Послание к десятой Эви

Глава 5. О спортивных состязаниях

Часть 16

Наступило время спортивных соревнований, а это значило, что предстоящие события должны были увлечь даже тех, кто к спорту имел самое примерное, если не сказать «приблизительное», отношение.

Стадион напоминал гигантскую раковину: трибуны уходили ввысь, а дорожки состояли из неравных секторов, которые ещё и распределялись неравномерно. Пол покрывала глянцевая мастика, отражавшая разноцветные огни прожекторов. В воздухе висел гул ожидания, над ареной парили голографические табло с именами участников и участками, которые им предстояло пробежать.

Ивон с облегчением увидела, что её дистанция занимает всего десять метров — пробежать такой отрезок для девочки было проще простого. Но когда блондинка заметила, что Томасу досталась дорожка длиной всего полметра, она вскипела. Разумеется, даже такое расстояние толстяк преодолевал бы около десяти секунд, но для парня это был спустившийся с неба шанс пройти во второй тур. Он смущённо посмотрел в сторону Ивон, которая тоже смотрела на него — возмущённо и растерянно. Нет, в такой ситуации он точно не проиграет. А значит, останется и на второй этап! Это совершенно не входило в её планы.

Ивон взвизгнула от досады. Мимо прошёл Грегори, и, как показалось девочке, даже посмотрел в её сторону. У блондинки закружилась голову, ей стало всё равно, участвует ли в эстафете кто-то ещё, кроме неё самой и Газго.

«Если мой план сработает, толстяк не продержится дальше второго тура, — думала Ивон. — И тогда мы с Грегори попадём в одну команду, будем сидеть вместе и планировать победу!»

Мысли утянули девочку далеко в мир розовых грёз. Если бы не подошедшая к Грегори старшеклассница, Ивон так бы и продолжала восторженно смотреть в его сторону. В девушке не было ничего примечательного, Ивон видела её впервые, но сразу поняла, что ненавидит незнакомку. Потому что с ней Грегори был любезен и даже широко улыбался без всякой фальши.

«Что это за фифочка?! — подумала Ивон. — Ишь, захотела моего Грегори захапать. Минутку… Где же я могла её видеть?.. Впрочем, неважно. Грегори мой, и точка!»

Тут Ивон вспомнила эту девушку: когда они с Эви подходили к спортсмену, та была среди других старшеклассников.

Ах да, Эви. Ивон, конечно, переживала из-за разрыва с подругой, но быстро убедила себя, что та виновата сама. Значит, именно Эви должна первой прийти просить прощения, а уж Ивон, так и быть, подумает, прощать или нет. К тому же Эви была какой-то там родственницей противного толстого Томаса, и уже одно это, по мнению Ивон, не сулило ничего хорошего.

В этот момент Томас, который сидя на банкетке надевал бутсы, посмотрел на блондинку. Заметив её взгляд, парень покраснел и расплылся в самой идиотской улыбке, на которую только был способен.

— О, как же ты меня бесишь, — вздохнула про себя Ивон. — Ну ничего, вылетишь в первом же туре.

Часть 17

Наконец наступил долгожданный первый день соревнований. Арбитры должны были следить за правилами турниров, а точнее — за тем, чтобы никто не пользовался перемещениями, особенно в беге. Они блокировали все телепортации специальной магией. Посредниками выступали учителя школы и преподаватели университета, за исключением профессора Жаэ по понятным причинам — он бы просто забил участников деревянной лошадкой.

Уже привыкшая к большим сооружениям как существо многомерного мира, Ивон буквально обомлела, увидев стадион. Это было здание, о котором говорят, что оно одновременно повсюду и нигде. Искривлённые в разных пространствах арены вмещали бесконечное количество мест для бесконечного числа зрителей. И странно: если людей станет на тысячу больше, им всё равно хватит сидений. Вот такой необыкновенный стадион.

А ещё там был намазанный мастикой деревянный пол и разлинованные белой краской участки. По традиции побеждённые участники каждого турнира обязаны были предоставить победителям так называемое право на желание. На первом этапе это были простые вещи вроде рукопожатия или свитков, однако с каждым новым раундом ставки росли.

Ивон слышала истории о том, как люди меняли судьбу одной победой. Особенно её вдохновлял случай Деборы Дунсон, прозванной за недюжинную силу духа Дважды Упёртой. Серая мышка Дебора много лет безуспешно пыталась добиться взаимности от начальника. Тот мало того, что в упор не замечал попыток вызвать симпатию, так ещё публично осмеял девушку и выгнал с работы. Но Дебора не сдалась: десять лет назад она выиграла у команды босса турнир по бегу с препятствиями. Начальнику не осталось ничего другого, кроме как жениться на ней. Таково было её желание.

