Дети Истины

Глава 5. Гипнопомпия

Никита Алексеевич очнулся в столовой. Это была самая обыкновенная столовая, за соседним столиком кушали плов дорожные рабочие в грязной оранжево-синей спецодежде. На улице рядом с кабинетом психотерапевта меняли тротуарную плитку, и работяги, в основном ребята из средней Азии, часто заходили сюда покушать — благо цены были для центра Москвы очень умеренные, и подавали плов. Плов был вкусный.

Сквалыжник, как выяснилось, тоже был занят тем, что ел плов. Он так и очнулся сидящим за пластиковым столиком в углу помещения с ложкой плова в левой руке. Сквалыжник с недоверием посмотрел на руку с ложкой, так как всю жизнь он был правшой, и не был уверен, донесёт ли неприученной левой рукой гружёную с горкой ложку до рта. Впрочем, донёс без приключений. А ещё в стаканчик из-под кофе у Никиты Алексеевича был налит чёрный чай, и это было хорошо. Чай был горячий и с кусочком лимона. Психотерапевт отпил немного и отметил, что чай сладкий и вкусный.

Задаваться вопросами не хотелось, хотелось просто сидеть, есть плов и запивать чёрным сладким чаем. Но один вопрос, кажется, игнорировать было невозможно: был этот вопрос неудобным, он как бы зудел, не давал получать удовольствие от трапезы. Сквалыжник понятия не имел, как он сюда попал. Кажется, ещё миг назад он был в своём кабинете и принимал пациентку по имени Истина, а сейчас сидит в столовой и ест плов левой рукой.

«Так, может быть, я на самом деле левша?» — подумал Никита Алексеевич и представил, как будет с двух рук (правая-то уже натренирована) играть в настольный теннис и выигрывать. «Стоп», — психотерапевт усилием воли вернул себя к главному вопросу: «Как я сюда попал?» Ответа не последовало, последовали только новые вопросы: «Сколько прошло времени с момента моей отключки?», «Если я здесь, то где тогда Истина?»

«А не приснилось ли мне всё это?» — подумал психотерапевт. Утвердительный ответ объяснил бы весь произошедший кавардак. Допустим, Никита Алексеевич уснул в кабинете между сессиями: был у него час или два перерыва, прилёг на диван и уснул, а может, и прямо в кресле задремал — с кем ни бывает, обычное дело. Психотерапия — тяжёлый труд, нельзя недооценивать. Может, у него температура во сне поднялась и привиделось всякое, а в столовую Сквалыжник пришёл в состоянии гипнопомпии. Такие состояния случаются при пробуждении и похожи на галлюцинации. Человек как бы ещё спит, но уже не спит, сон плотно спутан с реальностью, и отличить одно от другого такой горе-сновидец не способен. Сквалыжник про такие состояния читал и, кажется, уже переживал когда-то давно.

«Диковинный сон и гипнопомпия — это самое простое объяснение. Значит, и самое верное — минимум допущений, принцип бритвы Оккама. А значит, не было ни удивительной, красивой и пугающей девушки Истины, ни её дочери Пользы, принесённой в жертву таинственному богу Аматхи по воле отца Истины — тетрарха чего-то там и что-то там ещё звучало про Орбит или Орбис и Третью Сферу. Чертовски страшная жуть была с её глазами, но всё же, кажется, мне жаль, что Истины никогда не было», — так размышлял Никита Алексеевич, задумчиво жуя остывающий плов.

Внезапно Сквалыжник осознал ещё одну неудобную странность — вся его одежда была влажной. С Никиты Алексеевича определённо ничего не стекало, но всё: и костюм, и рубашка, и носки — были тяжёлыми, будто разбухшими от влаги. «Неужели я успел ещё и под дождём побывать или ну тогда совсем странно — купался в водоёме!? Что тут рядом? Только Патриаршие пруды. Что за чёрт» Сквалыжник метнулся проверить, не промок ли телефон. Мобильник у Никиты Алексеевича был новый, с качественной гидроизоляцией, но психотерапевт очень хорошо помнил времена, когда мобильные телефоны были крайне уязвимы к водной стихии. Мобильник оказался в порядке. Никита Алексеевич выдохнул: без телефона как без рук. Взгляд Сквалыжника задержался на экране телефона. Было полтретьего дня, то есть прошло два часа с момента его встречи с пациенткой Истиной, если, конечно, эта встреча вообще была. За это время он теоретически мог легко дойти до Патриарших искупаться и вернуться обратно. Но что-то насторожило психотерапевта, что-то, от чего дрожь и липкий холод волной поползли по телу. «Не может быть», — Сквалыжник медленно положил телефон на стол экраном вниз.

