Шторм серебряных клятв

Глава 32

Пройдя через очередные врата, мы оказываемся в самой тюрьме. Внутри она оказалась вытянутой и уходила далеко вперед, скрываясь в тумане. Пол из темного камня, холодный и влажный, отражал редкий свет факелов на стенах, а с двух сторон решетки камер стояли, высотой со стены. В воздухе запах старого железа, пыли, сырости и чем-то, что давно протухло.

Вместе с существом мы идем вперед, мимо камер. Я хочу посмотреть, кто в них находится, но стоит мне повернуть голову, как сопровождающий устрашающе склоняется ко мне и демонстрирует свои шикарные зубы.

— Ты мне расскажешь, подробнее о метке? Или ты просто проводишь молчаливую экскурсию?

Эскарин недовольно зарычал, а его узкие глаза расширились. Потом он снова взял меня за руку, которую я пообещала себе потом продезинфицировать, и потащил в темно-синюю глубину.

— Знаешь, ты не можешь просто рычать на меня. Я, вроде как, пытаюсь стать прежней и хочу больше узнать обо всем, что скрывается в Анав’а́ле.

Снова игнор. Единственные звуки, которые сейчас существуют в коридоре, — это мои попытки разговорить то, что не разговаривает, и приглушенные стоны заключенных. Не знаю, почему меня не пугает зловещая атмосфера. Я бы даже прикоснулась к этим решеткам — просто интересно, как отреагирует мое тело. В фильмах часто показывают, как память возвращается к людям, когда в их руках оказывается что-то из прошлого.

— Как давно в этих камерах сидят обвиняемые?

Не то чтобы я надеялась получить ответ на этот раз, но все же. Мой вопрос был негромким, чтобы слышали только мы двое, поэтому, когда справа рядом со мной что-то с грохотом врезалось в сталь, я подпрыгиваю на ходу, а сердце уже пишет завещание.

— Я гнию здесь безвылазно более трех тысяч лет, — скрипучий голос принадлежал какой-то женщине с черными волосами. Они закрывали все ее лицо и были такими спутанными, что единственный шанс пробраться к нему — отрезать их. Ее костлявые, порезанные пальцы с силой вцепились в решетку, пытаясь сдвинуть раму.

— Ты выглядишь страшно. Думаю, тебя уже не выпустят.

Женщина медленно наклоняет голову, как в фильмах ужасов, а потом сквозь волосы начинает что-то пробираться. Через две секунды выясняется, что это раздвоенный язык. В этот момент я благодарю каждого святого, что между мной и ею есть преграда.

Уродец продолжает вести меня за руку и снова недовольно рычит.

— Если бы ты мне отвечал, то мне бы не пришлось поддерживать светскую беседу с этой омерзительной женщиной.

В этот раз сопровождающий обреченно вздыхает, и на моем лице появляется победная улыбка. Скоро я его доконаю.

— Ты знаешь, мне нравится гулять. В Чикаго я часто прогуливаюсь пешком до парка и озера Мичиган, но последний месяц выдался слишком богатым на прогулки, поэтому хоть намекни — далеко нам еще идти?

От обилия одинаковых камер кружилась голова. Мы шли по коридору, потом поднимались по лестнице, снова долго шли, а потом перед нами появилась еще одна, по которой приходилось взбираться.

— Давай я упрощу тебе задачу. Рыкни на меня два раза коротко, если мы скоро придем. Или один раз, но долго, если ты ведешь меня в самую глубь.

Из горла существа вырывается свистящее шипение, а потом длинные пальцы касаются лица, как будто у него близится нервный срыв.

— Слишком непосильная для тебя задача? — мой вопрос звучит, как вызов и, похоже, я мечтаю умереть.

Тогда он резко разворачивается ко мне, и из его груди вырывается первое громкое рычание.

Раз. Гнилой запах заставляет задержать дыхание и отпрянуть назад, как от эпидемии.

Два. Острые зубы клацают рядом с моим носом, и слюни существа брызжут на лоб.

Какая мерзость.

Затем он отстраняется и тяжело дышит, смотря на меня сверху вниз. Его руки безвольно болтаются и утопают в тумане. Я медленно киваю на его демонстрацию силы и попыткам меня запугать, а потом жестом показываю, что можем двигаться дальше.

— Скажи, это было легко. Два раза зарычал и все понятно. С тобой приятно иметь дело.

Он еще раз стучит челюстями перед моим носом, и я почти спотыкаюсь на ходу.

— Господи, прекрати, от тебя страшно воняет.

Существо тихо посмеивается, и мне становится любопытно — может ли он откусить мне голову и где, собственно, проходит эта красная черта?

