Где кончается ад? - 1

Ребенок, оказавшись на руках родителя, разразился звонким плачем. Она указывала в мою сторону маленьким пальчиком, словно пыталась донести, где стоит причина ее немого ужаса. Амур загавкал, мужчина начал озираться по сторонам, но, конечно же, не почувствовал моего присутствия.

Зато я уловил силу Кайма в нем.

— Ты и впрямь идиот, — покачал я головой. — Раздариваешь тут годы жизни, меняешь судьбы. Ради нее, снова! Какой же ты мудак, Кайм.

Меня почти сбил с ног новый запах, стоило женщине влететь в комнату.

Ее протяжный визг бил по ушам, а вонь метки Зепара заставляла закашляться. Она томилась внутри, вертелась в поисках выхода. И в этом тоже виднелась сила Кайма.

Девчушка сузила глаза и неотрывно следила за мной, пока отец выносил ее из комнаты. И этот взгляд был как удар кинжалом из прошлого.

— Вот теперь я понимаю причину твоей дурости, друг, — прошептал я, леденея от осознания. — Она снова нашла тебя, твоя Агата.

Я стучал каблуками по дубовому паркету, и пока приближался к двери, судорожно обдумывал все варианты решения этой ситуации.

Я точно не знал, где окажусь. Выход из кабинета Лориэна в нижнем мире мог привести в любое место, будь то человеческий мир или отдаленный уголок нашего. С ним всегда так: доля таинственности сопровождала его образ.

Население нижнего мира в своем большинстве даже не знали его имени, обращались к нему лишь как к хозяину, и только некоторым, самым приближенным, таким как я или Кайм, допускалось произносить его имя. Достаточно лишь оценить обстановку и понять, стоит ли делать это в текущий момент.

Рассвет в музее Неаполя был тихим, солнце еще не поднялось над городом, но уже раскидывало свои лучи. Они пробивались сквозь высокие окна залов, растворялись в мраморе, будто высекали его из ночной тьмы.

Воздух, наполненный вековой пылью камня и сыростью, которую не смогло извести жаркое солнце и сухой воздух, трещал и звенел. Это был храм забвения и вечности, где время будто текло иначе. Это-то и привлекало Лориэна.

Мои шаги глухо отдавались под сводами пустого зала. Хозяин никак не показал, что слышит вошедшего, все так же продолжал всматриваться в скульптуру с взглядом ценителя, почти что с благоговением.

Где-то вдалеке скрипнула дверь, город просыпался, но сейчас в этом зале были лишь только мы, а перед нами женщина, сотворенная из мрамора. Она выглядела живой, казалось, что внутри толщи изящного камня бьется сердце, а грудная клетка вот-вот сделает долгожданный вдох.

Солнечные лучи потянулись к скульптуре, словно в попытках растопить камень и оживить прекрасную деву. Лориэн стоял неподвижно, будто и сам был сотворен из мрамора. Такие же безупречные черты лица, красивый профиль, вечный и будто покрытый льдом.

— Восходы здесь прекрасны, — холодный пар выскочил из его рта. — Рад, что ты пришел.

— Будто у меня был выбор, — бросил я, не подумав.

Лориэн насмешливо выгнул бровь и чуть повернулся ко мне, позволяя разглядеть рассветную рябь в его глазах.

— Что первое приходит на ум, когда смотришь на нее?

— Лориэн, меня не прельщает искусство людей.

Хозяин поморщился с презрением, словно мои слова вызвали настоящую обиду, которая сильно царапнула черное сердце. Будто я произнес то, что искреннее расстроило его.

— Тоска, тихая печаль. Мне кажется, — продолжил он, не отрывая взгляда от скульптуры, — Будто она вот-вот поднимет вуаль, посмотрит на нас и поведает о своей горечи. В ней столько чистоты и смиренного принятия. Жизнь хрупка, и она это осознает, принимает и скорбит. Что останется после нас, Велиар?

Его голос звучал с оттенком подлинной грусти, которую я никак не мог до конца понять.

— После нас в том мире? — уточнил я, имея в виду нижний.

— Везде, — махнул он рукой, охватывая все незримые миры, которые существовали за пределами музея в Неаполе.

