовольны. Жалобы, претензии. Докладные… и потом ходишь пишешь объяснительные. Не так посмотрела. Не в том тоне общалась. Недостаточно стремительно ответила в вацапе. Вышла в магазин в легкомысленном свитере. Выложила неподобающую фотку. А есть мамаши… Орут в лицо. Оскорбляют. Сынулю их не так учишь, потому что. Не с подобающим рвением и самоотдачей.
Крепостная она, что ли?
Увольнение…
Может, и к лучшему… Да точно… Точно к лучшему. Освобождение это. Хоть и неожиданное.
Муж?
Ну не идиот ведь он… Должен понять. Хотя бы должен попытаться.
А если идиот — то что ж…
Можно к маме уехать. Уехать, и всё. Она только рада будет. Давно уже подпольную войну ведёт… Сравнивает этого… с Андреем.
Так что… Для неё это праздник будет.
А вообще…
Можно ведь совсем всё поменять. На самом деле! Да. В Питер. В Питер! Давно хотела ведь. Что, там не найдётся подходящая для неё школа? Всё можно обустроить. Если заняться.
Питер…
Фонтанка… Кафе… Утро… Шаверма… Обязательно и всенепременно — шаверма… Крыши… Дожди… Мосты.
Мосты. В новую жизнь. Через всё это.
Репутация? Ха. Вот не надо… Какая там ещё репутация. Кому она нужна, Ольга, со своей воображаемой репутацией?
Всем всё равно. Всем наплевать.
Люди устроены просто. Скандал, картинка, а завтра — следующий сюжет. И так день за днём.
Всё закончится. Обязательно закончится…
Можно, кстати, пластику сделать. А что? Не радикально. Просто… Чуть подкорректировать.
Подменить лицо.
Обновить немного.
Тогда точно никто не узнает.
А пока… Пока вот что нужно сделать.
Пару недель нужно посидеть дома.
И всё.
Не вылезать. Доставки заказывать. А там и рассосётся. Растает, как с белых яблонь дым. Две недели-то вполне можно? А? К Диане ездить. Предаваться. Просто ни о чём не думать.
Как же…
Как же здорово, что Ди вернулась!
Ольга, снова прокрутив несовершенное фуэте — и засмеявшись оттого, что ей всё равно, каким оно вышло — распахнула холодильник, и тут в дверь позвонили.
Звонок!
Она замерла. Сердце её сжалось — чуть-чуть, немного… просто запнулось и пропустило один удар.
Ольга выключила орущую музыку и подумала, что весь дом, наверное, её слышал, ближайшие соседи уж точно… не нужно было делать так громко…
Она осторожно прикрыла холодильник. Тихо. Беззвучно.
На полупальцах покралась к двери.
Нет, показалось… показалось.
И тут звонок ударил снова.
Дёрнул, как током. Саданул под дых.
Раз — коротко. Зло.
Потом дважды подряд — длинно, как дрелью.
Пауза.
И опять.
Опять.
С плеча её соскользнуло полотенце.
— Кончится это когда-нибудь? — прошептала она.
Она знала ответ.
Знала.
И от этого хотелось затравленно и сумрачно выть.
Через глазок Ольга увидела, что с той стороны стоят двое: молодой человек и девушка. Девушка обводила их лестничную площадку телефоном: снимала. Парень в нетерпении переминался, приплясывал; в руке у него Ольга видела большой, с набалдашником, микрофон.
Она тихо, на цыпочках, отошла в спальню и села на кровать.
Ей было слышно, как шипит и стреляет на сковороде картошка, но она не могла заставить себя встать.
Потому что те, за дверью, знали её имя.
Знали её адрес, её лицо…
И это значило, что ничего не кончилось.
Всё только начинается.
И дальше будет только хуже.
Хуже.
***Гости потренькали минуты три — от каждого звонка Ольга вздрагивала — а потом всё затихло.
Дышала Ольга часто, будто только что пробежала несколько лестничных пролётов. Сердце комком обосновалось в горле и суматошно возилось там. Ладони стали мокрыми.
— Не могут же они… — прошептала она.
С кровати её подняла внезапная мысль. Она подкралась к окну, осторожно отодвинула край шторы. Выглянула.
На улице перед подъездом было оживлённо.