Следующие десять минут мы молчали. Больше не выползали никакие грязные женщины, никто мне не отвечал. Сопровождающий чуть ускорил темп, и это вселило надежду, что он старается вернуть меня как можно быстрее. Неужели я настолько ему надоела?

Когда мы вдруг остановились возле пустой камеры, мой оптимизм поутих. Она не отличалась ничем от других — только иероглифами. Возле каждой камеры на стене был высечен свой иероглиф, но я не знала о их значениях.

Мой компаньон проводит со скрипом по нему, и тот светится огненно-рыжим, заливая камеру внутри светом на несколько секунд. Затем он поворачивается ко мне и раскрывает ладонь.

— Мы уже сегодня держались за руки. Больше не хочу, — я складываю руки на груди и смотрю на него в упор. Хочет, чтобы я сделала, что нужно, — пусть говорит.

Но вместо этого Эскарин снова громоподобно рычит и наступает на меня. Продолжает стоять с протянутой ладонью, и тогда я понимаю, чего он ждет. Я вкладываю ему в руку ключ, который дала женщина, и он поворачивается к камере. Дверь беззвучно отворилась, и туман заполз внутрь нее, а меня обдал прохладный ветер с головы до ног.

— Я туда не зайду, — мотаю я головой, и мои руки сжимаются в кулаки. Не то чтобы победа над чудовищем была на моей стороне, но я не войду туда без боя.

Низкие хрипы застревают в горле длиннорукого, он смотрит на меня своими глазами без зрачков, и в них зажигается такой гнев, что у меня сжимаются ребра.

— Давай по старой схеме? Один рык — это значит, что…

Он не дает договорить и одаривает меня протяженным ревом такой мощи, что мои волосы откидываются назад, и мне приходится зажмуриться, чтобы не умереть со страху.

— Хорошо, но только потому, что ты мне угрожаешь.

Я провожу ладонью по щеке и морщусь — зеленая слизь стекает по ней, и мой желудок сворачивается. Хочу, чтобы это оказалось неправдой и на самом деле я чистая, но этот тошнотный запах делает свое дело.

Аккуратно обойдя существо и перед тем, как зайти внутрь, я на секунду останавливаюсь и думаю о том, что если бы Каэлис заподозрил неладное, он бы меня уже нашел.

Следом за мной заходит и напарник. Теперь в этой комнате не так страшно, даже плевать, что тесно. Эта камера не предназначена для столь высокого заключенного, поэтому ему приходится согнуться, чтобы пролезть.

— Каков план? Предлагаю быстрее закончить.

Я осматриваюсь и вижу в углу что-то наподобие кровати, но без подушек и одеяла. Здесь нет окна, но за счет ламп в коридоре здесь не слишком темно, но все равно гнетуще, мрачно и тоскливо.

Существо подходит ко мне ближе и подводит к стене — на этот раз я слушаюсь. Возможно, мне стоит изменить тактику и дать ему иллюзию повиновения.

Моя раскрытая ладонь ложится на стену, и я замечаю, насколько та влажная, в мелких камушках, которые в тот час прилипают к коже. Эскарин рядом со мной начинает что-то шептать, и я отвлекаюсь на это. Он не говорит, но урчания, которые исходят из его рта, мешаются с древним языком, который я здесь слышала.

Ладонь начинает подгорать, как на медленном огне. Как и говорил Каэлис — это не больно, но жар усиливается, и я не знаю, когда он прекратится. Пальцы невольно подрагивают, и я закусываю губу, чтобы облегчить боль. Когда ритуал подходит к концу, стена вспыхивает синим пламенем, и я чувствую запах сгоревшей плоти.

И больше ничего.

Я ожидала, что после снятия метки во мне что-то встрепенется. Думала, что сила проснется, как извержение вулкана, и я почувствую, как она разливается по венам. Но ничего не произошло. Вместо этого я просто стою здесь — с разочарованием и немым недоумением.

Сопровождающий не ждет, когда я приду в себя, и выходит из камеры. Я отнимаю руку и обращаю внимание на ладонь — она грязная, а по центру ладони волдырь. Плетусь из камеры, опустив голову, а он закрывает на ключ, убирает его в карман и идет впереди, уже не протягивая мне руку.

У меня совершенно нет настроения, поэтому я перестаю дергать и испытывать терпение существа впереди. Несколько раз он оборачивается — то ли чтобы убедиться, что я все еще иду, то ли ему не хватает наших разговоров.

Туман под моими ногами растворяется, и мне тоже хочется просто исчезнуть, чтобы не ощущать тяжелую беспомощность, навалившуюся, как груз, который я не в силах вынести.

