Послание к десятой Эви

— Вот, оказывается, как ты живёшь, — протянула Бхардарт. — Скромненько, но мило. Мне нравится. — Девочка подошла к полке и взяла рамку с фотографией: Тишха, Эви и Томас. Детям на вид лет пять. Эви, как всегда, казалась недовольной, зато Томас улыбался во весь рот.

— Ух ты, а Томас правда твой брат, — протянула Бхардарт. — Я удивляюсь, ведь в школе вы почти не общаетесь. Меня всегда интересовало, как живёт такой человек, какие у него интересы. Может, у него даже есть девушка.

— У кого-о, у Томаса? — прыснула со смеху Эви. — Ну ты насмешила! Откуда у толстяка может быть девушка? Ему, наверное, и не нравится никто.

В списке потенциальных женихов самой Эви — куда входили реальные люди, персонажи книг и сериалов — Томас занимал почётное девяносто седьмое место, болтаясь между второгодником Дэном и профессором Ипкисом. Под самым последним, сотым номером стоял учитель истории. Эви боялась, что в случае свадьбы он припомнит ей все сорванные уроки и закопает прямо у алтаря в подвенечном платье.

— И он мне, кстати, не брат, — напомнила Эви. — Он просто сын женщины, которая меня вырастила. Я не считаю их семьёй, скорее соседями. Учительница Глория обещала рассказать про родителей, когда я их найду. Тогда я съеду отсюда прочь. Съеду и не вспомню.

Эви воспитывала Тишха — миловидная женщина, похожая на крестьянку с упаковки молока. На какую именно? Да на любую: как увидите на пакете изображение дамы, знайте, перед вами Тишха. Сама опекунша лишь отшучивалась, что девочку притащили великаны и оставили у порога.

Когда сыночек Томас приходил из школы, Тишха пекла ему фигурные миндальные пирожные с взбитым кремом. К Эви же относились примерно так же, как к нелюбимому домашнему питомцу — сладостей ей не доставалось, хотя она их очень любила. Мальчик съедал всё: с тарелки вмиг исчезали абсолютно все пирожные. Воспитанному маменькиным любимчиком, ему даже в голову не приходило, что у окружающих людей могут быть свои желания.

Комната Эви была крошечной — едва ли больше крупного шкафа. Узкая кровать занимала почти половину пространства. Стены оклеили старыми обоями с выцветшими цветами, а единственное окно выходило во двор, где росло кривое дерево. Словом, комнатка была такой маленькой, что Томас и Тишха остерегались заходить в неё: боялись ненароком повернуться и застрять навсегда.

Эви тоже последние полгода не заглядывала к названному брату — знала, что там не найдёт ничего интересного. Наблюдать за голотуриями было бы увлекательнее, чем день за днём лицезреть наискучнейшую жизнь толстяка Томаса. Та выделялась лишь завидным постоянством: школа, пирожные, лежание на диване, уроки, школа…

Каждый вечер, делая домашнее задание, Эви мечтала о перемещающейся комнате. Такие жилища появились всего тридцать лет назад и стали настоящей революцией технологий объединённого мира. Если вам не нравится ваша комната, можно поменять не только интерьер, но и экстерьер: расширить пространство или перенести его куда захочется. Правда, для этого нужно обратиться в архитектурную комиссию. Она согласует заявку с другими разрешениями и даст добро на расширение. То, что документы должны быть оформлены аккуратно, доказывает ставший хрестоматийным случай гидравлика Пьера. Тот ютился в каморке три на четыре метра. Когда он заказал улучшение условий, написав «Хочу увеличить квартиру на сто тыщ раз», то не ведал, что заявку выполнят буквально. Теперь Пьер живёт в той же каморке, только с уходящим к звёздам потолком.

Нельзя сказать, что девочке совершенно не нравилось общество Тишхи и Томаса, но и в диком восторге от них она не была. Ей хотелось иметь свой спокойный угол, где никто не будет мешать. Особенно новый ухажёр соседки, которого все звали дядя Охре. На самом деле мужчину звали Дик, но когда он злился — а случалось это постоянно, — начинал заикаться: — Я охре… я охре… от вас… Так мужчина и стал дядей Охре.

— А у тебя не осталось ни одного изображения настоящих родителей? — спросила Бхардарт. — Я бы тоже помогла тебе, пока мы ждём учительницу Глорию. Может, помнишь их лица?