— Какое сегодня число? — судорожно спросил Никита Алексеевич у работяги за соседним столом.

— Пятница, двадцать пятое, — широко улыбнулся в ответ молодой смуглый парень.

Сквалыжник отвернулся и уставился на стол перед собой. Пластиковая поверхность стола была серой и не очень чистой. Последний день, который психотерапевт помнил, в который он встретился с Истиной, был понедельник, двадцатое октября.

Сквалыжник где-то потерял 4 дня.

Глава 6. Никита падает

Никита с детства видел повторяющийся странный сон. Мальчик оказывался в пятиэтажной сталинке, похожей на ту, в которой он прожил всю жизнь. Была это не нарядная, гордая сталинка, которую можно встретить в центре Москвы, а так называемая «ранняя» сталинка, одна из возведенных в 1930-х на окраине города для рабочих завода «Серп и Молот», и, кажется, с тех пор не видевшая капитального ремонта. Как в реальности, так и во сне в Никитиной сталинке были широкие лестницы с большими пролетами и разбитыми ступеньками, подъезд (номер два) с облупившейся светло-коричневой краской и древний грохочущий лифт.

Однако в отличие от реального жилища Сквалыжника на первой линии шоссе Энтузиастов, в подвале сталинки из сна находился вход в подземное озеро.

Это озеро, глубокое и темное, манило Никиту. Оно было наполнено тайной и невероятной живой тишиной. Казалось, что, погрузившись в озеро полностью с головой, Никита сможет услышать ритм биения сердца планеты. Попасть в это озеро у Никиты никак не получалось. Лестница, ведущая вниз, была разрушена. Не хватало целых пролетов. Сквалыжник пытался лезть, цепляясь за сохранившиеся железные перила, за какие-то выступы в стенах, за обломки ступенек, и раз за разом срывался вниз, при этом никогда не достигая дна. Вместо того чтобы упасть и, возможно, разбиться, мальчик оказывался вновь наверху, на уровне пятого этажа, где и располагалась в реальности его квартира. Словно в компьютерной игре, проиграв, возвращался снова в начало уровня, на точку сохранения.

Никита всегда мечтал научиться летать — возможно, тогда бы он смог стать свободным, добраться до цели, но летать он не мог, даже во сне. Иногда Никита специально прыгал, нырял в пропасть разрушенного лестничного пролета, надеясь хотя бы на миг увидеть подземное озеро, подсмотреть скрытую в нем тайну. Когда же магия сна снова возвращала его наверх, Никита предпринимал новую отчаянную, обреченную попытку. Мальчик чувствовал, что в этом озере есть что-то важное, что-то потерянное, что-то связанное именно с ним.

В октябре 1999 года, через месяц после случая с гопниками и ножом, очнувшись от боли среди ночи, Сквалыжник с ужасом обнаружил, что находится он не в своей постели и даже не у себя дома. Никита лежал на лестничной площадке первого этажа у закрытой двери в подвал, среди окурков и битого стекла. Он совершенно не помнил, как там оказался. Сильно болело все тело, особенно правая сторона. На правом боку, плече, бедре из глубоких ран торчали осколки стекла. Никите было очень тяжело дышать, невероятно болела и кружилась голова.

До того как потерять сознание, мальчик подумал, что он не просто оказался на лестничной площадке у двери в подвал, он туда… упал.

Глава 7. Вердикт профессора Перепеля

У каждого психолога есть свой психолог. И раз уж так вышло, что Никита Алексеевич очнулся от внезапно приключившегося с ним забытья именно в пятницу 25 октября, то грех было бы не воспользоваться случаем, ведь именно в этот день Сквалыжник был записан на приём к своему психотерапевту — уважаемому профессору Михаилу Исааковичу Перепелю.

