Соларфри

— Опять? — спросила Ольга, не сумев сдержаться.

— Что?

— Опять выбросишь? Как тогда? Через месяц после «люблю навсегда»?

— Оулка, давай…

— Это ты давай! — крикнула Ольга, распаляя себя, словно вдохнула отравленное послевкусие давней обиды: полной грудью, с осознанием своей обречённости и терпкой радостью от этого. — Ты! Ты давай! А не я! Какого ты? Зачем приехал? Чего надо? Бередить только! Если бы ты… Если бы… Если бы не ты… Ведь всё было… Ну? Всё было! А ты…

— Я же уже…

— Что ты сопли жуёшь? «Я! Я!». Сам прорифмуешь. К этому твоему «я».

— Я…

— Ладно, — устало сказала Ольга. — Вот и поговорили. Давай. Останавливай.

— Сейчас, — сказал Андрей. — Вот там.

Он пристроился за такси. Ольга молчала. Она мысленно ругала себя за эту вспышку, не нужно ей было изображать из себя обиженку, вообще не следовало об этом вспоминать и говорить. Но, даже через все эти годы резкие, обжигающие ощущения несправедливости, шока, боли бередили её воспоминания: кем это нужно быть, кем? Последним мудаком нужно быть, чтобы изменить ей через месяц после свадьбы. Изменить и попасться. Попасться с помадой и трусами… Нет ничего тошнотворнее и подлее банальности.

Андрей притормозил.

Ольга открыла дверь, высунула ногу.

— Я… — сказал Андрей, глядя на приборную доску. — Ты, в общем, это…

— Ну?

— Не знал, как тебе сказать… Я…

— Что ещё? — сказала Ольга, чувствуя, как холодеют её ладони, холодеют и становятся мокрыми. — Что там у тебя?

— Понимаешь… Тогда всё развалилось… В общем…

— Да говори уже!

— В общем… Это была Диана.

— Что? — спросила Ольга.

— Извини.

— Подожди… Ты…

— Это она. Она сама меня затащила. Она. Не знаю, как это вышло. Просто… Да что теперь.

— Бред какой-то… — сказала Ольга. — Бред.

— Прости. Я не хотел.

— Козлина. — Ольга беззвучно пошевелила губами. — Козлина. Мудак.

— Оль…

— Козлина.

— Знаю, накосячил. Накосячил. Понятно… Нужно было мне… Не знаю… Она… Она вела себя как будто… Ну, ты понимаешь.

— Нет. Не понимаю.

— Я не знал, как остановить… Я идиот… Идиот. Как во сне каком-то всё…

— Через месяц, блять, после свадьбы, — отрезала Ольга; ярость и исступление рвали её изнутри, будто не прошло этих двух десятков лет. — Мудак! Да что ты за человек… гадина!

Маска её сорвалась, повисла на ухе.

— Оулка…

— Хватит так меня называть! — крикнула Ольга.

— Оль… Я могу объяснить…

Она вышла, сморщившись от боли в колене, вытянула на себя сумку и ахнула что было сил дверью.

***

Мир вокруг был размытым, нечётким, словно перед Ольгой выставили никогда не мытое стекло. Тяжёлый воздух давил грудь.

Она с трудом переставляла ватные ноги. Голова её вдруг заныла, запульсировала.

Андрей, значит, с…

С Дианой. Вот как они. За спиной у неё. За спиной. А потом — улыбаются.

Столько времени прошло, но всё равно думать эти стеклянные слова было больно. Каждое слово, каждое имя, отвердевая, кололи её, перекатывались, натыкались на нежные розовые внутренности, рвали там всё. Ей представилось вдруг, что вся она — полая, пустая, и внутри неё из ран вязко вытекает и плещется чёрная кровь.

Можно, наверное, вернуться к мужу…

Но он сказал ей сумрачные, свинцовые слова.

Можно, наверное, прийти домой…

Но там дежурят чёрные психи и люди с камерами.

Работы у неё нет, семьи нет, дома нет.

Лица нет. Они — эти — украли её лицо, приделали его шлюхам…

У неё нет лица.

У неё.

Нет.

Лица.

Нет лица!

Нет — и одновременно её лицо всем известно. Это ещё хуже.

Они украли его, присвоили, измазали, изваляли в грязи.

Словно со щёк её, со лба содрали кожу, и воздух — раньше мягкий и тёплый — теперь принялся бить в голые нервы. Дёргать их.

Что у неё осталось?

Деньги?