— Помню только в общих чертах, — ответила Эви и вздохнула. Зачем она об этом спрашивает? Хочет нащупать слабое место. Но я сама его назвала. Набивается в друзья? У меня никогда не было друзей, я даже не знаю, каково это — дружить. Почему же мне хочется рассказать ей всё?

Эви чувствовала: ещё немного, и она разрыдается. Девочка не понимала причину нахлынувших эмоций. Они словно были заперты долгое время и вот-вот должны были накрыть её снежной лавиной.

— Ну-ну, — погладила её по голове Бхардарт. — Почему у тебя слёзы?

Эви не выдержала и завыла, уткнувшись зареванным носом в плечо первой настоящей подруги. До фестиваля девочки практически не общались, но теперь открывали друг в друге новые грани. Несмотря на возраст, Бхардарт уже была цельной натурой, не разменивающейся по мелочам. Даже если обстоятельства складывались плохо, она делала вид, что всё идёт по плану. Эви же заряжала одноклассницу смелостью и дерзостью.

— У меня появилась идея, как тебе помочь, если ты, конечно, захочешь выслушать, — сказала Бхардарт чуть строже обычного. Эви сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Если твои родители живы или умерли в других мирах, они всё равно должны оказаться здесь. Все люди, когда-либо жившие на свете, находятся в нашем мире. Тебе нужно найти кого-нибудь из предков и расспросить их, они точно знают. Я тоже могу поспрашивать своих прапрадедов. Ну, это пока Глория занята состязаниями и не может помочь.

— Спасибо тебе, — произнесла Эви, сгорая от нетерпения узнать правду. — Давай сделаем что-то… Что-нибудь…

— А ну спать! — раздался пронзительный женский голос из-за стенки. — Эви! Шагом марш в кровать!

Девочка скорчила гримасу, уменьшив свою привлекательность раз в двадцать. Вечно эта Тишха встрянет невовремя! Но делать нечего. Эви спустила с потолка кровать, разделившуюся на две половинки. На одной спала она, на другой лежали куклы. Теперь на второй половине осталась подруга. Наверное, первая настоящая.

Стоило девочкам уснуть, как к Тишхе пришёл дядя Охре в своём обычном стельку пьяном состоянии. Будучи многомерным существом, как и все остальные, Дик напивался тоже многомерно и дикообразно. В этот раз прогорланил любимую песню про чайку, которая никак не могла поймать рыбу, сделал даме сердца сомнительный комплимент, получил хороший шлепок и, мгновенно протрезвев, предложил загладить вину походом в ресторанчик.

Так проснувшиеся от крика девочки остались в доме одни. Разумеется, за стенкой спал толстяк Томас, вновь оттачивавший мастерство художественного храпа, но его можно было не считать.

Пытаясь уснуть заново после песни дяди Охре, Эви гнала из головы слова Глории о родителях и старалась думать о чём-то другом. В конце концов, её мысли занял чумазый мальчуган-альв, с которым они столкнулись днём, и те странные слова учительницы. До этого момента девочка вообще не думала, что в мире может жить кто-то отличный от них. Конечно, она сталкивалась с ётунами, полугномами и даже демонами, но это были существа её круга, ассимилировавшиеся с людьми и мало отождествлявшие себя с прежними расами. Тот мальчик был совсем другим. Внешне он не отличался от неё или одноклассников, но Эви чувствовала между ними непреодолимую пропасть, которую не перескочить даже на межгалактическом звездолёте. Это напоминало эффект зловещей долины: когда кто-то похож на тебя, но в то же время сильно отличается. И это пугало ещё больше. Сколько таких детей существует на самом деле? Тех, кто не ходит в школу… Почему они там не появляются? Где их родители? Размышляя об этом, девочка наконец уснула и проспала бы до самого утра, если бы посреди ночи её не разбудил настойчивый толчок.

— Чего тебе? — спросонья спросила Эви.

— Там Томас! Он хрипит, кажется, подавился чем-то, — испуганно произнесла Бхардарт. Мальчик за стенкой действительно сипел и кашлял. Девочки бросились в комнату Томаса через кухню. Не рассчитав ловкости, Эви задела локтем кастрюлю на столе и едва не опрокинула её на пол.

— Тесто? — удивилась она, учуяв запах дрожжей. Подняв взгляд, увидела миску с белковым кремом. Оказывается, Тишха хотела приготовить пирожные, но то ли не успела, то ли забыла про них. Эви не удержалась, зачерпнула крем ладонью и быстро слизала его на бегу.