Принимал Профессор в особняке на Остоженке. От «Маяковской» до Остоженки идти было минут пятьдесят уверенным шагом. Никита Алексеевич вышел из столовой и пошёл. Шёл он быстро. Ему в какой-то момент показалось, что даже слишком быстро. Однако почему-то не было этого смазанного ощущения реальности, обычно возникавшего, когда Сквалыжник торопился и весь находился в своих мыслях, когда внешний мир становился как бы фоном, чем-то менее настоящим, чем мир внутренний.

Сейчас же, наоборот, мир вокруг ощущался Сквалыжником невероятно настоящим. Он будто бы видел каждый листик и травинку, лицо каждого встреченного им человека, каждую колонну, карниз и балюстраду.

Тревогу насчёт Истины и потерянных четырёх дней Никита Алексеевич ощущал монетой, лежащей в кармане. Можно вынуть её из кармана, положить на большой палец руки и начать подбрасывать. Монета будет взлетать, крутиться в воздухе, блестеть и падать. Вариантов исхода всего три, но в тот краткий миг в воздухе монета будет находиться в суперпозиции, где все варианты возможны, а значит, нет потери, ничего не упущено. Сквалыжнику потребуется подбрасывать монету снова, снова и снова. Но сейчас, проходя по Новинскому бульвару, Никита Алексеевич ощущал над этой монетой некоторую власть. Именно он был властен достать её, даже если и не был уверен, что сможет затем вернуть предмет на место.

Кабинет профессора Перепеля находился в особняке, построенном в самом конце XIX века для промышленника и общественного деятеля Лямина. Здание отличалось сложной композицией с фасадом, облицованным тёплым песчаником, плавными, текучими линиями окон и дверных проёмов. Над входом располагались изысканный витраж с изображением ирисов и фирменный знак архитектора здания — скульптура львиной головы. Было в этом особняке что-то неправильное, асимметричное, будто бы разные его части имели разную форму и высоту.

Здание это было, разумеется, похоже на самого профессора Перепеля. Грузные линии тела Михаила Исааковича были объёмны и плавны, живописны были его кустистые брови и взлохмаченная грива седых волос. Лицо же было неправильно и асимметрично, неся в себе последствия одностороннего инсульта. Тёплая улыбка с хитрицой временами озаряла левую часть лица профессора, и тогда левая часть входила в диссонанс с частью правой — страшной, омертвелой. Бывало, что, наблюдая за собеседником, тщательно избегающим смотреть ему в лицо, Перепель грустно цитировал, несколько искажая оригинал, отца семейства из книги «Мэри Поппинс»: «Глядя на меня, люди могут подумать, что я очень односторонний человек». Однако, говоря это, Михаил Исаакович, конечно, кокетничал, так как был он человеком исключительно разносторонним и прекрасно это знал.

Просторный, при этом уютный и несколько старомодный кабинет Профессора находился на втором этаже и мог похвастаться чудом сохранившимся с дореволюционных времён камином и балконом, выходившим в сад. Перепель как обычно расположился во вместительном коричневом кожаном кресле, обращённом в сторону окна и балконной двери. Никита Алексеевич занял привычное место в кресле напротив.

Сквалыжник молчал, думал, с чего бы начать. Ему очень хотелось рассказать Профессору обо всём, что с ним произошло, но одновременно он сильно стыдился и опасался того, что подумает о нём Профессор. Мог ли Перепель признать Никиту Алексеевича некомпетентным как психотерапевта, более того — неуравновешенным как личность, негодным чтобы быть его, Профессора, пациентом и учеником?

Михаил Исаакович тоже молчал и думал о чём-то неизвестном, затем кашлянул, потёр подбородок. Никите Алексеевичу тотчас тоже захотелось кашлянуть, но он удержался, чтобы не давать Профессору лишний повод думать, что Никита Алексеевич за ним повторяет.

Наконец Сквалыжник решился. Он потёр через пиджак старый шрам на правом плече и начал:

— Михаил Исаакович, всё началось с того, что ко мне на приём пришла новая пациентка и со мной что-то особое, странное происходило произошло. В общем, мне очень нужна ваша помощь, чтобы разобраться!