Его тон был совсем мне не понятен. Я никак не мог разгадать сегодняшний образ.

В Лориэне всегда была некая двойственность. Две половины сплетались в одну, создавая нереальную смесь из изысканности, меланхолии и абсолютной власти.

— Я был свидетелем создания этого шедевра, — вернулся он к созерцанию скульптуры. — Он искал камень, выбирал из множества, пока не нашелся подходящий. Без сколов и трещин. Зубилом выбивал тело женщины и лицо. Ты знаешь, какая это кропотливая работа? Один неверный удар, и весь труд идет прахом. Поговаривали, что он применял алхимию, смог повелевать мрамором, сделал его податливым и пластичным. Люди того времени во всем видели магию. Но итог работы настолько поражал своим великолепием, что мастеру все прощалось. Даже связь с самим дьяволом.

— Так ты наблюдал или принимал непосредственное участие?

— Я сделал все, что мог, чтобы это творение увидели люди, — с ностальгией в голосе продолжал он. — Я знал идею и хотел помочь ей родиться на свет.

— Зачем мы здесь?

Хозяин молчал, сжимая кулаки в карманах безукоризненно сидящих дорогих брюк, он продолжал любоваться скульптурой, позволяя напряжению внутри меня возрастать.

— Ты просил о встрече, так говори.

— Зепар обнаружил ослабление метки.

— Он следит за отмеченными? — искренне удивился хозяин, не забывая о театральной составляющей.

— Бывает. Хотел насладиться своей работой да заметил неладное.

— Скажи мне, что может ослабить влияние демона на человека?

— Силы света, — процедил я.

— Верно, силы света, — в его глазах мелькнул странный блеск. Не гнева, а интереса. — Коих в демоне быть не должно. Неужто Кайм думал, что та выходка останется незамеченной?

Конечно, он так не думал! Я же удивился, что это произошло вновь. История циклична, как говорит всегда Лориэн. Но в этот раз она зацепилась за Кайма.

— Тебе известно, как я люблю вести статистику. Некое развлечение, а может, как говорят сейчас люди, излишняя тревожность. И даже если учесть, что Зепар принимает порой необдуманные решения, направо и налево разбрасывая метки, статистика его работы ведется всегда. Мной. А что до Кайма…

— Его придется казнить на потеху прочим? — озвучил я неизбежное.

— Казнить я всегда успею, — он пожал плечами с мнимым равнодушием. — Я же хочу посмотреть за дальнейшим развитием событий.

— Но Зепар…

— Слишком глуп, — оборвал меня хозяин. — И тщеславен. Первый, к кому он принесет свою догадку, если она родится в его разуме, буду я. Он — песчинка. Кайм… потенциальный крах или шедевр. Оба варианта достойны существования.

— В прошлый раз удалось вернуть его на истинный путь, — раздумывал я. — Он продержался достаточно долго.

— Кайм решил, что вправе вершить судьбы, поставил себя выше меня. Отторгнул свою суть, — ровным тоном с металлическими нотками говорил хозяин, понижая голос. — Спас жизнь человеку. Раз он допустил подобное, мне любопытно узнать, что он выкинет в следующий раз. Насколько низко он готов пасть, а быть может, вознестись. Твоя задача — присматривать за ним, не позволяя чрезмерно своевольничать. Пусть играет в спасителя, но не забывает, кому служит. Баланс, Велиар, его необходимо соблюдать. Это истина, нерушимое правило.

Уже выходя из зала музея, я услышал его вопрос, брошенный мне в спину, холодный и точный:

— Он знает, кто такая та девочка? Почувствовал в ней Агату?

Я пожал плечами, не оборачиваясь.

— Он вспомнит все о том воплощении, Велиар. Будь готов принять свою смерть, если Кайм не погибнет раньше тебя. В любом случае, старый Кайм умрет. А что родится из него, решат высшие законы, которые даже я просто соблюдаю.

В его последних словах, сказанных больше статуе, чем мне, слышалась тень чего-то непостижимого и древнего.

А что может быть древнее самого Лориэна?

Одно из воплощений Кайма. Петербург.

Воздух звенел от мороза, колючего и чистого. Золоченые шпили Адмиралтейства и Петропавловской крепости пронзали затянутое серостью небо. Я брел по Невскому проспекту, утопая в сугробах.