Бхардарт уже была в комнате Томаса. Раскрасневшийся мальчик лежал на полу, выпучив глаза. Он пытался произнести что-то членораздельное, но выходило лишь мычание.

— Помоги мне, — скомандовала Бхардарт. Две девочки попытались поднять толстяка. — Нужно разжать ему челюсти! Что-то блокирует рот изнутри!

Когда Эви посмотрела на Томаса, то ни минуты не колеблясь произнесла:

— Я пойду за кухонным молотком. Чтобы разжать челюсть, придётся выбить ему все зубы.

Томас побелел от ужаса, поднатужился и выплюнул странную белую субстанцию прямо в живущую в мусорном ведре чёрную дыру.

— Не надо зубы, — заныл он. — Это просто был эк-эк-эксперимент.

— Что за эксперимент? — нахмурилась Эви. Только опытов Томаса ей сейчас не хватало. Тут она заметила у него на тумбе тарелку с сырым тестом.

— Ты ел сырое тесто? Хотя погоди, простым тестом, даже кулебячным, подавиться нельзя, это даже Дэн знает. Что ты с ним сделал?

Томас рассказал, что провёл над массой такой же эксперимент, как профессор Пакмэ Ипкис на прошлом уроке. И хотя у учителя получился вкуснейший торт-безе, а у мальчика — рвотная масса пряничного гомункула, ошибок в рецепте не было. Просто магию профессора мог воспринимать лишь его воспалённый мозг, а попытки учеников повторить опыты Ипкиса были обречены на сокрушительный провал.

— Мама дорогая! — перепугалась Эви, когда вдруг перед ней возникла Ивон. — Ты-то что здесь делаешь?

Но блондинка не отвечала, а просто раздражённо улыбалась с большой фотографии. Помимо снимка, в комнате висели десятки голограмм, смотревших на вошедших. Все они посвящались блондинистой однокласснице: кокетливо улыбающейся или брезгливо отворачивающейся. Это были мыслеформы Томаса. Поняв, что тайна раскрыта, мальчишка покраснел и принялся закрывать телом свои экспонаты.

— И здесь она! — вскипела Эви. — Да она ещё и улыбается, после того как отправила меня на турнир борцов! А ещё называла себя подругой. Променяла дружбу на петуха!!!

— Не думай сейчас об этом, — спокойно произнесла Бхардарт. — Нам нужно извиниться перед Томасом и пойти спать.

— Не смотрите сюда, это не имеет значения, — раскрасневшийся парень пытался спрятать мыслеформы, но они не подчинялись, выскакивая из-под подмышек и кружась над девочками.

— Пойдём же, — сказала Бхардарт, взяв Эви за руку. Между ними прошёл небольшой разряд статического электричества, и обе отдёрнули ладони. Разряд немного отогнал назойливые образы, и школьницы покинули комнату, не оборачиваясь.

Засыпая, Эви подумала, как славно было бы, будь Бхардарт её мамой. И тут она осознала: одноклассница ведёт себя более взросло, чем многие подростки и даже некоторые учителя. Рядом с ней было по-летнему тепло и по-настоящему уютно. Даже маленькая прохладная комнатка Эви в присутствии подруги будто стала больше. В душе девочка очень хотела быть такой же, как Бхардарт, и спокойнее относиться ко всему.

Но сейчас её душа клокотала при одной мысли, что вот-вот узнает правду о родителях. От этого чувства она не могла уснуть. Ей безумно хотелось переместиться домой к Глории и выведать всё.

«Учительница говорила, что после соревнований мы сможем заполучить ключ. Побыстрее бы. Нет, не сейчас. Почему эти мысли лезут в голову?» — сетовала девочка.

Надо подумать о чём-то отвлечённом, ведь сейчас ничего не сделаешь. Глория вряд ли обрадуется ночному визиту. Но Томас её удивил. Чего ради у него в комнате делает эта предательница Ивон? Летает и нагло улыбается. Предательская морда! Огреть бы её чем-нибудь тяжёлым. Предательницу!

Так Эви сама не заметила, как уснула.

Часть 13

— «Милый Грегори, пишет тебе самая красивая девочка в школе Мэри Диваль. Мне кажется, что только такой красавчик, как ты, способен быть моим парнем…» — прочитал вслух Дэн и, скомкав бумагу, кинул её в мусорное ведро.