Ивон этот пример очень вдохновлял. Не знала она только, что вскоре после свадьбы Дебора разочаровалась в новоиспечённом муже — большом бабнике. Спустя год с небольшим девушка вновь участвовала в турнире, но уже затем, чтобы начальник навсегда покинул её и больше никогда о ней не вспоминал. Излишне будет упомянуть, что Дебора победила и в этот раз.

Блондинка решила, что станет Трижды Упёртой Ивон, хотя сама не понимала, почему предшественницу звали «Дважды», зная её историю лишь поверхностно. По-видимому, девочке казалось, что численное усиление здесь предназначено исключительно ради крутости.

Первый же турнир по бегу дал неожиданные результаты. Во-первых, дисквалифицировали Сильвию и Сильвера: они оделись в одинаковые костюмы и пытались смутить судей. К счастью, учительница Глория легко определила, кто есть кто, и сама сопроводила учеников на скамью запасных.

Во-вторых, Томас отличился тем, что уснул на низком старте. Как это получилось, мальчик сам не понял. Он честно встал на одно колено, нагнулся вперёд и задумался. Прибежавший сзади старшеклассник сунул эстафетную палочку шестикласснику под мышку. От переданного импульса Томас наклонился вперёд и, каким-то образом пройдя отведённое ему расстояние в полметра, рухнул на намазанный коричневой мастикой пол.

Подхвативший палочку Дэн, конечно, не удержался бы от соблазна хорошенько пнуть толстяка, если бы периферическим зрением не увидел, что его обгоняет соперник.

Когда вывесили списки участников второго тура, Томас с немалым удивлением снова увидел в них своё имя. Толстяк тяжело вздохнул и поплёлся на скамейку. Со стороны могло показаться, что его разморило, но он был по-своему счастлив. Ведь он оказался рядом с Ивон, со своей обожаемой Ивон.

Разумеется, мальчишка скорее принадлежал к тем людям, которым трудно даже лечь в направлении цели — обычно он плыл по течению и ждал, пока обстоятельства сами выстроятся наилучшим образом. Чтобы достичь результата, Томас не привык ударять пальцем о палец. Правда, будем честны, ни одна из его мечт так и не воплотилась в жизнь, за исключением мечты вдоволь наесться пирожных со взбитыми сливками. Дружбой парень тоже не дорожил, поскольку свято верил, что с ним-то дружить уж точно никто не захочет.

Ивон для Томаса была объектом влюблённости, подобной донкихотовой Дульсинее Тобосской, то есть объектом вымышленным и к настоящей Ивон, которая стояла рядом и с нежностью подглядывала в щёлочку за командой соперников, к той Ивон, что взвизгнув, брезгливо отдёрнулась, поняв что рядом с ней стоит толстяк Томас, абсолютно никакого отношения не имеющая.

Часть 18

В разгар перерыва между турнирами в небольшой домик, напоминающий гостевой флигель викторианского замка, прилетела странная птица. Немного покружив для порядка над крышей — ведь так всегда бывает в фильмах: прежде чем опуститься вниз, нужно немного полетать над домом, — она спикировала к круглому окну, покрытому толстым слоем паутины. Иллюминатор из толстого стекла больше напоминал окно затонувшего корабля, да и сам домик походил на судно, выплюнутое океаном на сушу, чем на обыкновенное жилище. По крайней мере, неискушённому глазу могло показаться, что за ним давным-давно никто не ухаживает.

— Привет-привет, — раздался из домика неожиданно приятный голос. — Погоди секундочку, сейчас впущу.

Вместо окна появилось небольшое отверстие, похожее на чёрную дыру, куда птицу буквально всосало. Отряхнувшись от попавшей на перья паутины и недоеденных пауками букашек, черно-белая гостья вспорхнула и села на бюст композитора, стоявший на испорченном рояле. В инструменте не было клавиш и струн, но хозяйке он был дорог, поэтому служил кладовкой или даже обеденным столом.

Если бы в доме учительницы Глории Элтоки побывал кто-то из учеников, он сильно удивился бы обстановке. Ведь Глория, чей костюм всегда был выглажен без единого пятнышка, чья причёска казалась безупречной, дома была жуткой неряхой.