Только деньги…

Ольга надела маску, а потом подняла голову, чтобы найти банкомат: узнать баланс и снять наличные, как представилось ей, было самым важным сейчас, тем, что нужно сделать в первую очередь.

Всюду в Сити была жизнь.

Мимо неё протрусила группа людей в ярких спортивных костюмах. Они смеялись, выдыхая февральский пар. Снимали друг друга на телефоны.

Без шапок, без курток — несмотря на непогодь.

— Мы! — крикнул один. — Присоединяйтесь, ставьте лайки! Подписывайтесь! И выходите вместе с нами на ежедневную пробежку под небоскрёбами! Растём! Тянемся вверх! Вверх! Ставим амбициозные цели!

— Женщина, — Ольгу позвали из толпы. — Бег — это жизнь! Побежали! Давайте к нам! Бежим! Шевелимся! Меняем жизнь к лучшему! Оставляем все проблемы за спиной!

Ольга почти решилась спросить, где нужная ей башня, и даже пересеклась взглядом с одним из бегунов. Но в последнюю секунду отвернулась.

Она отчего-то почувствовала себя аквариумной рыбкой, беззвучно пускающей пузыри, пучеглазо взирающей через стеклянные стенки на огромнолицего хозяина, и знающей, что никогда ей не выбраться в мир, не вдохнуть полной грудью, не засмеяться.

Всё это — там, за стеклом.

Где-то.

Не у неё.

— Уже вкатили эмвипи. — Ольга не заметила, как её проглотила толпа, валящая из метро в офисы. — Ждём пресид. Дальше только туземун! Только! Хватит ржать! Чё как олень! Посмотрим, как будешь потом… Проситься ведь будешь. И ещё не факт, что возьмём. В Макдак пойдёшь.

— Я без андеррайтинга не подпишу. Нет, сказал! Делайте! Не знаю и знать не хочу! Как угодно! Не мои проблемы.

— Может, это и не жизнь… Так, лента только… Сон в сон. Я вот даже не знаю… Может, нам кажется это? Может, в людей вселилось и смотрит через них на мир? Познаёт. Помнишь, как у Гегеля?

— Ща реально газ надо чекать. Не налажать. У нас этот, новенький, прикинь… Вчера только за минт восемьсот баксов отдал! Не проверил! Ну так а я о чём?

— Мы, короч, с Прошей условились, что секс — это просто нейропластика. Только так. Не глубже пяти сантиметров.

— Леджер всё. Теперь только холодный кошелёк, и под матрас.

— Не, ну это винтаж, конечно… Винтаж… Но ты видела, как пошито? Там же швы как из Бангладеша. А лейблы лепят итальянские!

— Ты дроп на арбитруме заюзал уже? А вот зря. Не поленись, потрать десять минут… Да там три акка завести и пошериться в соцсеточках. Я со всех своих зарядил. У них фундаментал… Они партнёриться хотят с фондом.

— На комплайенсе сдулись. Вынесло. Придётся заново всё.

— А я ему говорю: не умеешь продавать себя — так никто тебя и не купит.

Толпа схлынула, унося свои разговоры за тяжеленные двери офисного центра.

Ольга осталась на месте. Выпала из этого потока. Голова её словно бы жила отдельно от тела; что-то в ней мелко вибрировало, как будто просилось на волю.

То ли растерянность.

То ли, наоборот, решимость.

На обочине, игнорируя знак запрета остановки, притормозил тяжёлый автомобиль: благородный и массивный, как мраморный носорог; оттуда, подтягивая полы струящейся шубы, вышел человек. В руке его была трость. Он оценивающе посмотрел на высотки, иронично улыбнулся и сказал что-то водителю. Машина тронулась, а он, не спеша, направился ко входу в здание.

Ольга зачем-то пошла за ним по скользкой брусчатке. Голова её была наполнена белым шумом.

У стеклянных дверей с надписью «Lambic. Brasserie» стояло многоголосое сборище, топча расстеленную красную дорожку. В руках у всех были бокалы.

Мужчина движением плеч сбросил с себя накинутую шубу — и её ловко поймал вовремя подскочивший человек — приветственно поднял трость; тут же в небо полетели пробки шампанского, люди засмеялись, загалдели, принялись снимать его на телефоны. Мужчина с достоинством подошёл, принял бокал, символически прикоснулся к нему губами, а потом яростно и хлёстко швырнул вниз; брызги сочно выстрелили во все стороны. Люди закричали.