Для циника Дэна, который вскрывал письма брата, читал их и высмеивал чувства осмелившихся написать первому красавцу школы девочек, это было в порядке вещей. Иногда они собирались вместе с бывшими одноклассниками, такими же оболтусами, и читали послания писклявыми голосами. При этом парни хохотали так громко, словно обезьяны-ревуны.

— Давай теперь я, — прохрюкал один из трёх парней с лицом тюленя, проглотившего кактус: оно было небритым и колючим, хотя борода оказалась очень жидкой. Дэн протянул ему запечатанное розовой сургучной печатью письмо, и тот начал читать вслух, нарочито изменив голос на более писклявый:

— Дорогой Грегори, пишет тебе твоя давняя поклонница. Ты должен меня знать, меня зовут Ивон, я учусь в шестом классе. Хочу извиниться за поведение своей подруги. Она у нас немного глупенькая… ЭЙ!

Грегори выхватил у него письмо и дал затрещину. Парень попытался возразить, но остальные, в том числе и Дэн, его остановили. Спортсмен Газго при желании мог уложить всех на обе лопатки.

— Что там случилось, Грегги? — поинтересовался Дэн. — Какая-то Ивон перед тобой извинялась.

— Это же твоя одноклассница, — сказал кто-то. Дэн скорчил удивлённое лицо и расплылся в улыбке пациента психиатрической клиники.

— А, эта! — буркнул он. — И чё она? Брат? Тебе нравится, да?

— А ну пошли вон отсюда! — гаркнул Грегори и выставил всех за дверь, поставив запрет на перемещение в комнату, чтобы никто не помешал. В его руке было письмо, содержимое которого парня никак не интересовало — как и текст остальных писем, сваленных кучей на столе. Он сгрёб их и бросил в мусорное ведро. Опять эти девичьи розовые сопли, как же они раздражали.

В каждом письме были пространные объяснения, почему он, Грегори Газго, должен быть именно с автором. Ещё никто не поинтересовался его собственными желаниями. Он был трофеем, которым хотели обладать, чтобы поставить на полку и хвастаться. Поначалу Грегори читал всё, но вскоре надоело. Всё это было не тем, а они — не теми, кто ему нужен.

Так получилось, что одно письмо осталось лежать на столе. Совсем обычное, с белым конвертом, без украшений. Да и пахло оно обыкновенной бумагой и чернилами, в отличие от других посланий, политых женскими духами так сильно, что от чтения начинала кружиться голова.

Грегори взял листок и повертел в руках. Кроме надписи «Грегори Газго», ничего: ни завитушек, ни розовой печати. Немного подумав, парень разорвал конверт надвое и бросил одну часть внутрь живущей в ведре чёрной дыры. Та быстро заглотила обрывок. Вторую половину ждала бы та же участь, если бы в носу не защекотало от терпкого запаха. Странный запах. Создавалось впечатление, что Грегори уже чувствовал его, но не мог вспомнить где. Запах пробуждал потаённые воспоминания из настолько далёкого прошлого, о котором обычно забываешь. Парень вытащил половинку листа и прочитал: «Грегори. Вот уже десятый раз я обращаюсь к тебе так. Ты должно быть не помнишь меня, но я хорошо тебя помню. Потому что мы встречались много раз. Сейчас у меня другое имя, но наша судьба вновь переплетена. Но странно, что в этом мире оказался ещё один человек, чья судьба связана с твоей так же сильно, как и моя». О нет, теперь их двое. Грегори пересилил желание бросить чтение и продолжил скользить глазами по строчкам: «Знаешь, я хочу распутать этот узел реинкарнаций, который связывает нас. И тогда тот человек, который с нами связан, будет свободен. Ей нужно прожить свою собственную жизнь. Мы же с тобой д…» Письмо обрывалось, но оставалась оборотная сторона. «Ты слишком любишь себя, чтобы сделать это, — продолжил Грегори. — Но если не сделаешь, мир погибнет. Будет много смертей, земля содрогнётся и сожмётся. То, во что мы верим, окажется лишь бутафорией. Когда декорации падут, всё погрузится в первозданный хаос. Я не стала бы уговаривать или отговаривать, знаю, твой поступок не отсрочит гибель мира. Но он даст возможность…»

— Кто ты? — вопрошал Грегори, вертя клочок бумаги. — Кто ты такая?