Комната напоминала склад забытых вещей: стопки тетрадей неизвестной давности, сложенные до потолка, уже выглядели как часть интерьера; красный ковёр, покрытый вековой пылью, едва проглядывал из-под чёрного рояля, из-под крышки которого торчал обрывок ткани. Наверху стоял бюст, который можно было принять за Моцарта засунувшего голову в пчелиный улей, а рядом лежал ящик с отвёртками. Вместе с ними валялся запачканный чёрной ваксой носовой платок, две медицинские банки и половинка шоколадной обёртки. Вторая половина вместе с шоколадкой обнаружилась внутри кадки, где вместо цветка воткнули деревянную щётку. Воздух пропитал запах кофе и старых книг.

— Извини, я не успела убраться к твоему прилёту, — улыбнулась Глория. Об улыбке учительницы можно было слагать оды. Это было ошеломительное оружие, способное сбить любую спесь, которым женщина пользовалась без зазрения совести.

Глория уселась на диван, скинув вниз большой резиновый мяч с красной окантовкой. Тот покатился, окрасился в рассыпанном по полу мелу и застрял посреди кучи малярных кистей, запнувшись о гипсовую руку.

— Давно не виделись, — произнесла учительница. — Неужели ты пришла потолковать о старых временах? Можем выпить чаю. Вспомним былые годы…

— Я пришла поговорить о том, что тебе и так известно, — протрещала сорока. — Ты осознаёшь риск? Та девочка… Она же в твоём классе учится, да? Её судьба уже разлинована. Все их судьбы разлинованы.

— Они все мои ученики, — нахмурилась Глория, — не очень хорошие в плане успеваемости, но как люди мне нравятся. Очень нравятся.

Учительница сидела на диване, сжимая чашку с остывшим кофе. Руки дрожали, но не от холода. Сорока смотрела на неё чёрными бусинками глаз с бюста Моцарта.

— Что ты будешь делать, если её убьют? — протрещала птица. — Ты знаешь правила. Девять раз ты пыталась спасти мир, и девять раз он погибал. В этот раз всё будет так же. Глория не поднимала взгляда.

— Я устала быть единственной, кто помнит. Устала хоронить их снова и снова.

— Тогда почему сопротивляешься? — в голосе сороки появились нотки сочувствия. — Ты ведь знаешь: если Эви и Грегори встретятся, всё начнётся заново. Петля затянется.

Глория наконец посмотрела на птицу. В глазах читались усталость и решимость.

— В прошлый раз… Эви была старше. Ей было двадцать три года. Она была сильнее, умнее, опаснее. И она погибла.

— А в позапрошлый раз? — спросила сорока.

— И в позапрошлый. И ещё семь раз до этого, — ответила Глория. — Я помню каждую из них. Помню имена, лица, последние слова. В этот раз мне не хочется следовать правилам. Я не дам ей умереть. Даже если придётся нарушить всё.

Сорока взмахнула крыльями, подняв столб пыли.

— Ты понимаешь, что Совет тебя не простит? Тебя сотрут из истории быстрее, чем моргнёшь.

Глория устало улыбнулась.

— Пусть попробуют. Я уже мертва для них столько раз, что одной смертью больше, одной меньше… Я устала быть инструментом. Буду бороться за этих детей.

— Тебе дана особенная сила, но даже тебе не исправить их души, — произнесла птица. — Не забывай, почему осталась одна. На протяжении восьми циклов ты продолжаешь быть одна. Если даже он ушёл от тебя. Он ушёл, а ты теперь печёшься о его дочери.

— Да, он ушел, — грустно произнесла Глория. — И если бы ты знала, как мне его не хватает! Как мне их всех не хватает! Поверь, мне недостаёт даже твоего общества. Что касается силы — она почти вся ушла. Теперь я не более чем простая учительница.

— Кстати, об Эви: не тешь ребёнка пустыми надеждами насчёт родителей. Ни к чему ей знать. Думаешь, если девочка узнает, что это ты покалечила её мать, чтобы быть с отцом, она когда-нибудь простит?

— Я не убивала её! — строго произнесла Глория и резко поставила чашку на стол. Кофе расплескался прямо на бумаги.

— Да кого ты хочешь обмануть? Меня? Или себя?

Глория отвернулась к стене, даже не попрощавшись с птицей. Та вылетела прочь, даже не отведав крепкого чая, который учительница умела заваривать как никто другой.

Однако одиночество продлилось недолго: со стороны школы к дому направлялись дежурные. Двое учеников десятого класса шли пешком, потому что наверняка знали: с неожиданно телепортировавшимися перед носом людьми госпожа Элтока делает что-нибудь противоестественное.