Ольга, ошеломлённая суматохой и шумом, в оторопи стояла неподалёку. Ей казалось, что она заглядывает в другую, альтернативную вселенную, видит её, но внутрь пройти не может, не может прикоснуться или вдохнуть даже часть воздуха из неё. Всё это было так близко, и одновременно где-то в невозможных, недосягаемых измерениях. Словно здесь, в паре шагов — плоскость прозрачной тугой мембраны, и если она пойдёт к этому невозможному в своей праздности миру, то неизбежно ударится и упадёт.

— Смотри! — Она услышала полный энтузиазма голос. — Точно тебе говорю! Родинка!

Люди снимали теперь её. Десятки телефонов были направлены на её лицо.

— Заходите! — крикнул кто-то ей. — Заходите к нам! Давайте!

Ольга опустила голову и пошла, сгорбившись, вдоль стены. От них. В сторону. «А вот Диана, — зачем-то подумала она, — зашла бы. Не постеснялась бы. Как это она… Как говорила? А… Монетизировала бы скандальную известность».

Позади неё кричали и смеялись. Кто-то свистнул.

Ольга сжималась от каждого крика, а потом остановилась.

Встала.

Чуть постояла.

И развернулась.

Посмотрела в камеры телефонов.

Тошнота липкой горячей судорогой поднялась у неё из живота. Подступила к горлу.

Ольга стянула с головы шапку. Отбросила волосы.

Подцепила у уха пальцем петлю маски.

Медленно сняла её.

— Ну? — громко сказала она. — Давайте! Снимайте!

Люди притихли. Стояли с телефонами — как со свечами в церкви.

— Мудаки вы все, — сказала Ольга. — Снимай! Чё жмёшься? Крупным планом давай.

— В вирал сто проц зайдёт, — сказал кто-то из-за спин. — Подмонтируем, титры, и музыку наложить. Точно органика попрёт.

***

Офис Дианы был не обжит: коробки, полусобранная мебель, наспех распихнутые по углам столы. Всюду извивались провода.

— Садись. — Диана улыбалась. — Сюда. Да, вот сюда. Давай. Ты как? Нормально? Вырвалась? Что это от тебя так бензином пахнет?

— Да… — сказала Ольга. — Психи… С огнём и верёвками. Полная цирковая программа…

— Очередные? — Диана прищурилась. — Боже… Да на тебе лица нет. Какая же ты всё-таки у меня умничка… Приехала! Сейчас мы с тобой… Сейчас… Кофе? Винцо? Накатим! Накатим, обязательно!

Она засмеялась и распахнула руки.

— Когда ты собиралась рассказать? — спросила Ольга.

Диана остановилась. Чуть прикрыла глаза. Отстранилась. Села напротив.

— Ты о том?

Диана смотрела сморщившись, словно ей было больно, и боль эта заполнила её всю, захватила.

— Да.

— И кто? Хотя… Какая теперь разница.

— Как, Ди? Как? Как ты так? Зачем?

— Я…

— Хоть бы сказала, что ли… Это было бы… Честно. Честно было бы… А так… Как не знаю… Просто…

— Я хотела, — сказала Диана. — Правда. Хотела рассказать. Но… Как?

— Просто сказать. Взять, и сказать. Словами. Вот, так и так… Объяснить… Или не объяснять… Но сказать!

— Это бы всё разрушило, — сказала Диана.

— А так нет, что ли? Не разрушило? То есть ты выбрала молчать? И жить рядом, да? Улыбаться? Будто ничего этого… Так?

— Я не улыбалась, Оль. Я вообще-то уехала. Я реально уехала. Не хотела портить тебе жизнь.

Ольга усмехнулась.

— Охрененно героический поступок, — сказала она. — Уехала, чтобы не портить мне жизнь. А перед этим её испортила. Разрушила. Ту помаду… ты подкинула? И трусы?

— Я… Оль, я не оправдываюсь… Я понимаю, что… Что оправданий нет… Но… Я правда старалась правильно поступить. Он… Андрей…

— Не надо! — резко сказала Ольга. — Вот только не начинай сейчас про него! Я не о нём с тобой говорю. Не о нём! А о тебе! Ты… Ты ведь понимала, что он значит для меня. И всё равно… Всё равно! А теперь… Теперь говоришь… Правильно поступить, говоришь?

— Жаль вообще, что всё это вылезло сейчас, — сказала Диана и подняла руку, чтобы продолжить, чтобы сказать, чтобы Ольга не перебила её. — Жаль. Но раз уж… Я тебе не говорила… И уехала сразу… Он же всё время… всегда пялился, ты не видела? Не видела?