Наша связь окрепла. Дмитрий Волынский больше не мог сопротивляться мне, он оказался слишком слаб, слишком поглощен собой. Его умные, чуть усталые голубые глаза, полные принятия и подчинения, смотрели на меня из зеркала каждое утро.

Преданный Империи, человек системы, но не лишенный ума и сомнений. Идеальный кандидат для подселения.

Я работал с ним некоторое время, подчиняя себе. Дмитрий выпал из жизни, замкнулся в себе, — так говорили. Но на самом деле он становился другим. Мной.

Мне была известна каждая минута его прошлого. Каждый миг радости и горя. И его любви.

Я увидел ее издалека и терял самообладание с каждым ее шагом ко мне. Она была огнем, замурованным в ледяном городе. Волосы Агаты пышные и яркие, как осенний клен, пожар, среди заснеженного пейзажа, приковывали внимание. Они искрились медью и золотом даже в тусклом зимнем свете. Ее взгляд, ясный и смелый, с интересом скользил по Дмитрию, а проникал в меня. Дочь профессора, не из высшего света, но достаточно образована, она часами была готова спорить с ним о судьбе России, но мое появление явно внесло свою лепту — наши споры сделались ярче и живее.

Я знал, что она полюбила Дмитрия сильнее, узнав меня. И сам я впервые ощутил это чувство. Страстная, глубокая любовь демона, находящегося в чужом теле, и человека, живущего в настоящем. Я стал им, а он мной. Он уступил мне, позволил выйти вперед, но чувствовал вместе со мной, молчал и мечтал.

Я часами смотрел, как огонь в камине играет с ее волосами, как она смеется, закидывает голову и обнажает тонкую шею, или как сосредоточенно пишет, закусывая губы.

Агата была прекрасна. Она будила во мне все живое. Сбивала с нужного пути. Заставляла забыть, кто я такой.

Велиар был ошарашен увиденным. Он чувствовал, что происходит что-то непоправимое, но не мог вмешаться. Огласка стоила бы нам обоим жизни.

Все, что ему оставалось — молча наблюдать. Внимательно смотреть, как его друг и соратник пропадает под гнетом человеческих чувств. Сказанные им слова оставались неуслышанными, попытки вернуть меня на истинный путь — провальными. Я отгородился от него, видя лишь один смысл моего существования — Агату.

Ее любовь пахла чернилами и свежим хлебом, который пекли внизу моего дома. С ней я забывал о собственной жизни, о наказании за невыполнение миссии. Моим центром мира была она и чувства к ней.

Ветер с Финского залива приносил не только холод, но и предчувствие перемен.

— Господин статский советник, — секретарь Дмитрия просунул в дверь голову и тихо позвал меня. — Информатор передал сведения. Как вы и говорили, была попытка утечки планов по крепости.

— Ну, докладывай.

Секретарь наконец протиснулся в дверь и мелкими шажками добрался до стола.

— Агентами и правда было получено послание о планах графа, как вы и говорили. Арест произвели незамедлительно. Виновный доставлен, ожидаем вас.

Получи они эти планы, враждебная держава заимела бы прекрасный повод для скандала и давления на Империю. Это был бы чудовищный удар по престижу.

Враг знал, что неприступная крепость стала уязвима. И тогда ход истории качнулся.

В этот раз мы работали с другой стороны. Мы должны были предотвратить то, что планировалось иными силами или самими людьми.

Впервые я не хотел добираться до окончания своей миссии. Затягивал дело, как только мог. Я не мог уйти, не мог остаться без Агаты.

Но время неумолимо приближало меня к этому моменту.

Последние дни того воплощения стерлись, перемешались. Но важное было то, что я запомнил.

Смерть Агаты и ту боль, что испытал от этого знания.

Я вновь тону, и вновь рисует память спирали дней, которых не вернуть, и мочи нет себя от них избавить. Я продолжаю медленно тонуть...
В минуты слабости так хочется забыться, оставить боль и страхи позади. Моим мечтам теперь уже не сбыться, но ты во снах хотя бы приходи.