Перепель кивнул головой, и Никита Алексеевич продолжил:

— Пациентка, на вид не старше двадцати лет, пришла в состоянии острого горя, связанного, вероятно, с утратой ребенка. Сказала, что простилась с дочерью сорок лет назад и с тех пор чего-то ждёт. Будто бы вот-вот должно было что-то произойти, кажется, должен был завершиться какой-то ритуал, и ей уже не терпелось. Разумеется, пациентка бредила. При этом, вам, наверное, будет интересно, её бред отличается сложной мифологией. В частности, из её рассказа выходило, что она — дочь тетрарха Орбиса. Тетрархами в Римской империи называли наместников четырёх огромных римских провинций Она этого, впрочем, сама не говорила, это я уже сам потом посмотрел

Никита Алексеевич, пока сидел в приёмной Перепеля и ожидал начала сессии, решил подготовиться, подтянуть, так сказать, «матбазу», чтобы не ударить при Профессоре в грязь лицом. Сквалыжник знал, как трепетно относится Перепель к мифологии бреда пациентов, каким важным считает анализ бредовых конструкций для понимания структуры личности пациента, особенностей его психологических травм и защит. Никита Алексеевич очень хотелось показать, что он всё это тоже понимает, знает и умеет.

— Ну вот, — продолжал Сквалыжник, — получается, что пациентка, вероятно, считает себя кем-то типа княгини или принцессы: у дочери тетрарха нет официального титула. В целом вполне характерная для психотических пациентов фантазия о собственной грандиозности, величии предков, могуществе своей семьи или клана. Мне также удалось выяснить, что такое Орбис. Это древнее латинское слово, переводится как «круг» или «сфера». В эпоху расцвета Рима это слово, точнее устойчивое выражение «Orbis terrarum», то есть «круг земель», стало синонимом Римской империи. Я в результате предположил, что для пациентки Орбис — это Атлантида

— Атлантида? — Профессор казался очень удивлённым, высоко поднял свои седые брови.

— Да, я так подумал Но сейчас, когда вы спросили, я уже не уверен Я сейчас объясню По легендам, атланты были долгожителями, могли жить более тысячи лет. А пациентка, когда говорила о своей дочери, сказала, что та умерла ну если точнее «совершила переход» в возрасте четырёхсот лет. И я подумал, что К тому же столица острова Атлантида по легенде была идеально круглой формы, то есть как бы связь с кругом — «Орбисом». Вот я и подумал, что пациентка считает себя принцессой Атлантиды

Никита Алексеевич, уже и так красный, пока объяснял, продолжал краснеть ещё сильнее. Он прямо сейчас, в моменте, осознал, каким глупым, необоснованным было его предположение относительно Атлантиды. Ведь секунду назад он сам же указал и даже обосновал, что мифология бреда пациентки прочно связана именно с Римской империей. Ну причём же здесь могла быть Атлантида — философский миф, придуманный древнегреческим Платоном!? Миф, не имеющий ровно никакой связи с Римской империей и тетрархами. Да и столицу Атлантиды Платон называл Метрополией, а вовсе не Орбисом! Это всё оттого, что он, Сквалыжник, плохо подготовился! Теперь мысли путаются, он позорится, порет какую-то чушь.

Перепель немного помолчал, внимательно наблюдая за реакцией Никиты Алексеевича, и затем очень мягко сказал:

— Никита, я вижу, что у вас уже есть свои неплохие версии. Однако могу предложить вам для рассмотрения ещё одну.

Никита Алексеевич, уже давно смотревший исключительно себе под ноги, теперь вновь поднял глаза, с благодарностью и уважением взглянул на старого Профессора.

— Библия, — сказал Профессор и после небольшой паузы, будто убедившись, что уже одно это слово произвело на Сквалыжника достаточный эффект, продолжил:

— Во-первых, в Библии упоминаются тетрархи. Такой титул носили сыновья Ирода Великого — главного злодея из Нового Завета. Во-вторых, долгожители упоминаются, конечно, не только в легенде про Атлантиду. Наиболее известны библейские долгожители. Например, Адаму и Ною на момент их смерти было более девятисот лет. В-третьих, цифра четыреста, обозначенная вашей пациенткой как возраст её дочери на момент смерти-перехода, также имеет отражение как в Ветхом, так и в Новом Заветах. Четыреста лет изгнания — это библейское пророчество о странствиях и порабощении древних евреев на территории Египта, где они очень быстро из вольных поселенцев были переведены в статус государственных рабов, а затем при том самом царе Ироде и вовсе подверглись геноциду — младенцев-мальчиков по приказу царя топили в Ниле. Четыреста лет изгнания закончились Исходом евреев из Египта. Помните, там по легенде ещё воды Красного моря расступились и пропустили... хм-хм-хм... беглецов... хм-хм.