Человек, наверное, двадцать стояли внизу, перегородив проход, разговаривали, смотрели на её окна. Двое курьеров с огромными жёлтыми коробами пробовали протиснуться через толпу; перед ними неохотно расступались.
— Так… — пробормотала Ольга. — Так.
Всё её легкомысленное настроение разом обернулось растерянностью. Расплылось. Истаяло.
Она сдвинула сковороду — картошка на ней превратилась уже в чёрный уголь, задымив комнаты, и пошла, пошла по квартире.
Кухня — коридор — гостиная — спальня.
Ещё раз.
Ещё.
Ей казалось, что если она движется, то, значит, уже что-то делает. Что-то предпринимает. «Нужно уезжать», — неожиданно для самой себя решила она; эта фраза словно всплыла из каких-то марианских пучин, собралась по каплям, по чуточкам, притянулась, слиплась и обратилась в лёгкое облако. Облако, которое можно вышептать из себя.
Нужно. Уезжать.
Уезжать.
Она вытащила из прихожей старую, с заедающим замком, сумку — ещё не зная, куда, зачем; без плана, на одних лишь ощущениях, бросила туда книгу, пуант, свитер, немного трусов и носков, положила лифчик… Села на кровать.
Села, уронила лицо в ладони и замерла.
Может быть, если сидеть так достаточно долго, всё как-то разрешится само собой?
А?
Эти разойдутся. Всё забудется.
Может, так и нужно поступить?
Не гнать, не форсировать события?
Она чувствовала, как жгут в горле задавливаемые всхлипывания. Всё это было… Было неправильно. Несправедливо. Почему, почему это так? Почему это с ней?
В дверь снова позвонили.
Снова. Снова…
Ольга не стала идти и смотреть, кто это.
Она нашла телефон, включила его, вытянув подальше. Так, словно он был опасен, словно это была граната. Телефон тут же ожил: звонили с незнакомого номера.
Она отбила. Через секунду пришёл ещё один звонок.
На дребезжание вибрации накладывался трезвон от двери.
— Вот что, — громко сказала Ольга. — Значит, вот что… Вы достали! Достали уже! Достали! Понятно?
Она стала искать номер Дианы, смахивая экраны со входящими вызовами. Пошли гудки. Диана взяла трубку через минуту, и это была одна из самых длинных минут в жизни Ольги.
— Да, любовь моя. Ну что? Как ты?
— Тут… — прерывающимся голосом сказала Ольга. — Ди… У меня тут под окном толпа…
— Они тебя видели?
— Нет. Нет, кажется… И в дверь звонят.
— Ясно, — сказала Диана. — Дай подумать.
— Вытаскивай меня. Они тут… Я реально уже…
— Да подожди! — сказала Диана. — Щас. Приеду сейчас. Подожди.
— Они тебя не пустят. Их много.
— Так. Вот что. Я сейчас… в общем, сделаем так. Слушай. Слушаешь?
— Да.
— Слушай, — громко и увесисто сказала Диана. — И делай, как я скажу. Поняла? Поняла меня?
— Не ори! Не ори на меня! — крикнула Ольга, а потом с силой зажмурилась, постучала кулаком себе по голове. — Я… Извини… Я что-то…
— Проехали. Так. Сумку собрала? Паспорт? Деньги?
— Да, — сказала Ольга. — Нет! Паспорт забыла!
— Иди и положи. Прямо сейчас. И слушай.
— Да слушаю! Слушаю я!
— Сейчас позвоню в полицию. Напомни, какой там у тебя адрес? Номер дома, всё это?
— Зачем?
— Я им скажу, что у вас несанкционированный митинг. Понятно? Они приедут, начнут разбираться. А ты выходи. Оденься как-нибудь… Бабушкин платок, пальто старое… Маску надень. Медицинскую. Будто болеешь. Незаметно выходи. Отойдёшь… Подальше от дома только… Закажешь такси. Адрес я тебе свой сейчас сброшу. Приезжай!
— Да, — сказала Ольга. — Ладно… Так… Ладно…
Она снова подошла к окну и, прячась за шторой, приоткрыла зачем-то форточку; в комнату вплыл гул: улица словно бы говорила, смеялась, вкрадчиво шептала её имя.