Нынешнее время

Сон, возвращающий меня в Петербург, повторился вновь. Воспоминания разрывали изнутри, ползли по телу, сворачивались вокруг шеи.

В ушах до сих пор звучит мой крик. Голос безумца, потерявшего все.

Туманное утро, хруст снега под ногами, запах пороха и железа в воздухе — я помню те мгновения и ужас, что вертелся внутри.

Тогда весь мир ополчился против меня. Карета утопала в снегу, лошади визжали, словно увидели демона во плоти, и к Сенатской площади я бежал своими ногами.

Они стреляли не в сердце, а в живот, чтобы ее мучения длились дольше, а может, ждали моего участия.

Восемь солдат первыми выстрелами сбили ее с ног, вторыми — разбили ключицу.

Последний выстрел был произведен на моих глазах, я видел дым от него, золото волос на снегу.

— Ваше превосходительство, вы как раз успели, — с насмешкой бросил мне офицер.

Я пролетел мимо него. Спешил к ней, но опоздал.

Стоило ей замереть, как затих и мой крик. Не было ни слезинки. Сплошная пустота. Я проклят, обречен. Вся моя жизнь обернулась кровавой бездной.

Мутные глаза смотрели в никуда, рыжие волосы запутались в алых цветах, что нарисовала ее кровь на снегу.

Я не знал причину, не помнил, как мы выбрались оттуда, и что стало с Волынским.

Мы сделали свое дело, получили похвалу от хозяина и множество почестей. Но я потерял ее. И себя заодно.

Виола так похожа на Агату. Я так боюсь потерять и ее. Что-то в глубине моей истлевшей души молило о том, что я должен защитить этого ребенка. Однажды я не смог спасти Агату, и теперь обязан искупить свою вину с Виолой.

Какой мой шаг подвел Агату, что за слово привело к погибели.

Велиар избегал этой темы, резко обрывал вопросы. И со временем я бросил попытки разобраться в прошлом. Думал, что смогу забыть, а на деле воспоминания травили меня изнутри, сводили с ума, медленно уничтожая. Благодаря бессмертию, это могло продолжаться довольно долго,

Чувства демона к человеку считались невозможными. Это противоестественно, невообразимо, запретно.

И это нельзя обсудить за стаканом пива в местном баре.

За этим должна была следовать казнь. И я снова стал приближать себя к ней.

Глава 7

Перед ним на столе лежала стопка книг: толстые, в кожаных обложках, тонкие, со склеенными между собой страницами, словно их читали на протяжении столетий, и стоит дотронуться до бумаги, как она растворится в пыль.

Но только не здесь, не в руках того, кто считает ту самую пыль злейшим врагом.

Лориэн аккуратно, почти невесомо смахнул невидимые соринки с верхней книги — «История времени и пространства.»

Движение вышло нежным, словно эта книга вызывала в нем теплые чувства.

Я присмотрелся к корешку другой, что лежала боком, и увидел знакомый старый шрифт, но потертые буквы не позволяли прочитать название. Ниже покоилась энциклопедия о мертвых языках, труды философов и, что самое странное, современный детектив.

— Открываю для себя новое, — усмехнулся он, проследив за моим взглядом. Его бездонные глаза светились любопытством, будто передо мной был ученый на грани прорыва. — Пожалуй, ты удивишься не меньше меня, когда узнаешь, что автором этой развлекательной книженции, — говорил он с легкой насмешкой и снисхождением, — является один из нас.

— Я еще не слышал о демонах-писателях! — ответил я, стараясь держаться естественно, но мысленно то и дело улетал к воспоминаниям о метке и о звереныше.

— О, ну что ты! Их полно! — Лориэн оживился, изящно жестикулируя рукой. — Просто большинство из них пишут руками человека, меняя их историю, подменяя понятия. Порой, они это называют Окном Овертона. Мы всего лишь сдвигаем планку морали, открываем историю заново, столетиями вкладываем удобные для нас знания. И это работает! Во всех сферах, — он говорил увлеченно, словно делился грандиозным открытием, поправлял стопку книг с мечтательным видом. — Эта книга отличается тем, что написана она в этом мире и для этого мира. Возьми, ты удивишься!

— Быть может, после возвращения, — уклончиво ответил я, едва взглянув на книгу.