— Ты…

— Зажимал меня, где только мог. Я и уехала-то… Чтобы не испортить вам всё. Не сломать. Понимаешь? Я жизнь свою из-за вас изменила! Понимаешь? Понимаешь? Мне пришлось всё бросить! Бросить, и с нуля! В незнакомой, блять, стране. В никуда! Думаешь, как? Ты вот вообще сама… Как бы? А? Как?

— Умеешь ты такие вещи говорить, когда нужно, — сказала Ольга. — Это я помню. Отлично умеешь.

— Да я же видела, как ты… Понимала. Как не видишь ничего. На него смотришь, и ничего не видишь. Смеёшься шуткам этим идиотским, а он… Он, блять, подкатывает! И если бы я… Я бы могла, конечно… Кто спорит. Могла! Но… Ты ведь лучшая моя подруга. Ты — любовь моя… Мы столько с тобой… Если бы я осталась…

Ольга со скрипом двинула к себе стул, села, и тут же встала снова. Прошлась рядом с коробками. Взяла со стола степлер, повертела в руках. Положила обратно.

— Подготовилась, да? Придумала отмазки?

— Да какие отмазки, Оль, — устало сказала Диана. — Какие отмазки. Я… Извини, что не была на твоей свадьбе, подруга. Извини. Поверь, я бы хотела. Хотела! Клянусь! Но… Просто… Просто пришлось уехать. А потом вернулась. Надо было. В спешке собиралась, в истерике… Не взяла… Не подумала. За парой вещей. Заехала к тебе.

— Отличная версия.

— Дура… Дура последняя…

— И нафига? Зачем ты ко мне-то поехала?

— Вот же дура… Дура! Поздравить. А ещё куртка… Тёплая та. В которой мы… Ну, на даче. Помнишь? Я ведь тогда у тебя её оставила… Ну, и… Соскучилась. Соскучилась!

Ольга почувствовала, как слёзы начинают щипать её горло, затекают к уголкам глаз.

Она отвернулась.

— До сих пор не понимаю, — сказала она. — Кто кого тогда предал. Всё… Всё перемешалось как-то. Я… Как чужая жизнь это… Смотрела со стороны… Да и сейчас…

— Он… — прерывисто дыша, сказала Диана. — Он не дал мне… извини… можешь мне воду? Пожалуйста… Он… Мудак ёбаный… Он… сказал… наговорил мне… про чувства, про то, что с тобой из-за того, что так ближе ко мне… Что ты как зеркало… Что меня любит, но в тебе… Бред какой-то… В общем… больно это… больно, глупо… как нарыв… опухоль… вот здесь у меня. Здесь.

Диана постучала ладонью себе по сердцу.

Ольга подошла к окну. Там, за стеклом, в окнах башни напротив, она видела людей: говорящих по телефону, расхаживающих по комнатам, сидящих за компьютерами, пьющих что-то из картонных стаканчиков.

— Скажи честно, — выдохнула она. — Ты… Ты ведь рада? Да? Что вот так всё?

— Ты серьёзно?

— Ну… Ты как бы победила. Что, нет? Утешаешь теперь вот меня.

— Оль… Пиздец… Ты что говоришь-то? Вообще… Я… Да я неделю проревела после этого… Сидела в ледяном чулане… Два на два метра… И рыдала. Орала в голосину. В чужом городе. В чужой стране. Мне даже поговорить об этом не с кем было! Я…

Ольга повернулась.

Диана присела на стол. Закрыла себе лицо руками. Плечи её тряслись.

Ольга — словно кто-то толкнул её: без мыслей, без какого-либо решения — шагнула к Диане.

Протянула руку.

Она чувствовала, как под ладонью её вибрирует и дрожит горячая спина Дианы.

— Не знаю… — сказала она. — Не знаю… Но если ты врёшь…

— Я не вру, Оль.

— Он сам?

Диана подняла голову и посмотрела на неё. Размазала по щеке слезу.

— Да, — сказала она.

Ольга обняла её.

Обняла крепко. Обхватила трясущуюся её спину руками.

Она слышала, как бьётся сердце Дианы, толкая её грудь коротко и яростно, будто пыталось пробиться через рёбра.

— Ты… — сказала Диана. — Ты простишь меня?

Ольга стиснула её, прижала к себе. Прижала так, чтобы теперь уже навсегда. Насовсем.

