Шторм серебряных клятв
Самрэк бесшумно посмеивается, а я смотрю на Кассандру, которая теперь одинока, как скважина в открытом океане. Она недовольно цокает языком, затем берет свою тарелку, встает, грациозно обходит стол и останавливается рядом с Исмаилом.
— Если тебе дорога твоя жизнь, ты уступишь мне место.
Мужчина рядом со мной начинает еле заметно трястись от смеха, а все остальные наблюдают за тем, что Исмаил будет делать. Он расправляет плечи и, хоть девушка и нависла над ним, как смертельная угроза, смотреть на нее он отказывается. Потом поворачивает голову к Джеймсу и кладет руку ему на плечо.
— Предлагаю тебе сразу молиться Великому Анав’а́лю. Ты попал в поле зрения этого демона, а это всегда плохо заканчивается, — он вытирает руки о салфетку, а затем бросает на стол.
Друг следит уже не за ним, а за ней. Он наблюдает, как она садится рядом, утверждая свое право на это место. Она заняла территорию, которую нагло захватила, и ведет себя властно.
— Какие-то проблемы?
Джеймс мотает головой и сдавленно вздыхает. Второй раз за утро. Но улыбка едва заметно касается его губ — ее замечаю только я. Происходящее его забавляет. Я опускаю взгляд и стараюсь нас не выдать. Посмеюсь над ним позже.
— Как спалось? — Каэлис делает так, что все мое внимание направлено на него. Теперь я смотрю, как он накладывает мне на тарелку зелень, яичницу и бекон.
— Почему ты не остался?
Вопрос слетает с моего языка быстрее, чем я успеваю обдумать сказанное. Я не собиралась спрашивать его об этом, но в глубине души мне бы хотелось, чтобы это утро началось с нас.
На секунду он перестает накладывать завтрак — глаза цвета раннего тумана смотрят с нежностью и теплом.
Я почти не слышу, о чем оживленно болтают те четверо: будто мы закрылись от них и существуем в своем идеальном мире.
— Так и знал, что ты не спишь.
Он лукаво улыбается и снова тянется к еде. Щеки у меня вспыхивают: я выдала себя с головой, но упрямо держу оборону и выпрямляюсь.
— Ты перенес меня в спальню и сидел еще какое-то время со мной — это я помню.
— Да, накопилось много дел. Обычно я занимаюсь ими ночью и, к сожалению, не мог их отложить, — он тянется к двум графинам. — Ты будешь апельсиновый сок или яблочный?
— Апельсиновый.
Он наполняет мой стакан, а затем ставит передо мной тарелку. На ней в идеальной пропорции: белок, клетчатка, углеводы и жиры. Моя мама бы точно это оценила, а Каэлиса приравняла бы к лику святых.
— Ночь — для того, чтобы отдыхать, — отвечаю я, но сама не верю в сказанное. Про спокойный отдых не мне рассказывать. То, что происходит здесь — нонсенс.
— У меня нет нужды ложиться каждую ночь — сон необходим лишь в некоторых случаях: когда я сильно устал, нужно восполнить силы или после физической активности.
— Физической активности? — переспрашиваю я.
Разные непристойные картинки лезут в голову, и я хочу их прогнать, но я уже видела его без рубашки, так что мое лицо и уши буквально в огне.
Каэлис не сразу понимает, о чем я, и на секунду зависает с тарелкой в руках.
— Физическая активность, — я имею в виду бег, рукопашный бой и фехтование, — он пытается подавить улыбку и маскирует ее кашлем, что получается еще хуже, чем когда Джеймс делает то же самое.
Интересно, за две тысячи лет, была ли у него женщина?
— То есть сон не обязателен? У тебя, получается, столько свободного времени?
Он отрицательно мотает головой и пьет из стакана. Я вспоминаю, что тоже нахожусь за завтраком, и сую в рот траву, которую он любезно положил в посудину.
— Не забывай, что я — Верховный Архон. У меня есть обязанности: следить за своими подданными и сотрудниками, реагировать на любое колебание врат Гаэрторна, участвовать в заседаниях Моратория, посещать Рай и Ад. Дел, на самом деле, хватает.
Я сую в рот половину желтка и запиваю соком. Смесь адская.
— А чем все это время буду заниматься я, если останусь?
— Ты можешь найти себе любое занятие. Иногда я смогу брать тебя с собой, но в остальное время ты будешь либо заниматься своими силами, либо бездельничать с Кассандрой, — он направляет вилку в ее сторону.