— Как знаешь, — пожал он плечами, и легкая тень разочарования скользнула по его лицу. Указав мне на кресло напротив, он плавно устроился в своем. — Все меняется. И не только в мире людей, но и в нашем. Раньше я много времени проводил там, любуясь живописью и скульптурой, глубже погружался в их мир. Люди думают, что дьявол бродит по их улицам в поисках слабой души, крадет их жизни и тела, — его тихий смех был похож на шелест страниц. — Они бы ни за что не поверили, что тот, кого они так называют, оттоптал все ноги, бродя по музеям и посещая библиотеки.

— Это уж точно, — пробормотал я, отводя взгляд к открывшемуся из окна виду.

Сумрак клубился на улицах Эребии, нависали свинцовые тучи, мир становился еще мрачнее. Что-то в его настроении было не так, но нечитаемое выражение лица не позволяло разгадать эту загадку.

— В последнее время я делаю это реже. Как давно ты был на площади Вечного Шепота?

— И не вспомню.

— Обязательно наведайся, там есть на что посмотреть. Наши собратья отличаются от тех, кто жил здесь тысячи лет назад. В нашем мире никто не нуждался в красоте. Вернее, они видели ее в ином. Безусловно, красота есть в смерти. Ее много, и она так маняще притягательна. В виде разлагающегося трупа, расколотого черепа, в отточенной работе яда. Но эту самую смерть можно облачить во что-то прекрасное, будь то картина или скульптура, — он сделал паузу, и его пальцы замерли над столом. — Мастера являют миру жизнь, рисуя ее на своих полотнах, а последний мазок становится бессмертием. В них словно застывает время. Нет ни того пейзажа, нет и самого художника. А жизнь, которую он вложил в свое творение, все еще существует. Это бесподобно!

Я кивал, как болванчик, не сводя с него глаз. Что-то удивило меня в облике хозяина. Было в нем что-то такое, чего я раньше не замечал. Некая легкость, живость. Дьявол светился изнутри, ликуя от одному ему известной причины.

Я молчал и не сводил с него глаз, стараясь скрыть нарастающее напряжение. Его легкость становилась опаснее, лихорадочный блеск в глазах говорил о тайне, которая неожиданно стала ему известна. Может ли он ею поделиться? Особенно со мной.

— Жители нижнего мира стали нуждаться в творчестве. Они осуществляют это по-разному, порой их замысел сложно понять. Но сам факт! Понимаешь?

Он пристально смотрел на меня, словно ожидал откровения, а я снова кивал. Молчал и лупил подбородком по груди.

Я начинал уставать от бесконечного напряжения и от Лориэна с его заумными речами.

— Они создавали всегда, но лишь по нужде. Любое творение должно было влиять на человечество, но теперь они делают что-то для самих себя. Я думал, что это изменит нас, приведет к вырождению. Но, как оказалось, это способствует развитию. Наше общество меняется. Ориентиры остаются прежними, но курс сместился.

Лориэн откинулся в кресле и удовлетворенно сложил руки на груди.

— Согласен, — наконец подал голос я, зная, что мое молчание излишне затянулось. — Все меняется.

— Именно, — тихо, почти невесомо произнес он. — Кайм, — обратился он ко мне, и привычная легкость исчезла, ее заменила мрачная сердитость. — Я готов к изменениям, но не ко всем. Меня радует, что жизнь в нижнем мире становится лучше. Но есть вещи, которые должны оставаться такими, какими были сотни веков тому назад. Как столпы мироздания.

Тонкий, едва уловимый намек. Он знает? И ничего не делает с этим знанием? Удивительно.

Ледяная волна страха кубарем прокатилась по спине, но ни один мускул на лице не дрогнул, выдержав его взгляд.

— Мы с тобой знакомы множество веков, — Лориэн снова смягчился и с изяществом аристократа положил ногу на ногу. — Ты, как никто другой, понимал, ценил и принимал мои решения. Завтрашнее воплощение дает нам достаточно возможностей для уничтожения человека. Вы начнете методично подводить к нужной точке всю ту милую семью, от сына к отцу. Неприступная крепость падет, вам нужно лишь пошатнуть фундамент. Наладите сеть торговли людьми, раскачаете их моральные принципы. Это потрясающе, не находишь?