— Незаметно только! — сказала Диана. — Незаметно! Потихоньку вышла, подальше ушла, взяла такси, приехала! Оденься во что-нибудь такое…
— Хорошо… — сдавленно сказала Ольга, с ужасом представляя, как крадётся мимо этих, отворачивается, вжимает голову, а они заглядывают в лицо, смеются, тычут пальцами, на телефоны снимают, трогают. — Я… Сейчас.
— Ну… Действуй! Давай ко мне. Ты мне свой адрес, а я тебе… Я тебе свой… Сейчас… Так… Вот… Ушло… Да! Паспорт! Паспорт не забудь!
— Диана, — сказала Ольга.
— Да?
— Диана…
— Ну?
— Спасибо тебе. Спасибо.
— Сочтёмся, — легко сказала Диана. — Давай, любовь моя. Собирайся и гони. Паспорт только возьми.
***В коридоре Ольга остановилась. Сумка её была собрана, сердце её сумасшедше колотилось, отдавая в виски.
За окном, как она только что увидела, омоновцы разговаривали с толпой.
Нужно было выходить.
Срочно. Прямо сейчас.
Ольга длинно, через вытянутые губы, втянула в себя воздух, а выдохнула носом. Так, ей казалось, получается тише.
Она посмотрела в глазок: никого.
Прикрыла глаза, как перед выходом на сцену. Досчитала — почему-то — до тринадцати. Поправила капюшон. Натянула на нос медицинскую маску. И бесшумно приоткрыла дверь.
Лестничная площадка была пуста.
Здесь странно пахло, будто автозаправщик обрызгал себя освежителем с запахом ладана.
Ольга прикрыла дверь, в два стремительных движения провернула в замке ключ. Бросила его в сумочку. Вдавила кнопку лифта.
Пульсы бились у неё в висках; она боялась оглохнуть от этого стука.
— Блудница!
Ольгу как ударило током, по спине будто хлестнули крапивой; она вздрогнула.
Сверху по лестнице спустились люди: мужчина и две женщины.
Все они были в чёрном.
В чёрных одеждах, чёрных колпаках. С чёрными чётками.
Мужчина был непропорционально высоким, с вытянутой какой-то головой и походил оттого на циркового отощавшего медведя, поднятого дрессировщиком на задние лапы. Грудь его покрывала накидка, исчерченная белыми — как мел на школьной доске — символами и словами, в основном, восьмиконечными крестами со скошенной перекладиной. Рядом с рисунками виднелись пометки, вспомогательные какие-то тонкие, чуть ли не пунктирные, линии; всё это напомнило Ольге геометрические задачи девятого класса.
Рядом стояла женщина с лисьим шкодливым лицом, с тонким носом, подвижными глазами; в руках она, помимо чёток, держала заламинированный плакатик с надписью: «Добродетель или смерть».
Ещё одна женщина пряталась за спинами. Её высокий колпак наползал на плоское и безжизненное лицо с мешковатыми и чуть выпученными глазами. Как у камбалы.
— Что? — сказала Ольга.
Цепкий жар пришёл со спины и сдавил виски, голова закружилась.
— Грешница, — сказала лисица, глядя ей в глаза. Она шагнула вперёд, ловко сорвала с Ольги маску и торжественно подняла её вверх. — Твоя похоть видна всему миру. Похотливая сладострастница!
Ольга отшатнулась. Ударилась спиной в стену.
— Грешница! — повторила лисица. — Губы-то! Губищи! Размалевала! Притчи, шестнадцать, тридцать!
Ольга растерянно посмотрела на них. Что-то склизкое подступило ей к горлу и тошнотворно зашевелилось.
— Вы… — сказала она. — Верните назад. Это моё.
— Очистись от скверны, — пробасил медведь. — От лжи. От похоти. Очистись!
— Больные, что ли? — сказала Ольга.
— Искупишь свои грехи.
Лисица ткнула пальцем в лицо Ольге.
Двери лифта приглашающе раскрылись.
— Дайте пройти, — сказала Ольга. — Вы не имеете права…
— Ты кто такая, чтобы нам о правах говорить? — выплюнула из-за спин сиплым голосом камбала; в руках у неё оказалась огромная, переплетённая в истёртую чёрную кожу, Библия. Держала она её так, словно это было оружие. — Ты опозорила себя, свой дом и свой род. Мы здесь по воле Господа. Спасём тебя! Хочешь ты этого или нет. Слушай, блудница! Слушай! Иезекииль, шестнадцать, тридцать пять!