Профессор на полуслове закашлялся. Возможно, так долго говорить для обычно молчаливого Михаила Исааковича было тяжело и непривычно. Наконец откашлявшись, Перепель продолжил:

— Это что у нас был за пункт? Да, это был пункт третий. Далее, то есть в-четвёртых, — ваша пациентка ждёт окончания какого-то процесса уже сорок лет. Именно столько потребовалось израильскому народу после Исхода странствовать по Синайской пустыне, пока не умерли последние из евреев, рождённых в рабстве. Только тогда внутренне освободившиеся сыны Израиля смогли войти в Ханаан — Обетованную землю.

Никита Алексеевич в очередной раз был поражён эрудицией Михаила Исааковича и более того — способностью Профессора анализировать и связывать между собой разные вещи. Сквалыжник также подумал, что ему самому недавно исполнилось те самые сорок лет, и грустно усмехнулся. Значило ли это, что приходит конец и его одиноким странствиям по пустыне бытия? Было бы очень хорошо.

Кажется, версия Перепеля очень хорошо ложилась на бред пациентки, объясняла даже те его элементы, о которых Никита Алексеевич пока ещё Профессору и не сообщал.

— Михаил Исаакович, кажется, вы абсолютно правы Моя версия с Атлантидой не выглядит сколько-нибудь состоятельной, а ваша теория, наоборот, всё объясняет. Например, пациентка упоминала, что её отец-тетрарх на что-то такое страшное обрёк её дочь, и значит, свою собственную внучку, Пользу. Вот тебе, пожалуйста, и Ирод Великий, обрекающий детей на смерть! И ещё пациентка говорила про ритуал Аматхи: они с дочерью вместе погрузились на дно фьорда, как она сказала, «чтобы обрести тишину». Получается, у пациентки — ледяной фьорд Скорсби-Сунд, у древних евреев — расступившееся перед ними Красное море! Всё сходится! Господи, ведь само её имя, точнее, конечно, псевдоним — «Истина» — ну разве это не прямая отсылка на Библию с её божественными откровениями? То есть что получается травма заставила пациентку отвергнуть реальность и погрузиться в библейские сюжеты, особенно связанные со странствиями и страданиями древних израильтян? Хотя, может, она сама еврейка, и тогда это всё обретает определённый смысл

— Как вы сказали, её зовут? — перебил его Перепель.

— Истина. Ну так она сама назвалась, а уж реального имени её я не знаю.

Услышав ответ, старый Профессор будто на миг изменился в лице, хотя, может быть, Никите Алексеевичу это просто показалось.

— А чем закончилась ваша с ней встреча, Никита? — снова спросил Профессор, будто не желая больше слушать рассуждения Никиты Алексеевича о мифологии бреда.

— Михаил Исаакович, это невероятно странная история, — несмотря на то, что его перебили, Сквалыжник тем не менее был рад наконец рассказать Профессору обо всём, что с ним произошло: как странно он чувствовал себя наедине с Истиной в своём кабинете, про её удивительный светящийся плащ-обёртку и сладко-металлический запах, как она внезапно оказалась прямо перед его лицом, и про её нечеловеческие страшные глаза, наконец — как он очнулся в столовой в полностью влажной одежде только спустя четыре дня после встречи с ней и не помнит, что всё это время с ним было.

Перепель выслушал, не перебивая, а затем вдруг поднялся, открыл дверь на балкон и вышел. Он стоял так, опершись на кованую ограду, и смотрел на сад, полный жёлтыми, зелёными и бордовыми листьями клёнов. Никита Алексеевич с недоумением наблюдал массивную спину профессора. Такое поведение обычно очень спокойного, скупого на движения Михаила Исааковича, которого Сквалыжник посещал уже многие годы, было необычно и даже невообразимо.

Через четыре минуты Профессор вернулся с балкона и тяжело опустился обратно на своё место. Вид у него был грустный и сосредоточенный, будто что-то не давало ему покоя. Михаил Исаакович смотрел чуть в сторону от Никиты Алексеевича на старый неработавший сейчас камин.

— Скорсби-Сунд — это, кажется, фьорд в Гренландии? — после затянувшейся паузы как-то безрадостно спросил Профессор.