Я смотрю на то, как Кассандра занимает все пространство рядом с моим другом, а тот вжался в стул и не знает, куда себя деть.
— А разве я не должна быть с Лексом? Поскольку он мой отец, я, наверное, жила с ним?
Каэлис отрицательно мычит и вытирает руки салфеткой, чтобы потом скомкать ее и бросить на стол.
— Ты правда проводила много времени в Доме Эридейл — в архивах. Но мы жили вместе. Не забывай, что мы все-таки женаты, — он расправляет ладонь, демонстрируя то самое кольцо.
В голове всплывают воспоминания, волнение, а также укол ревности на его признание, прозвучавшее в ресторане.
— Даже спустя столько лет и всего того, что произошло?
Каэлис выпрямляется и сводит брови к переносице. Он снова о чем-то думает, и это не совсем то, к чему я клоню в своей голове.
— Я не собираюсь с тобой разводиться, — поспешно отвечаю я и опускаю взгляд на свой безымянный палец, который выглядит одиноким без такого же красивого кольца, как у него. Я не могу признать сам факт, что я жена, но разводиться — последнее, чего бы хотела.
— Я бы все равно не дал тебе развод, — его голос безапелляционный и даже гордый.
Не знаю, плакать мне или смеяться. Это безумие. Но мне становится легче от его ответа. Я ухмыляюсь его уверенности и откидываюсь на спинку стула. Каэлис залпом выпивает сок и повторяет мою позу. Проводит взглядом по моему телу, задерживаясь на руках. Берет меня за ладонь и большим пальцем медленно касается кольцевого сустава — того самого, где должно быть обручальное кольцо.
— Ты уж извини, но я собственник до мозга костей. Второго мужа у тебя бы не существовало ни в одной вселенной.
Теперь выпить захотелось и мне. Я молча беру стакан и делаю большой глоток. Затем второй. Каэлис все еще держит за руку, рисуя на ладони странные узоры. С каждым касанием мурашки пробираются все выше, вызывая приятный электрический ток.
— Надолго вы уезжаете в Цитадель Нуля? — Джеймс задает вопрос громче обычного. От неожиданности я вырываю руку и кладу ее на колено. Все замолкают — слышно лишь, как Исмаил звякает вилкой по тарелке.
— Мы едем в Цитадель? — переспрашиваю я, а у самой горят уши от моего неумелого вранья. То, что я вчера все слышала, никому неизвестно — даже Каэлис знает только половину правды.
— Да, метка обвиняемого с Мораэль не снята. Я сам узнал об этом только вчера, когда общался со старцем в Моратории. Мы поедем сразу после завтрака.
Джеймс кивает и даже не спорит — вообще ничего. Кассандра удовлетворенно улыбается и косится на меня. Что-то в ее взгляде подсказывает: она с ним разговаривала и наставила на путь истинный, где нет места спорам с Каэлисом.
— Но ведь я умерла… Почему это ничего не изменило? — Вопрос, как по мне, звучал безобидно, но за столом воцаряется тишина. — Расскажите мне больше о Цитадели. Как снимается метка?
Самрэк прочищает горло, смотрит на мужчину рядом со мной — опять общаются знаками, понятными только им, а затем переводит взгляд на меня и смотрит своими сиреневыми глазами.
— В этой тюрьме содержатся заключенные — иногда даже демоны и ангелы. Некоторые существа настолько древние, что только Анав’а́ль знает их историю. На каждом из них стоит метка. Она невидима, но многие ощущают ее влияние.
— Влияние? — переспрашиваю я и подаюсь ближе к столу, будто стараясь сократить расстояние между собой и тайнами Анав’а́ля.
— Когда на тебе метка — ты теряешь часть силы. Это делается намеренно, чтобы ослабить и сделать тебя более податливым. У таких, как Каэлис, силы слишком много. Готов поспорить — он даже не заметил, что у него что-то отняли.
— Я заметил, — признается тот. — Мне стало сложнее сдерживаться по всем фронтам.
Я прокручиваю сказанное в голове, но больше всего меня волнует одно: метка способна подавлять силу. Даже если во благо, ее все равно лишаешься. А если она до сих пор на мне…
— А я пользовалась своей силой?
За столом повисает секундная пауза.
— Я как-то говорил, что тебя не любили. Так вот… — Исмаил придвигает стул ближе, и ножки противно скрипят по полу.