— Согласен, — едва слышно, сквозь зубы ответил я, подмечая, с каким интересом он изучает мое лицо.

— Однако, ты немногословен сегодня. Знаешь, почему я выбрал Велиара? — внезапно вскинул голову он. — Из-за твоего табу на детей. А в той семье они есть. Это моя милость, Кайм. Единственная. И помни, я не привык жалеть о содеянном. Мне было бы выгоднее поставить у руля тебя. Всегда любил смотреть, как ты творишь историю. Велиар слишком порывистый. У тебя же каждое действие как театральный акт!

В кабинете возникла густая, как смола, тишина. Он не просто знает. Он использует это ради своей выгоды.

— Сыграем? — Лориэн внезапно улыбнулся, а в руках у него образовалась колода карт.

— Разве у меня есть на это время? — я вскинул бровь, пытаясь вернуть хоть каплю уверенности.

— Этого добра у нас предостаточно, — весело отозвался он.

В его руках была знакомая и довольно старая колода. Карты были тонкими, с потертыми позолоченными краями, а темно-синие рубашки украшены замысловатым серебряным узором.

— Сербия, XVIII век, – угадал я, вспоминая его старую страсть к коллекционированию. – Музей в Белграде?

— Браво, Кайм! – Лориэн рассмеялся, явно довольный моей догадкой. – Память не подводит.

Как и всегда, оригинал был в его коллекции, а людям он оставил едва отличимую копию.

Он ловко, одним движением, снял шелковую ленту, стягивающую колоду. Карты рассыпались веером в его руках – плавно, бесшумно, как в руках фокусника.

— В "дурака"? Или что-то поазартнее?

— "Дурак" подойдет, — отозвался я, следя за его пальцами. В этой игре была своя иерархия, свои козыри. Как и здесь.

— Прекрасно, — Лориэн начал тасовать карты с гипнотической быстротой, его длинные пальцы двигались с хирургической точностью. — Начнем?

Он не ждал ответа, уже сбрасывая карты на стол между нами. Его взгляд, полный того странного, неистребимого интереса, скользнул по моему лицу, выискивая трещины в броне.

— Твой ход, старый друг, — он положил передо мной первую карту рубашкой вниз. — Игра началась.

Я потратил почти все оставшееся до воплощения время на игру с Лориэном. И, выйдя на улицу, с жадностью вдохнул воздух. Я словно вынырнул из засасывающей трясины, освободился от оков. Водолазка будто стала мала, ткань прилипла к холодной спине. На меня накатила смертельная усталость от анализа его поведения, до взвешивания каждого сказанного слова.

Он знает о ней. Но отчего-то медлит. Как паук наблюдает за мухой, которая угодила в его паутину.

Я добрался до «Хвоста змеи» как раз под его закрытие. Стиг выносил мешки с мусором, а Имайна остервенело драила полы в зале, махая всеми четырьмя руками сразу.

— Кайм! Снова ты! — обрадовался Стиг. — Не ожидал, что ты заявишься, да еще и так поздно!

— Что-то стряслось? — вторила ему Имайна.

— Дело есть, — оглядываясь по сторонам, говорил я. — Которое могу доверить лишь вам двоим. Да и помочь в нем только вам под силу.

Имайна провернула ключ в замке, опустила жалюзи и слегка приглушила свет.

Мы уселись за круглый стол в глубине зала, я предусмотрительно отказался от предложенного виски, постукивая монетой из человеческого мира по столу. Каждый удар раздавался эхом в пустом зале и оставлял небольшие отметины на древесине. Стиг и Имайна синхронно моргали, не сводя с меня глаз.

После разговора с хозяином осталось гадкое послевкусие, чувство неизбежного наказания так и повисло надо мной, заставляя согнуться и сжаться в ожидании четвертования. Татуировка на руке то и дело вспыхивала, врезалась в кожу и стягивала предплечье, реагируя на мою нервозность.

— Чего молчишь-то? Говори, раз начал, — нетерпеливо шлепнул ладонью об стол Стиг. Его татуировка, выглядывающая из-за воротника футболки, засветилась и погасла, выдавая его волнение.