Часть 14

На следующее утро Эви чуть свет побежала в школу, захватив сонную Бхардарт. Томас любил поспать и почти всегда опаздывал, но девочка, хоть и вставала рано, принципиально не хотела его будить.

— Госпожа Глория, — произнесла Эви, останавливая учительницу буквально на бегу. — У вас есть минутка?

— Минутка у меня есть, — ответила Глория. — Что ты хотела? Говори быстро, мне нужно бежать.

— У меня только один вопрос, — едва скрывая волнение, выпалила Эви. — Почему родители оставили меня здесь и пропали?

Глория наклонилась к уху девочки, чтобы слышала только она, и произнесла:

— Они защитили тебя. И готовы будут защитить снова, когда придёт время. А теперь извини, мне нужно спешить.

Но так не должно было быть. Слишком общие фразы, которые мог произнести кто угодно, даже человек, вовсе не знавший её родителей. Не такого ответа ждала школьница. Девочка сжала кулаки, соображая, как остановить Глорию, собиравшуюся перенестись в другое место.

— Моя мама… это ведь вы! — выкрикнула Эви, используя козырь, который берегла для другого случая. Фраза прозвучала так, словно никто, даже сама Эви, в неё не верил. Но подействовала: Глория остановилась, вновь подошла к ученице и взяла её ладони в свои.

— Я бы очень хотела иметь такую дочку, как ты, — сказала она, улыбаясь. Эви лишь закатила глаза. Ей было бы приятно слышать такое в другой ситуации. Сейчас же гораздо важнее была конкретика. За эту правду девочка готова была драться даже с той, кто ей очень нравился.

— Не надо так! — запротестовала Эви. — Просто ответьте: да или нет. Неужели это сложно? Я уже не маленькая, не надо жалеть мои чувства.

— Как скажешь, — ответила Глория. — Если ты не маленькая, докажи это. Выиграй турнир. Тогда, я отдам ключ и расскажу историю своего знакомства с твоими родителями.

— Но как я могу… — прошептала Эви. — Меня записали на борьбу!

— Я знаю. И знаю, что тебе вряд ли придётся там драться. Но если придётся — ты должна непременно победить. Победишь — узнаешь всё, что знаю я.

Эви осталась стоять на месте. Страх начал сковывать сердце: вдруг ей всё же придётся сражаться. Она всего лишь девочка, пусть и умеющая постоять за себя. Да она не продержалась бы и секунды против умелого бойца. Оставалась надежда, что парни в команде отлично со всеми расправятся, а они с Бхардарт продолжат играть роль талисманов. В голове всплыл недавно прочитанный рассказ о пареньке, победившем самого сильного человека в мире. Но он был парнем, а она — всего лишь девочка.

Часть 15

После школы Бхардарт повела Эви к себе домой. Дом возвышался над садом, словно белый корабль с сотней башенок и балкончиков. Фасад украшали витражи и колонны разных форм, по стенам вились гирлянды светящихся цветов. Внутри пахло свежей выпечкой и воском: паркет блестел, с потолка свисали хрустальные люстры. В каждой комнате чувствовалась забота — от вышитых подушек до картин с семейными портретами.

Это был настоящий дворец, да такой роскошный, что по сравнению с ним Версаль казался хижиной. Эви не без досады заметила, что собачья будка здесь была гораздо просторнее её комнатушки. Да и украшена будка была богаче, чем жилище у Тишхи.

Из конуры донёсся радостный лай, и к Бхардарт ринулся пушистый белый пёс. От великого счастья он облизал и хозяйку, и гостью. Та, видевшая собак лишь в книжках, стояла как вкопанная, боясь пошевелиться и расстроить любвеобильное существо.

— Снежок, место! — скомандовал высокий красивый мужчина с длинными усами, торчащими в стороны. Это оказался папа Бхардарт.

— Познакомься, Эви, это мой папа, его зовут Клачик Клечик…

Эви, пытавшаяся сдержать смех при виде усов, услышав имя, прыснула. К её удивлению, мужчина ничуть не смутился невоспитанности юной особы, а присоединился к веселью, весело подёргивая усами.

— Твой папа, должно быть, очень смешной, — сказала Эви, когда они прошли в дом. — И имя такое забавное.

— По-моему, совсем обычное, — растерялась Бхардарт. Она искренне не понимала, что смешного может быть в имени отца.