— Держись за меня, — шепнула Ольга, почувствовав, как Диана дёрнулась: будто бы всхлипнула, а может, горько усмехнулась. — Держись крепче. Для чего ещё нужны подруги.

— Ну… — глухо сказала Диана. — Снова ты меня спасаешь… Как тогда… У инженера…

— Это ты меня, — сказала Ольга.

Диана отодвинулась, но оставила руки на плечах Ольги, словно боялась её отпустить. Она улыбалась через слёзы: грустно и с любовью.

— Тогда… — прошептала Диана. — Получается, мы обе спасены…

— Да, — выдохнула со слабой улыбкой Ольга.

— Так может… — сказала Диана. — Если спасены…

— То что?

— Винишка тогда, может?

— Винишка?

— За спасение.

— За перемирие.

— За новое начало.

Диана поднялась, размашисто вытерла лицо ладонью, шмыгнула, сочно поцеловала Ольгу в лоб, и достала из выдвижного ящика стола бутылку.

***

В тот день они поссорились, потому что Ди хотела быть принцессой, и точка, но кем тогда пришлось бы быть Оле? Дурацким рыцарем в железках? Она забежала в соседний двор, за гаражи, в подвал даже заглянула — одним глазком, потому что ясно ведь: Ди ни за что не полезет туда — а потом увидела Серого, и он сказал, что видел Ди с инженером. У Оли мурашки побежали по затылку; «Дура», — прошептала она, и понеслась к третьему подъезду.

В окно получалось заглянуть только с ведра; дно у него коварно гуляло под сандалиями, и Оля боялась провалиться.

Внутри было сумрачно. Оля прислонила лоб к заляпанному, никогда не мытому стеклу, но разглядеть сквозь разводы смогла только то, что квартира была завалена пёстрым хламом: коробки, тряпьё, штабели металлически бликующих листов с опасными заусеницами по кромкам… под потолком тускло пульсировала красная лампочка, и Оле показалось, что она приглашающе ей подмигивает.

— Ди! — осторожно позвала она. — Ты тут?

Нужно было лезть в форточку.

Если Ди там, и если её схватил этот инженер…

Нужно было лезть. Срочно. Прямо сейчас. Вот в эту секунду.

— Ди! — снова сказала она.

Сколько раз она говорила: даже если будет предлагать что-то, нельзя! Нельзя идти в его квартиру! Ди слушала, хлопала глазами, но, похоже, не слышала.

Или наоборот. Слышала, и…

И сделала всё по-своему. Назло.

Наверное, нужно было сказать взрослым… Наверное.

Но тогда Ди вообще не будут выпускать на улицу, родители у неё ещё те… Чуть что — ор и вопли. Поэтому…

Поэтому оставался только один вариант.

Один.

Оля спрыгнула с ведра, рванула во двор… ничего подходящего здесь не было. Ничего достаточно высокого. Такого, с чего можно достать до форточки. «Ну… — пробормотала Оля, чувствуя, как глаза её начинают застилать слёзы. — Давай, соберись… Ищи… Ищи! Там ведь Ди! Бери что-нибудь, и беги к ней! Быстрее!». Она представила, как Ди рвётся из липких кровавых рук, а инженер раззявливает чёрную свою пасть, утробно смеётся, грисмасничает. Кривляется. И сейчас… сейчас начнётся что-то совсем страшное… то, о чём недоговаривали взрослые, то, из-за чего лица родителей застывали маской. Он, наверное, убьёт её… спицами какими-нибудь проткнёт… иглами… или сварит… или на опыты свои пустит… сделает из неё робота, вещь… заберёт её руки и ноги, заберёт лицо. Оля не сдержалась и заплакала. Пнула ветхую оградку палисадника. Та грустно качнулась и упала.

Ещё не понимая, что она делает, Оля рванула на себя этот заборчик и потащила его к окну. «Сейчас, — шептала она сама себе. — Держись, Ди. Я не дам ему иглами! Не дам! Вытащу!».

Перекладины оградки жалобно скрипели, но Оле было всё равно. Она живо вскарабкалась наверх, зацепилась за форточку и, не давая себе даже секундной паузы, чтобы подумать, что она делает, подпрыгнула, а потом втянула себя внутрь.

Подоконник внизу был завален разобранными механизмами. Оля нашла местечко, соскользнула и упала на россыпь огромных гаек. Расцарапала руку. Что-то упало на пол. Зазвенело.

У Оли остановилось сердце.

Ладонь была в крови. Оля тихо промычала, задавливая позыв заплакать.