— Хватит вбивать ей в голову всякую чушь, — ругается Кассандра, сверкая голубыми глазами. Только если присмотреться внимательно, в радужках заметна синева, пробивающаяся сквозь летнее небо. — Ты, конечно, не всем нравилась — и это не беда. Но тебя как раз-таки боялись, а это куда круче, чем нелюбовь.
— Я кому-то навредила?
— О, судя по записям в архивах, ты была вспыльчивой и не дружила с головой… — начинает снова Исмаил, но Каэлис хватает со стола огромное зеленое яблоко, подбрасывает его, а потом кидает в блондина. Прямо в цель.
— Самрэк! — вопит наш бывший Проводник.
Я ухожу с головой в свои мысли, их перебранка становится фоном — белым шумом, а звуки затихают. Меня не любили, потому что я была вспыльчивой. Пока я где-то пропадала две тысячи лет, архив вел записи и сделал меня неуравновешенной, опасной.
Вспоминаю еще одно видение и все встает на свои места. Я знаю, как выглядит мой отец — Лекс. Это была я: та самая девушка, что наказывала себя, расщепляя крону дерева ударами. И слова Лекса снова звучат в голове, возвращая меня на ту поляну.
Но насколько безопасно рассказывать об этом остальным?
— Селин, ты меня слышишь? Селин? — что-то щелкает перед моими глазами, белые точки пропадают, и я вижу Джеймса. Он сидит на коленях передо мной, положив руки по бокам моего стула. — Я уж подумал, ты ушла в свои видения.
Я качаю головой и выдыхаю. Воздух вырывается из легких с таким звуком, будто ему там не место.
— Я задумалась.
— Ты минут пять молчала, уставившись в одну точку, — он всматривается в мое лицо, и я вижу себя в отражении его карих глаз. — Твое лицо чертовски бледное.
Я хмурюсь — мне казалось, что я отключилась меньше чем на минуту. Руки Каэлиса успокаивающе гладят мне спину, но он молчит. Кассандра выглядит встревоженной, а Исмаил… ну, это Исмаил. Он улыбается, как идиот и с видом добродетеля приподнимает бровь.
— Пакетик дать?
Глава 31
Мы вдвоем стоим посреди огромной гардеробной: во всю стену на вешалках в сортированном виде висят теплые длинные пальто, объемные куртки и королевские черные мантии Самрэка. Гардеробная кажется самой темной комнатой, а на квадратный метр слишком мало светильников. Они и так бесполезные, но тут их так мало, что мы стоим почти в кромешной темноте.
Каэлис подходит к одной из вешалок, недолго выбирает, а потом возвращается ко мне с классическим пальто в руках. Я не могу различить цвет, но кажется, это благородный коричневый — почти шоколадный.
— В Цитадели Нуля прохладно, не хочу, чтобы ты замерзла, — он снимает одежду с вешалки и помогает одеться. Пальто тяжелое, поэтому первое, о чем я думаю, — насколько сложно в нем будет бегать.
— Самрэк так и не сказал, как убирается метка.
Мужчина застегивает пальто на все пуговицы, а потом приглаживает ворот.
— Эскарины заводят тебя в камеру, которая предназначалась тебе, а дальше нужно лишь коснуться стены. Это быстро и ощущается, как небольшое жжение.
— Эскарины — это какие-то маги или странные существа?
— На людей не похожи, — отвечает он и отходит обратно к вешалкам. В этот раз находит пальто для себя. Он надевает его, и теперь сливается с окружением. Черный — абсолютно точно его цвет. Каэлис подходит ко мне и хлопает себя по карманам, проверяя, все ли на месте.
Его близость на расстоянии вытянутой руки должна была меня успокоить, но я все равно нервничаю. В прошлый раз по дороге в Цитадель меня убили Ведьмы-тканицы. Может ли быть такое, что мы встретим их по пути снова?
— Почему метка не стерлась, когда я умерла? Я же ведь переродилась… или не знаю, как это правильно называется.
Каэлис тяжело вздыхает, подходит еще ближе и притягивает к себе. Мне ничего не остается, кроме как обнять его в ответ. Моя голова покоится на его груди, и ритмичный стук сердца отдается в теле. Прикрыв глаза, я растворяюсь, как утренний иней под первыми лучами.
— Как бы мне убрать из твоего лексикона слово «умерла»? — спрашивает он, смеясь, но в голосе нет радости — больше похоже на плохо замаскированную боль.