— Не верю своим глазам... это ты, — голос слева раздается так тихо, что звуки ветра и скрипы почти заглушают его.

Остановившись, я поворачиваю голову к источнику, и в камере вижу черную размытую фигуру. Она двигается, не касаясь пола. Лишь потом я замечаю, что у нее действительно нет ни рук, ни ног — ничего. Просто черная густая форма.

— Мы знакомы?

Подхожу ближе к камере, а сопровождающий останавливается, склонив голову ко мне. Я думаю, он опять рассвирепеет и утащит меня, как дикое животное, но вместо этого он просто остается на месте. Воспринимаю это как разрешение.

— Ты вернулась... Как же у тебя это получилось?

Кем бы ни был этот заключенный, он знал, что меня убили. А значит, из него можно вытянуть и другие сведения.

— Отвечу на твой вопрос, если ты скажешь, кто ты такая.

Черная форма мечется по комнате, а потом с грохотом врезается в решетки, но не проходит сквозь, а остается внутри.

— Ты меня не узнаешь?

— Нет. Как я могу что-то узнать, если оно выглядит как маленькое черное облако?

Это что-то начинает смеяться, и мне становится жутковато.

— Да, это не мое истинное обличье. Но мы проводили с тобой так много времени. Неужели не узнаешь по голосу?

Всего лишь женский голос. Я не слышала его в своих видениях.

— Разговор начинает мне надоедать. Или ты говоришь, кто ты и что тебе нужно, или я пошла.

Чтобы подкрепить свои слова, я делаю вид, что разворачиваюсь. И тогда облако вновь ударяется о стальные прутья.

— С тобой что-то не так. От тебя пахнет по-другому и я не чувствую твой силы.

Спасибо, а то я не знала, что абсолютно бесполезна.

— Тогда ты должна была уже понять, что и воспоминаний никаких тоже нет.

Облако перестает двигаться, а голосок становится тонким, почти детским.

— Интересно, наверное, забыть все то дерьмо, что вокруг творилось и стать совершенно другим элат’реном.

— Кем? — я щиплю себя за переносицу, потому что не хочется забивать голову новыми терминами. Я так устала, от того что каждый разговор превращается в лавину информации, что готова выстраивать стены и принимать только по записи.

— Элат’рен — это род, к которому ты принадлежишь, — отвечает облако и снова кружится в воздухе. У меня падает интерес смотреть на ее акробатические способности, да и Эскарин недовольно ворчит, поэтому я прошу у него минуту и если ничего не узнаю — уйдем.

— Ты можешь мне что-то рассказать?

Фигура отплывает от двери и стоит почти бесшумно, сливаясь с темнотой в камере.

— Срочно найди своего отца. Тебе нельзя оставаться одной — это опасно.

— В Анав’а́ле я не одна, я со своими... друзьями.

— Например, с кем? С мужем и демоном? — ее голос кажется встревоженным, но она быстро прячет эмоции, когда продолжает. — Держись подальше от своего Верховного. Твой отец только этого и хотел для тебя.

— Старая вражда?

Я подхожу к решеткам еще ближе, и мои глаза наконец привыкают к мраку и свету от ламп. Существо позади рычит, предупреждая, но я не отступаю.

— Как только вы стали близки, ты стала неуправляема. Он давал тебе столько власти, что ты чувствовала себя безнаказанной и всесильной. А потом поплатилась за это, — облако подлетело так близко, что мы разделяли затхлый воздух тюрьмы на двоих.

Сопровождающий хватает меня за предплечье и тянет с силой назад. Приходиться цепляться за решетки в попытке удержаться на ногах.

— Дай мне минуту, — бросаю ему через плечо, в ответ получаю утробное рычание. Он сильно злится, но прекращает оттаскивать.

— Если останешься с ним, то снова угодишь за решетку.

Облако касается моих пальцев, но я ощущаю только легкое дуновение.

— Я случайно попала в Ортус, и меня оправдали в Моратории Споров. А убили Ведьмы по пути сюда. Это не вина Каэлиса, — мои слова жесткие и взрывоопасные, и это удивляет меня.

Черная фигура ничего не отвечает и на миг я думаю, что наш разговор окончен, но затем она добавляет:

— Он мог выбрать любую. Жаль, что выбрал тебя.

Внутри словно разрывается снаряд.

— Что, черт возьми, это значит?

Незнакомка отступает, теряясь в углах, куда не достает свет, и мы обе возвращаемся к своей жизни. Она — чтобы гнить в своей камере до скончания веков. Я — чтобы найти Джеймса и покинуть Анав’а́ль.