В дальнем углу комнаты, за хаотично выставленными друг на друга стеллажами, ей почудилось движение; она тихо, тихо и осторожно сползла вниз.

«Попалась, — подумала она. — Что, если Ди не здесь, что если просто убежала за гаражи, или услали её в магазин, или ещё куда-нибудь… что, если Серый сказал неправду про Ди и инженера… и этот… этот теперь схватит меня… и никто никогда не узнает, не догадается, как я оказалась в его квартире… он будет втыкать иглы… втыкать и смеяться… или… или подменит меня… подменит кем-то другим, и выпустит… даже мама не заметит, не поймёт никогда… так и продолжит варить супчик, спрашивать про оценки, а внутри — внутри-то уже другой… подменённый…».

От таких мыслей спина её стыла ознобом.

Комната наполнена оказалась сложными запахами. Оля не понимала, что это, узнавала лишь застоявшийся сигаретный дым, но воздух здесь пропитан был дешёвым баночным кофе, перебродившей сивухой, горячим машинным маслом, потом, флюсом для пайки.

Оля, стараясь глядеть одновременно и под ноги, и вперёд, шагнула к стеллажам. Определённо, кто-то там был. «Только бы не иглы», — подумала она.

Тихо здесь не было. Пол поскрипывал под шагами Оли, но звуки эти забивались разноголосицей нервных щелчков реле, откуда-то — из коридора? из кухни? — тревожно и невнятно бормотал динамик, вразнобой тикали часы, глухо звонил телефон. Что-то ритмично поскрипывало.

Оля заглянула за стеллаж и отшатнулась.

— Фу, — тихо выдохнула она. — Гадость какая!

На полу разбросаны были мозги.

Мозги!

Они вытекли из головы и жирными красными кляксами лежали на рваной газете.

В голове — в лысой, безволосой голове странного, протухшего какого-то цвета — торчала огромная игла с отломанной рукоятью.

Оля отпрянула, прижалась спиной к стеллажу, закрыла глаза и принялась часто дышать. Ей казалось, что её сейчас вырвет. Нужно было бежать отсюда, бежать, не оглядываясь… немедленно…

Бежать.

Она сделала шаг обратно, туда, на место преступления, шагнула, чтобы схватить эту иглу и ударить инженера, и тут увидела Ди… увидела их обоих.

Ди стояла, зажав себе рот ладонями. Под мышкой у неё мелко трясся сложенный зонт. Такой же, как тот, с выступления… зачем он ей?

Внизу, свалившись к её ногам, обняв их, прильнув к босоножкам ухом, лежал инженер.

Он спал.

Редкие длинные волосы его клочками падали на ноги Ди, щёки под щетиной болезненно блестели, губы сползли вниз, словно лицо у него вылеплено было из поплывшего от тепла пластилина.

Рядом, на полу, валялся взломанный арбуз — Оля разглядела, что вскрыт он был грязной отвёрткой — и сочные красные куски его пропитали подложенную газету.

Оля ещё раз посмотрела на инженера.

Выглядел он не то чтобы страшно… Скорее жалко. Был он жалким, неприкаянным каким-то, словно заснувший под дождём оголодавший пёс; Оля по-пацански шмыгнула, размашисто вытерла нос и подошла ближе.

Телефон так и продолжал звонить: видимо, с инженером — или не с ним? — хотел поговорить кто-то очень упорный.

Оля присела перед инженером, потрогала его руку.

Ничего.

Он не пошевелился.

Она коснулась чёрных его, обрезанных под корень, ногтей. Инженер дёрнул бурым пальцем.

Оля замерла.

Подышала.

Потом взялась за прокуренный палец, чуть отогнула. За второй. И ещё за один.

Инженер выдохнул, завозился, поменял руки, и обхватил Ди чуть по-другому. Приложился к её сандалиям щекой. Потёрся. Чему-то улыбнулся.

От неожиданности Оля отпрянула и упала на пол. Встретилась глазами с Ди. Та покивала головой: «Давай ещё! Давай!».

Оля попробовала ещё раз отжать его пальцы, но инженер сердито засопел и перехватился, сильно сжав ноги Ди; та сморщилась от боли.

— Теперь-то что? — шепнула Оля.

— Помоги… — выдохнула Ди. — Тащи… Вытаскивай давай!

Оля решительно поднесла руку к его пальцам, но потом остановилась. Ди смотрела на неё умоляющими глазами.

— Сейчас, — прошептала Оля. — Стой… Тихо только! Дай сюда.