— Извини, я просто… у меня много вопросов. Всего месяц назад я летела в Индию, чтобы пообщаться с психиатром и узнать лекарство от моих болезней. А теперь стою в гардеробной в потустороннем мире и собираюсь ехать в тюрьму, снимать метку, — усмехаюсь я. — Ничего необычного. Все смертные через это проходят.
Он разражается глубоким, гортанным смехом, и все его тело трясется. Звуки наполняют комнату, и мне хочется запечатлеть этот момент, потому что он прекрасен. Каэлис гладит меня по голове, а потом заправляет локон за ухо.
— Не переживай. Я все тебе расскажу, даже придумаю что-то вроде интерактива.
— Я же говорю, у тебя слишком много свободного времени.
— Все, что угодно, лишь бы ты осталась.
Я медленно провожу по широкой спине — от шеи до поясницы и ощущаю, как напрягаются его мышцы под моими ладонями. В этот момент мужчина не дышит, и от его взгляда у самой спирает дыхание. Ноги подкашиваются, и хорошо, что он крепко держит в объятиях, иначе я бы уже валялась на коленях.
Каэлис наклоняется ко мне ближе — миллиметр за миллиметром — опасаясь, что я отстраняюсь или собираюсь сменить тему. Но я не делаю ни того, ни другого. А когда наши лбы соприкасаются во мгле, где исчезают очертания и время, мы вдвоем закрываем глаза, утопая в моменте, которого я так отчаянно желала. Мой контроль падает так же быстро, как занавес на сцене.
Дышать с ним одним воздухом — все равно что падать с высоты сквозь густые облака или тонуть в бушующем штормовом море. Я не помню, чтобы у меня когда-нибудь была подобная реакция на других мужчин. Если с ними мной руководили лишь похоть и сексуальное влечение, то сейчас хотелось растворяться в эйфории медленно, смакуя каждый момент. Щупать границы дозволенного и проникать под кожу.
Я чувствую, как его губы слегка касаются моих и этого хватает, чтобы они вспыхнули, а мозг утратил последнюю связь с реальностью. Я облизываю губы, борясь с мандражом, и случайно касаюсь языком и его губ, отчего у обоих вырывается протяжный стон.
И мне конец.
Конец.
— Я бы посоветовал вам отложить размножение на потом. Все-таки у нас тюрьма по расписанию, — Исмаил врывается в гардеробную, как гребаное проклятие. Как чума. Как айсберг в том фильме про корабль.
Я резко отшатываюсь. Ноги ватные, руки судорожно ловят воздух, пытаясь удержать равновесие. Тело гудит от несостоявшейся разрядки, а предатель-разум шепчет: «Забудь об Исмаиле. Уговори Каэлиса остаться». К счастью, в темноте не видно, как пылает мое лицо.
— Скажи Самрэку, что мы идем, — голос его возбужденный и хриплый, и это сводит с ума. Идея спустить наши планы на дно выглядит слишком привлекательной.
— Простите, ребята, но нам действительно пора, — я понимаю, что к нам присоединился другой Верховный по тому, как в черной глубине появляется пара сиреневых сверкающих глаз.
Я беззвучно киваю, будто это кто-то может разглядеть, а потом ноги сами несут на выход. Спиной ощущаю, какой огненный шар энергии оставляю позади, и иду еще быстрее, надеясь, что на свежем воздухе станет легче. Нарушители расступаются передо мной, но Исмаил успевает пошутить, пока я пулей пролетаю мимо них.
Дыхание не выравнивается, пока я быстрым шагом иду к выходу. Шея горит, трясутся ноги, и в голове одна картинка сменяет другую, показывая, что могло произойти, если бы никто не зашел. Поэтому я даже не помню, как оказалась на улице.
Двор пуст. Я запрокидываю голову, отдавая лицо дождю, и начинаю отсчет. Раз, два... влага скатывается по скулам, дрожит на ресницах, холодит губы. С каждым отсчетом напряжение отступает, пожар внутри стихает, и на смену обжигающему стыду приходит мягкое, покалывающее тепло.
Мы стоим вчетвером в импровизированном кругу перед волнами, омывающими разбитый берег. Позади невысокие округлые холмы и маленькие домики, напоминающие отдельную малую деревню. Дождь стих, но тяжелое серое небо обещало, что это еще не конец.
Из Цитадели прибыли сопровождающие — они не выглядели пугающе и не были похожи на существ, подобных тем, что встретились мне в Царстве Атриме́рия. Один — широкоплечий мужчина в кожаных доспехах с привязью кинжалов на бедрах. Другая — женщина невысокого роста с рыжими волосами, в строгом коричневом костюме. При виде меня ее зеленые глаза вспыхнули недоверием, но она ничего не сказала — только записала что-то в блокнот.