Никита Алексеевич, пока ждал в приёмной у Перепеля, и про это тоже успел посмотреть, потому знал и ответил:

— Да, это так.

Профессор вновь замолчал, сидел почти неподвижный, всё ещё не сводя глаз с камина. Только лежащие на его внушительном животе кисти рук, большие, белые, напряжённо сомкнутые в замок, мелко дрожали. Наконец он продолжил:

— Ритуал Аматхи, требующий погружения в глубокий, скрытый от всех водоём, туда, где нет шума — снова пауза. — Вам это ничего не напоминает?

Никита Алексеевич смотрел на Перепеля во все глаза. «О чём он говорит!?» Мысли испуганно метались в голове Сквалыжника, будто искали спасения, милосердия, какой-нибудь выход.

— Подземное озеро из ваших снов, — голос Профессора сейчас звучал особенно мощно и звучно. — В детстве вы хотели добраться и погрузиться в него, чтобы не слышать пугающий рёв грузовиков, чтобы обрести тишину, спасение от одиночества и тревог. Никита, глубокое подземное озеро из ваших снов и самый глубокий в мире фьорд Скорсби-Сунд — это ваши фантазии о безвозвратно потерянной материнской утробе

Сквалыжник нервно сглотнул, вцепился ладонями в подлокотники кресла, безуспешно ища в них опору. Перепель продолжал, будто профессиональный боксёр, нанося удар за ударом:

— Ритуал перехода на дне фьорда — ваша попытка придать смысл собственному рождению. Тоскующая по утраченному ребенку принцесса Истина — ваша фантазия о любящей матери, сожалеющей о том, что она вас покинула. Никита, вам недавно исполнилось уже сорок лет, но вы так и не приняли реальность, в которой вы были рождены и оставлены родителями без всякого для вас смысла и... хм... пользы. В попытке отрицать непереносимую реальность последние четыре дня вы провели в психотическом бреду.

Глава 8. Будешь часто купаться - волосы выпадут

Никита вновь очнулся от обморока. То и дело противно мигала тусклая лампочка, высвечивая облупившуюся светло-коричневую краску на стенах и мальчика тринадцати лет, лежащего в одних трусах на грязном полу первого этажа перед закрытой дверью в подвал. Кажется, ему стало немного получше. Не отпускала мысль, что здесь с ним кто-то только что был и ушел. Возможно, кто-то возвращался ночью домой, прошел мимо и даже не заметил лежащего Никиту, или заметил, но предпочел не останавливаться.

Никита попробовал подняться на колени. Он оперся на левую руку, чтобы отжать себя от пола. Кажется, она пострадала меньше, чем правая. Сесть удалось. Тело болело, но слушалось. Никита попробовал пошевелить правой рукой. Она реагировала, но была очень тяжелой и болела. Правое плечо и предплечье залила липкая кровь, из глубокой раны в плече торчал кусок битого бутылочного стекла. Никита вытащил стекло из плеча. Он думал, что будет больно, уже готов был сжать зубы и зажмурить глаза, но больно почему-то не было. Кровь из раны, освобожденной от бутылочного стекла, не пошла. Никита долго смотрел на рану в плече, затем заметил и вытащил другой осколок из раны на бедре. Внушительного размера стекляшка, острая, вытянутая, как лезвие ножа, глубоко врезалась в кожу и плоть бедра, предварительно разрезав тонкую ткань трусов. На сей раз вытаскивать стекло было больно, но кровь тоже не пошла.

Никита сразу подумал, что главное — чтобы Бабушка про всё это не узнала. То, что из ран больше не шла кровь, было очень хорошо: тогда Никита сможет замаскировать их как-то так, чтобы ран не было видно под одеждой. Тогда не придется ей говорить. Если она узнает, то он окажется в тюрьме из ее тревоги и контроля. Тогда каждое его движение, каждое изменение выражения лица, каждое слово будет под прицелом, будет разбираться, анализироваться, интерпретироваться. Внешнего пространства тогда совсем не станет, единственно возможное пространство, очень ограниченное, но свое, останется только глубоко внутри, за стеной лица, за стеной «все хорошо». На самом деле он давно уже жил в такой тюрьме и просто не хотел ужесточения режима. Это могло бы сделать его жизнь совсем невыносимой.