Жизнь учителей не была большим секретом для школьников. Все, например, знали, что профессор интеграловедения Шао Фей любит ходить по дому нагишом, а темнокожая пожилая профессор Малара фанатеет от коллекционирования редких кафельных плиток.

Всё же после того, как маленький толстенький профессор интеграловедения превратил дежурных в мраморные статуи и провёл для них шестичасовой мастер-класс по танцам живота, ни один ученик не осмелился бы возникать у домов преподавателей. Ребята потом признались, что ничего более гадкого, чем танцы голого профессора, они не видели.

Был правда прецедент, когда к новой учительнице иридологии Айокэйст — фиолетоволосой мулатке с ослепительной фигурой — телепортировались пятеро старшеклассников. Среди них были те, кто уже бывал у Шао Фея. Парни рассудили, что пытку танцами от красавицы Айокэйст выдержат. Каково же было удивление, когда они попали в дом профессора Шао Фея — Айокэйст оказалась его женой. Неизвестно, что там происходило, но у ребят выработалось патологическое отвращение к греческим амфорам. Предполагается, что внутри их пытали старыми и несмешными анекдотами про греков.

Однако жизнь учительницы футурологии оставалась тайной. Никто не знал, куда уходит и откуда приходит госпожа Глория. Она будто сама собой возникала перед дерущимися хулиганами или появлялась на экзамене, чтобы отнять шпаргалки. Дома у неё никто не бывал, поэтому среди учеников ходила легенда, что она живёт в школе. Что, впрочем, было недалеко от истины.

— Профессор Глория Элтока, — спросили дежурные, — вас хотят видеть на педагогическом совете. Проводим, если не возражаете.

Глория пожала плечами, что-то пробурчала, взяла небольшую дамскую сумочку и покинула свой домик.

Часть 19

Педсоветы и всякого рода отчёты были дьявольскими изобретениями: они существовали лишь для того, чтобы педагоги не могли уделять время ученикам и учить их разумному, доброму, вечному. Это безобразные пожиратели чужого времени, которое вместо педагогики или чего-то полезного уходит на споры о том, у какой фирмы закупать стулья, или на лекции о новых формах заполнения профессорских карточек, меняющихся год от года.

На прошлом педсовете, к примеру, профессор Манки — бывший классный руководитель Бхардарт и Эви — принёс кучу заполненных бумаг со всеми заслугами профессора и высчитанными таблицами успеваемости. На этом же совете постановили, что таблицы должны иметь иную форму, нежели те, что предлагал Манки, а бланки его заслуг признали устаревшими из-за синей печати вместо новой зелёной. Всё это случилось после того, как на позапрошлом заседании профессор лично несколько раз опросил администрацию об этих документах. Все дружно кивали, а потом, когда Манки от нервного перенапряжения растёкся лужей, предпочли скорее забыть о нём, чем признавать собственные ошибки.

«В этот раз всё произошло гораздо быстрее, чем раньше, — думала Глория, сидя среди коллег в ожидании директоров. — Сейчас придут директора и скажут, что случился инцидент: одна из учениц увидела то, что не должна была видеть. Я скажу, что присмотрю за Эви. Затем начнутся происшествия, а Эви и Грегори придётся отправиться в прошлое. После этого мир попадёт во временную петлю, и снова возникнет та самая ситуация».

Глория вздохнула: она переживала эти события уже в девятый раз. А больше десяти попыток Вселенная исправить ошибку не даёт. Никому не даёт.

Пока администрация говорила что-то о фиксации межпространственного бобра в недрах библиотеки, Глория размышляла, чем эта реальность отличается от тех девяти других, приводивших мир к аннигиляции. Отличия должны быть. Они всегда есть. Главным костяком оставались Эви и Грегори, которым суждено попасть в прошлое: Эви — в поисках родных, Грегори — как случайный сопровождающий. Правда, в тех мирах не было Бхардарт и Томаса, но вряд ли они способны изменить реальность, если до них никто не смог. Особенно Томас.

Их было девять, девять реальностей, и Эви в них различались характером, внешностью и даже возрастом. Одну из них звали Эвальда, ей было девятьсот лет, и она была глухой как пробка. Была и совсем маленькая шестилетняя Эвридика, и красивая, но опасная шпионка Эванджелин. Ещё одно воплощение Эви по имени Эвника, они встретили возле статуи искусственного бога.

Путешественница Эвия – обладательница самого уникального в мире транспортного средства – мотоцикла «Дэй Зорг» не боялась никого и ничего.

Рассказывая про воплощения после пятого, Глория слукавила перед сорокой. Она их не встречала и даже не знала, кем они были. Знала она лишь то, что девятая Эви была очень могущественной женщиной. Она могла одна удержать в плену огромное чудовище, способное сожрать целый континент.