На Каэлиса я старалась не смотреть. В такой ситуации хотелось сосредоточиться на поездке и на том, как пройдет ритуал снятия метки. Потому что если взгляну на мужчину — пропаду. Но чем сильнее старалась не думать о нем, тем сильнее возрастал соблазн прервать наш поход.
Не знаю, придерживался ли Каэлис той же тактики, но выглядел он собранным, полностью контролирующим ситуацию. Даже сейчас, когда, казалось бы, он обвиняемый и должен слушать, что говорят, — все происходило с точностью до наоборот. Приказы отдавал он, все слушали его, и даже без его одобрения никто не делал лишних движений.
Наверное, только благодаря ему и тому, что он был рядом, со мной обращались столь уважительно.
— Переброс в Цитадель Нуля будет быстрым, но, поскольку ты давно этого не делала, тебя может стошнить.
Мой желудок скрутило от этого прогноза еще раньше, чем все началось. Сопровождающие предложили сделать переброс через арку, нежели идти пешком несколько часов и пересекать море. Я подумала, что переброс выглядит более безопасным, потому что знала, на что способно море в Анав’а́ле, и то, что оно в себе таит, пугало больше.
Переброс занимал меньше минуты, и необходимо было только войти в черную дыру, а выйти уже перед воротами тюрьмы. Наводило страху лишь то, что все это время ты идешь в абсолютной тишине и беспросветной мгле.
— Тамб возьмет тебя за руку и проведет через арку, — говорит женщина, указывая на сопровождающего.
Тот смотрит на меня немигающим взглядом, а рука поглаживает рукоять клинка.
— А мы пойдем с Каэлисом сразу за вами.
Такой план мне совершенно не нравился.
— Исключено. Мораэль пойдет вместе со мной.
А это хороший план.
Женщина хлопает глазами и собирается что-то сказать, но Каэлис берет меня за руку, крепко ее сжимает и уводит за спину, как будто, если потребуется, пойдет на крайние меры.
— Начинайте, — его голос низкий и ровный.
— Как скажешь. Хорошо, — она быстро кивает и подает сигнал мужчине, чтобы тот занялся аркой. Потом поворачивается к нам, немного встревоженная, и добавляет: — Переброс начинаете вы.
Портал появляется через пару секунд, вырастая прямо из пустоты. Он черный и неровный. Темнота внутри него живая, вытекает за края, растекается и пытается затянуть в себя все живое.
Адреналин в моей крови повышается, и пульс разгоняется, как гоночная машина. Я сильнее сжимаю руку Каэлиса, и мы оба заходим внутрь.
Представьте, что ничего в этом мире не существует. Вы беспомощнее маленького ребенка или инвалида в кресле. Темнота вокруг плотная и липнет к коже. Одно я знаю точно — это то, что надо двигаться, но делать это чертовски трудно. После того как мы зашли в арку, мое тело стало весить тонну, и я шла не по ровной земле, а утопала в болоте. Если бы не рука Каэлиса, я бы просто приросла к месту и затерялась в темноте, как внутри запертой шкатулки. Лишь его теплая рука — напоминание о том, что что-то в этом мире существует, и я держусь за нее, как за высшую награду.
На выходе меня не тошнило, только в висках гудело, а уши заложило, как после долгого полета. Поэтому я поблагодарила Анав’а́ль, что легко отделалась. Верховный Архон осмотрел меня быстрее обычного — лишь убедился, что я не падаю в обморок. И мне показалось, что мыслями он совсем не здесь. Что-то его тревожило.
После нас сразу же вышли сопровождающие — для них это оказалось очередной прогулкой и рутиной. Возможно, за день они делают десятки перебросов.
— Все прошло гладко. Нас никто не преследовал, — говорит мужчина, когда они вдвоем подходят к нам. — Идемте к воротам. Стража уже заждалась.
— А кто должен был нас преследовать?
Я сразу же переключаюсь на Каэлиса в надежде, что он все разъяснит, но он смотрит куда-то вдаль, щурится, а потом просто ведет вперед. Мне начинает не нравится, что его трансформация в Верховного Архона Гаэрторна такая резкая и пугающая.