Она говорила, неверно интонируя, и губы её не попадали в звук; этот рассинхрон делал речь её страшной, жуткой: так мог бы, наверное, говорить едва обученный речи робот. С каждым её словом Ольгу накрывал отвратительный запах плесени и протухшей рыбы.
— Вы ничего… — сказала Ольга. — Не знаете ничего… Дайте пройти!
Она попробовала протиснуться между чёрными одеждами, но её схватили за руку.
— Поедешь с нами, — сказал медведь надменно и насмешливо. — Для твоего же спасения. Ты должна очистить свою душу от гнили и скверны. Очиститься! Но перед спасением…
— Да ничего я… — сказала Ольга. — Не должна вам… Пустите! Пустите меня!
Лифт закрылся.
— Берите её, — сказал медведь.
Он звякнул чем-то; Ольга увидела в руках его бутылку, по виду старую, с выпуклыми буквами у горла. Внутри там плескалась мутная жидкость, а вместо пробки устроена была тряпка.
— Я полицию вызову! — закричала Ольга. — Помогите! Кто-нибудь! Полиция!
— Покаяние, — увесисто сказала лисица, — это единственный путь к спасению. Бог дал покаяние даже таким, как ты! Деяния, одиннадцать, восемнадцать. Блудница — это глубокая яма. Притчи, двадцать три, двадцать семь.
— Возьми ключ у неё, — деловито сказал медведь.
— Зачем это? — сказала Ольга.
Камбала сдёрнула с её плеча сумочку. Достала ключи.
— Эй! — крикнула Ольга.
Камбала вскрыла дверь.
Медведь поставил бутылку на пол, выудил из какого-то неочевидного кармана в своей рясе зажигалку, и щёлкнул ей.
Щёлкнул зажигалкой.
Страшно запахло бензином.
— Жги, Господь, — сказала лисица.
— Что? — выдохнула Ольга. — Да вы… Тут же люди! В доме люди… Люди тут! Живут… Вы что тут хотите? Здесь люди!
— Есть ли в доме этом хотя бы пятьдесят праведников? — спросил медведь.
Он глядел прямо в глаза Ольге. Она с трудом выдерживала его горячечный взгляд; взгляд давил её, расплющивал.
— Что? — спросила она.
— Бытие, восемнадцать, двадцать четыре, — с тихим каким-то восторгом сказала лисица.
— Есть ли в доме этом хотя бы пятьдесят праведников? — повторил медведь.
Ольга рванулась из захвата, но камбала пнула её в колено. Ольга упала. Задёргалась на полу. Боль пульсировала по ноге и отдавалась в поясницу.
— Одержима, — раскатисто протянул медведь с интонацией исследователя, констатирующего очевидное. — Запрещаю кликушествовать. Затворяю бесов! Будьте осторожны, сестры. Будьте осторожны.
Женщины принялись вязать Ольгу верёвкой, громко и неразборчиво бормоча молитвы.
Огонь в зажигалке медведя погас. Он неслышно выругался, тяжко вздохнул и принялся щёлкать колёсиком.
— Психи, — выдохнула Ольга, но её никто не услышал. — Больные… Вы что… Хватит! Не дави так!
— Дух же ясно говорит, что в последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам-обольстителям и учениям бесовским, — зычно огласил пространство медведь, продолжая щёлкать зажигалкой. — Первое к Тимофею Святого апостола Павла, Первоверховного, Апостола язычников, Наименьшего из всех. Глава четыре, стих один.
Лисица вдруг неожиданно сильным голосом затянула песню: нечто среднее между молитвой и боевым маршем; медведь с камбалой сразу включились в мелодию, подхватили.
Ольга дёрнулась. Пнула кого-то.
В ответ рука больно обхватила вдруг её лицо, и Ольга почувствовала, как отвратительно пахнущий лоскут материи врезается в щёки, давит ухо.
Она замычала. Бросила вверх пальцы, чтобы оцарапать лицо камбале; та увернулась.
Тогда Ольга попробовала укусить вяжущую её руку через повязку. Мотнула головой.
— Да тише! — прохрипела она.
— Лифт!
— Уехал, отче.
— Ничего, сестры. Будем ждать у бродов в пустыне. Вторая Царств, пятнадцать, двадцать восемь.