Что касается характера, то у нынешней, десятой Эви он был более вздорным, чем у предыдущих. От мира к миру её окружение — друзья, одноклассники, дети или внуки, возлюбленные или мужья — непрерывно менялось. Так или иначе, судьба девочки напоминала тождественное уравнение, дающее один результат вне зависимости от переменных.

В любом случае, план действий готов. Учительница вздрогнула от нахлынувшей волны адреналина. Это был знак. Знак того, что в этот раз нужно руководствоваться своим выбором, а не чужими приказами и, что гораздо вреднее, здравым смыслом.

Часть 20.

У новоиспечённых титанов реслинга, Бхардарт и Эви, на первом турнире случился настоящий триумф. Девочки сами не ожидали, что их визгливые кричалки могут кого-то взбодрить, однако когда они перекричали группу поддержки соперника, к борцам их команды пришло второе дыхание. То же самое повторилось во втором и третьем турнирах. Двух девчушек буквально носили на руках, и Эви злорадствовала по поводу того, как много потеряла Ивон: ведь несколько бравых мускулистых парней вполне могли бы заставить Грегори не только начать встречаться с ней, но и проследить за тем, чтобы на его лице не дай бог не выскочила недовольная мина.

— Ну, девоньки, ну молодцы! — пробасил один из парней, который был выше, чем Бхардарт и Эви, даже если тех поставить друг на друга. — Такие малявки, а столько энергии. Ух!

Никто не знал, что для Эви это было делом принципа. Пока они могут кричать и махать пипидастрами, поддерживая команду, — они будут это делать. Если от силы её крика зависит победа, девочка готова сорвать голос, лишь бы выиграть.

— Слушай, нам нужно выучить Историю, — напомнила Бхардарт. — На прошлом уроке спросили Томаса, а значит, на следующем занятии вызовут либо нас двоих, либо Генриетту.

— Пусть спрашивают Аспера или Преццемоло, — отмахнулась Эви. — Аспер умник, а его друг… тоже умник. Они пусть за нас и отдуваются.

Бхардарт призадумалась.

— Теперь, когда ты сказала, я вспомнила, что ни разу не видела, как отвечал Преццемоло. Но при этом у него все пятёрки, хотя он производит впечатление такого беспечного весельчака. Ты знала, что ему нравится Генриетта?

— Да ладно? — поразилась Эви. С тем же успехом ей могли сказать, что парень выращивает в ушах петрушку. — Она же рыжая и очкастая!

— Видишь, подружка по несчастью, все девочки в нашем классе кому-то нравятся, кроме нас с тобой.

— Ну и хорошо, — решительно сказала Эви. — Ну и пусть. Не хватало мне ещё тратить время на дурацкие розовые сопли. Эта дурочка Ивон влюбилась в придурка Грегори, теперь с ней невозможно общаться. Слушай, Бхардарт, — Эви схватила подругу за плечи и потрясла, — обещай мне, что не влюбишься ни в какого придурка.

— Тот, кого я полюблю, будет героем, — мечтательно произнесла Бхардарт.

Часть 21.

Дэну, который соревновался в эстафете, на втором туре досталась нелёгкая доля: его дорожка оказалась длиннее, чем у других ребят в команде. Он сожалел, что записался на бег, поскольку думал, что много бежать не придётся. Но вышло так, что профессор Шао Фей — арбитр, распределяющий дорожки по участникам, — мнения юноши не разделял. Во втором и третьем турах Дэну доставались участки всё длиннее, в то время как дистанции одноклассников становились короче. Единственным, что радовало парня, было то, что его кузен Грегори бежал ещё более длинный путь.

Дэн хоть и был родственником Грегори, но отличался от него как половник от веника. Оба они были высокими и широкоплечими, подобно тому, как эти два предмета могут иметь одинаковую длину. Но, как и они, кузены имели совершенно разные формы применения и больше различий, чем сходств. Грегори был подчёркнуто правильным, идеальным, в то время как Дэн вполне способен на грубость и маргинальные поступки. Например, вырезать на чужих деревянных шкафчиках свои инициалы, чем он и занимался в тот момент, когда его застигли врасплох недружелюбно настроенные ребята. А те шкафчики, на дверях которых Дэн основательно вытесывал гвоздём своё имя, принадлежали им. Причём тот, на который парень потратил кучу времени, изобразив даже нечто вроде рисунка, принадлежал самому большому старшекласснику, которого остальные называли «Синий Джет».