После переброса мы оказываемся посреди суровой и холодной местности. Вдоль долины тянулись темные горы — острые и высокие, вырезанные из камня. Небо висело низко, затянутое тяжелыми облаками, серыми, с синим отливом, как перед бурей.
Воздух казался неподвижным. Нет ни ветра, ни звуков — только редкий скрип в скалах, который явно указывал на движение самого камня. Между вершинами лежал плотный, низкий туман. Он затоплял ложбины и ущелья, скрывая все, что ниже колен.
Далеко впереди, между двумя грядами, виднелось что-то вроде прохода. Оттуда поднимался тонкий столб пара — слабый, но резкий на фоне мрачного горизонта.
Это место не выглядело мертвым, но и живым его назвать было трудно. Оно скорее ждало каждого обвиняемого, чтобы навсегда запереть в своих потаенных местах.
В проходе, как я и думала, был спрятан вход в тюрьму. Дверь была еле заметной и сливалась с темными горами, поэтому, если вы не знали дорогу, то вряд ли бы ее отыскали. Рыжеволосая прошла вперед и негромко постучала — дверь отворилась сама, открывая вид на огромное здание в виде кольца из камня.
Открыв рот от изумления, я все так же продолжала идти вперед, держась за Каэлиса. Тюрьма оказалась совсем не такой, какой я себе ее представляла. То, что она была настолько древней, — неудивительно. Но ее форма, гигантские размеры и полное отсутствие окон пугали. Это была ловушка, и само ее определение — паника. Когда оказываешься рядом с чем-то, что больше тебя в тысячи раз, становится не по себе от осознания того, насколько ты ничтожен и хрупок.
И когда мы подходим еще ближе — у меня отвисает челюсть. Около входа в тюрьму я вижу их. Тех, кто охраняет эту землю.
Существа были высокими — почти два с половиной метра ростом. Тела истощенные, но я уверена: по силе они могли бы соперничать с хищниками. Вытянутые, будто специально приспособленные для движения в тесных и темных пространствах. Кожа серо-бледная, сухая, местами потрескавшаяся. Казалась натянутой на кости, как старая пергаментная пленка.
Руки были слишком длинными по сравнению с телом — почти доставали до земли. Пальцы тонкие, неровные, с острыми искривленными когтями. Черепа немного вытянуты, несколько рядов мелких, острых зубов. Глазницы глубокие, сами глаза — узкие, черные, без зрачков.
И это что-то двигалось на нас.
Я сглатываю и стараюсь сохранять спокойствие — не хочу снова быть той, кто всего боится. Существа, должно быть, только пропустят нас внутрь, где проведут ритуал, и после этого отпустят.
— Они не причинят нам вреда, — успокаивает Каэлис, видимо, заметив мои попытки скрыть с лица любое проявление слабости.
— Я не боюсь.
Мой резкий тон режет тишину, но это последнее, что меня заботит. Длиннорукие подходят ближе и останавливаются. Я заставляю себя смотреть сквозь них, делая вид, что мое спокойствие непоколебимо. В ответ получаю лишь пристальное, почти осмысленное любопытство. В их взглядах нет жажды расправы, и это немного расслабляет.
— Вас должны были предупредить, что мы приведем двух обвиняемых. Это Верховный Архон Каэлис и его жена — Мораэль, с которой не сняли метку еще две тысячи лет назад.
И его жена — Мораэль. Почему это звучит так, как будто я его придаток?
Эскарин издает громкий гортанный звук — он раскатывается, как грозовой отклик по горам. Потом оно выпрямляется, становясь еще выше, и протягивает свою костлявую руку ко мне.
— Он проведет тебя внутрь, Мораэль. Ступай вместе с ним, — командует женщина. Разворачивается ко мне и сует в руку металлический ключ. Я быстро его рассматриваю и замечаю несколько рун. Одну из них я узнаю — Исмаил о ней рассказывал в Чикаго, когда превращал мой лофт в место для перехода.
— Она с ним никуда не пойдет, — снова спокойно отвечает за меня Каэлис.
Я игнорирую его слова. Высвобождаю руку, шагаю в сторону, но не успеваю пройти и метра, как он хватает за локоть и разворачивает к себе.
— Ты не обязана идти с ним одна. Мы можем пойти втроем.
Я убираю его руку вновь, и он смотрит туда, где только что были его пальцы. На лице читается замешательство с примесью тревоги, а я стою до конца, расправляю плечи, готовая бороться, если потребуется.
— Ты не можешь нянчиться со мной вечно. Ничего страшного не произойдет, если я пойду с ним.