Огонь у медведя, наконец, снова загорелся.
Он торжествующе посмотрел на Ольгу. Выпрямился. Поднял голову. Развёл руки: с зажигалкой, с бутылкой.
Ольга хотела было заплакать, но вместо этого вспомнила пустоглазую Марианну из пятого «К», вспомнила юродствующего Стародубова и Урумбаева с мокрым от слёз ярости лицом… «Если они собираются сорвать урок, —подумалось ей, — то нужно к директору… к директору… к Петру Валерьевичу их всех, пусть объясняются… приставить социальных работников… родителей вызвать».
Она оттолкнула держащую её лисицу, рывком вытянула руку из-под верёвки, и сорвала тряпку, перетягивающую рот.
На секунду все чёрные замерли. Оторопели.
— Вон из класса! — истошно заорала в их лица Ольга. Они пошатнулись. — Вон!
Она схватила сумку, раскрутила её и попала прямо в голову камбале. Та качнулась; на лице её было восторженное изумление.
— Началось! — грозно сказал медведь. — Началось! Марк, пять, четыре!
Ольга завизжала.
Прыгнула на него, чтобы ударить ногтями в щёку, в ключицу… куда-нибудь.
Но рука ударила пустоту.
Медведь увернулся.
Бутылка выскользнула из его пальцев. Сочно ухнула о ступени.
Острый запах бензина накрыл весь подъезд.
— Потаскуха!
— Ах ты…
— Шлюха Вавилонская!
— Беспутница!
Ольга рванулась к лестнице, и тут её снова схватили. Повалили на пол. В ухо ей упёрлась чья-то нога; Ольга чувствовала уличную грязь на своей щеке.
— Вяжи блудницу.
— Крепче! Крепче!
— На три узла! Затягивай!
Двери лифта со скрипом открылись.
Руки её прижали к полу. Она чувствовала, как верёвки обвивают, сдавливают её плечи, живот, колени.
Она зарычала. Дёрнулась. Ярость от невозможности что-то изменить переполнила её.
— Так. Вы чего тут?
Новый голос показался Ольге знакомым, но она не могла вспомнить его.
— Изыди!
— Эй?
— Изыди!
— Сам пошёл…
— Бес! Бес!
— Ну-ка руки… Руки убрал!
— Изыди, бес!
— Мать моя тихая… Да вы…
Над Ольгой случилась кратковременная кутерьма, её дёрнули, толкнули, кто-то вскрикнул и протяжно, с подвыванием, застонал.
В пол ударило что-то звонкое, со стуком покатилось по ступенькам.
Верёвки обмякли.
Она повернула голову.
На полу рядом с ней возилась чёрная камбала, спазматически, как заевший автомат, пиная промокшую в бензине Библию. Медведь сидел, привалившись к стене. Больше никого на площадке видно не было.
Медведь посмотрел на Ольгу. Улыбнулся. С достоинством, высокомерно.
— Не думай, — с одышкой сказал он, — что смогла… Не получится. Нет! Нет тебе здесь жизни… Поняла? Поняла?
— Пошёл нахуй, — сказала Ольга.
За спиной её кто-то изумлённо хмыкнул.
— Мы тебя везде достанем. Шлюха Вавилонская!
Медведь прокрутил колёсико зажигалки.
Посмотрел на колеблющееся пламя.
И бросил её на покрытые бензиновыми разводами ступени. Та медленно, торжественно ударилась в пол. С протяжным выдохом, как от долгой монотонной работы, занялся огонь. Краска на стене тут же пошла пузырями.
Камбала засмеялась. Пламя призрачно огладило подол её чёрного платья.
— Оулка! Давай! Давай руку! Скорее!
Она развернулась, заставляя себя не узнавать этот голос, не узнавать…
Да…
Да…
Этого не могло быть…
Просто не могло.
— Привет, Андрей, — вышептала она.
***— Я ещё утром увидел, — сказал Андрей, выруливая с их двора; Ольга сползла вниз и полулежала на переднем сиденье: так, чтобы её не было видно с улицы. — Всё это… Новости. Всякое… В общем, стал звонить. Не отвечаешь.
Он замолчал.
Ольга облизнула пересохшие губы. Вытерла щёку.
Полезла в карман, нащупала одноразовую маску и зацепила петли на уши; пальцы её мелко тряслись.