Ляска, Мама Бхардарт — маленькая хрупкая женщина, практически одного роста с дочерью или даже меньше — произвела на Эви не меньшее впечатление, чем Клачик Клечик. Может быть, впервые девочка смотрела на взрослого не снизу вверх.

— О, Бхарди, ты привела подружку? — пропела мама. — Ты, должно быть, Эви, да? Можно я буду называть тебя Эвиденс? Ну можно? Ну пожалуйста!

— Ну да, — произнесла гостья, всё ещё находясь под впечатлением.

— Я бы хотела угостить подругу чем-то вкусным. Мам, бабушки что-нибудь приготовили?

— Нет, — нахмурилась женщина. — У них сейчас картинг.

— Что? — переспросила Эви.

— Пойдём, увидишь сама, Эвиденс, Эвиденс.

Женщина повела гостью через арку и лабиринт из кустов за дом. Бхардарт следовала за ними. Там оказалась широкая лестница, ведущая вниз к набережной. Вдоль неё пролегала шоссейная дорога, но машин не было — только два болида, похожих на большие серые сигары. Из каждого торчала задорная голова в очках.

— Бхардарт, это кто? — спросила Эви.

— Это бабушки. Они любят устраивать гонки. Не стой близко к трассе.

Предупреждение оказалось кстати: болиды рванули с места и едва не сшибли зевак по другую сторону шоссе. Эви заворожённо смотрела на соревнование. Она никогда не видела ничего подобного. Гоночные машины то взмывали вверх в мёртвой петле, то пикировали вниз.

— Вот паразитки! — раздался сзади старческий голос. Обернувшись, Эви увидела седого как лунь старика. — Молодёжь вечно не слушается мудрых советов нас, стариков, хочет сделать по-своему.

— Это пра-прадедушка Когито, — шепнула Бхардарт. — Мои бабули — его внучки.

«Такие старые родственники, и все живут в одном месте», — подумала Эви. Она никогда не была в гостях и не знала, как себя вести. Правда, в кино она подсмотрела, что приличные девушки делают книксен. Тогда девочка схватила себя за полы куртки и присела в реверансе. Однако тот получился настолько нелепым, что она едва не потеряла равновесие. При этом старалась выглядеть невозмутимо.

В этот момент случилось то, чего Эви никак не ожидала. На пра-прадедушку сзади напал ещё один старик с длинными волосами: он обхватил горло Когито и начал душить, зажимая голову между плечом и предплечьем. Тот вдруг изловчился, вырвался и перекинул обидчика через голову. Тот перекувырнулся в воздухе и встал на ноги.

— Триста двенадцать тысяч пятьсот девять, триста двенадцать тысяч пятьсот шесть в мою пользу, — захихикал длинноволосый. А Когито с диким улюлюканьем погнался за обидчиком.

— Это двоюродный брат дедушки Когито — Эгосум. Они соревнуются с детства, пока родителей нет рядом.

— У них что, ещё и родители есть? — обиженно произнесла Эви. Шутка ли, даже у таких древних стариканов есть родители, а у неё — нет.

Заметила Эви и то, что среди присутствующих не было детей. Получается, Бхардарт одна такая на всю ораву родичей? Сколько же их должно быть? Непонятно. Но что насчёт её родителей?

Бхардарт опечалилась: ей очень хотелось познакомить подругу со всеми родственниками вплоть до пятнадцатого колена. Но Эви настаивала на своём.

— А что насчёт тех, кто ещё старше? — вопрос вертелся на языке, и она всё-таки произнесла его вслух. — Тех, кто может знать про моих родителей.

— Я точно не знаю, — пожала плечами Бхардарт, — но папа рассказывал когда-то, что вдали от объединённого мира есть ещё один, больше нашего. Там нет тревог и забот. Когда человеку стукнет несколько тысяч лет, он отправляется туда.

— Как же хорошо, что наша Бхарди обрела подругу, — перевела разговор мама девочки и протянула гостьям по сдобной булочке и большой кружке шепталы.

— Ты уж, пожалуйста, не обижай Эвиденс, дочка.

Прожевав булочку с маком, сдобренную тщательно скрываемыми слезами, Эви даже не притронулась к компоту. Она вдруг поняла, чего ей так не хватало все эти годы. Девчушка была готова растягивать время, лишь бы выпечка не заканчивалась как можно дольше. Ведь у неё не было мамы, которая наказала бы беречь подругу. Плакала она и оттого, что её признали личностью, с которой можно — и главное, хотят — дружить.