Запах бензина, пропитавший одежду, путал мысли.
— И? — глухо сказала она.
— Полицию бы вызвать. Это же… Пожарных… Хорошо, что в подъезде, но всё равно… Нельзя оставлять так… Нельзя. Что тут у тебя вообще… Как ты?
Она промолчала. Перед глазами у неё всё ещё стояло лицо чёрной камбалы, безумные, расширенные её глаза, твёрдые скулы.
По радио дикторша жизнерадостно рекламировала туры в Голубую Лагуну, особенно напирая как на целебные свойства её грязей, так и на простоту получения визы — если, конечно, подавать документы через них.
Ольге хотелось плакать, но делать этого при нём она, конечно, не стала бы.
— Что за история? — спросил он. — Все эти… видео? Что это вообще? Люди… Кто они такие?
— А не без разницы? — сказала Ольга. — У тебя есть адрес. Вот и дуй туда.
— Спасибо не хочешь сказать?
— Хочу — не хочу… Тебя, кажется, никогда это не интересовало. Вот если бы тебе хотелось… Что тебе хочется… Тебе! Вот это ты чётко понимаешь. Зачем себе любимому в чём-то отказывать? А я — так… по остаточному принципу. На закуску.
— Понятно, — сказал Андрей. — Я уж и забыл. Слава Богу, забыл про твои закидоны. Ладно, лучше помолчу. Куда едем-то?
Она видела, что он косится на её браслет — на его браслет, подаренный тогда в качестве обручального кольца — посматривает, и лицо его меняется. Сбрасывает словно бы двадцатку. Андрей… Андрей… Зачем же ты так… Зачем ты так тогда… Ведь всё могло бы… Всё могло бы получиться…
— Ты вроде молчать собрался.
— Да.
— Ну вот и молчи.
— О тебе беспокоюсь. Приедем опять к каким-нибудь блаженным. Или того хуже.
— К Диане, — сказала Ольга.
Андрей резко вильнул в сторону и выругался. Рядом заполошно засигналили.
— Она вернулась? — спросил он после длинной паузы.
— А ты откуда знаешь?
— Что знаю?
— Что она уезжала.
Андрей не ответил. Они выехали на Дорогомиловский мост: Ольга, щурясь от отражений, взглянула на стеклянные сталагмиты Сити. Андрей начал постепенно перестраиваться вправо.
Ольга исподтишка посмотрела на него. Он отрастил бороду. Наконец отрастил. Сочетание это — борода и голубые глаза — отчего-то всегда волновало её, заставляло бессмысленно улыбаться, воображать разные нелепицы.
Но не сейчас.
Не сейчас.
Он не постарел. Наоборот, стал спокойнее, кажется. Увереннее. Если бы не…
— Знаешь, — сказал Андрей, вклиниваясь в просвет между двух больших джипов. — Я… В общем…
Он вздохнул.
— Ну?
— Ты бы с ней поосторожнее…
— С кем?
— Да… С Дианой.
— С Дианой?
— Мне кажется, что-то у неё такое… как бы сказать…
— С Дианой?
— В общем, проблемы с ней могут быть.
— Ты о чём вообще? Ты ж её толком не знаешь.
Андрей перестроился перед огромным неповоротливым автобусом. Коротко ткнул в аварийку, чтобы извиниться.
— Она звонила мне, — сказал он. — Вчера. Предлагала встретиться.
— Что?
Ольга упёрлась руками в сиденье и приподнялась. Подстроила кресло. Андрей внимательно смотрел на дорогу.
— Подожди. Тебе? Ещё раз… Тебе звонила Диана?
— Да, — глухо сказал Андрей.
— Предлагала встретиться?
— Да.
— Что за нахрен? Вы… Почему?
— Да я и не знал, где она, что она… Всё это время… А тут… В общем, вчера позвонила. Ни с того, ни с сего. Я поэтому и говорю. Осторожнее с ней. Она… Короче… Не знаю… Чувствую, но… Не знаю, как точнее сказать.
— Она тебе звонила? Диана? Хотела встречаться?
Андрей промолчал.
Они уже подъезжали: офис Дианы был где-то здесь. В одной из высоток.
— Я тебя тут выброшу? — сказал Андрей. — Сможешь быстро выйти? Тут нельзя…