Дети Истины

Глава 9. Мания, дева и дракон

Никита Алексеевич вышел из кабинета профессора Перепеля и пошел по Остоженке в сторону метро «Кропоткинская» и Храма Христа Спасителя. Мысли его были спутаны. Много раз он выходил из кабинета профессора с чувством ясности, но сегодня было не так. Он думал про слова профессора о том, что он, Никита Алексеевич, желает вернуться в утробу, желает вновь родиться и обрести любящую мать, и что он сошел с ума, не желая признавать скорбную реальность.

А скорбная реальность была такова, что Никита Алексеевич не знал своих родителей. Об отце ничего не было известно, будто его не было совсем, а мать, по рассказам бабушки, погибла, провалившись под лед во время прогулки по замерзшему лесному озеру. Видимо, лед в тот год схватился непрочно и не выдержал тяжести тела матери. Тогда Никите был всего год или два. Он почти совсем их не помнил: ни лиц, ни голосов. Правда, сохранилось воспоминание, что кто-то держит его на руках, кто-то большой, нежный и любящий. Воспоминание это было необычное: в нем не было никакой картинки, никакого изображения, оно было полностью соткано из телесных ощущений, будто бы само тело как-то умудрилось запомнить то важное, что не был способен тогда сохранить незрелый мозг ребенка.

Никита рос с Бабушкой и помнил в основном только ее. Деда он не застал, тот был офицером и погиб на войне задолго до рождения Никиты. Других родственников будто бы тоже не было. Были только Никита и Бабушка. Бабушка, которая любила Никиту своей навязчивой, не знающей границ любовью, в которой было столько нежелания его отпускать, давать ему взрослеть, что Никита сомневался, подходит ли в принципе слово «любовь» для описания этого странного, сильного, страшного чувства.

Мог ли он так ненавидеть свою жизнь, так отрицать свою боль, что сам впорхнул в открытые объятия психоза? Так считал профессор Перепель, и вроде бы все в этой клинической картине безумия выглядело складно, но что-то все же смущало Никиту Алексеевича. Была в словах профессора какая-то… поспешность, которую Михаил Исаакович обычно совсем не допускал. Слишком быстро Перепель начал давать интерпретации, и было в них что-то от божественного откровения, не терпящего сомнений и возражений. Еще странный этот выход на балкон посреди сессии, будто бы профессор был растерян или напуган.

Одежда Никиты Алексеевича к тому времени уже совершенно просохла и более не доставляла ему никаких неудобств. Сквалыжник шел быстро, получая удовольствие от движения, осенние яркие листья разлетались из-под ног. Внезапно быстрое его движение остановила лужа. Лужа распласталась по всему тротуару, была неглубокой и чистой на вид, однако мысль о том, что опять хоть что-то из одежды или обуви будет мокрым, Никите Алексеевичу не понравилась, и он решил эту лужу перепрыгнуть.

Почему именно перепрыгнуть, а не обойти по проезжей части? Никита Алексеевич и сам бы не ответил себе на этот вопрос. Он оттолкнулся левой ногой в кожаном черном ботинке от тротуара и… полетел… Да, именно полетел. Не прыгнул и, как бывает, на секунду завис в воздухе над лужей, а именно что по-ле-тел. Никита Алексеевич летел по улице Остоженке, по восходящей дуге, приближаясь уже к уровню вторых и даже третьих этажей близлежащих домов-особняков. Ситуация эта его до крайности удивляла, но вместе с тем была возбуждающей и радостной. Весело светило октябрьское солнце, ветер поднимал и кружил листья кленов, прямо под пролетающим над городом психотерапевтом по тротуару шли люди, по проезжей части неспешно двигались машины. Никита Алексеевич всегда мечтал научиться летать, но даже во сне у него это никогда не получалось. Однако теперь он летел. Сквалыжник подумал о том, что сейчас похож, возможно, на героя картины «Над городом» Марка Шагала. Конечно, Шагал на картине летел не один, а вдвоем с возлюбленной Беллой Розенфельд, но и лететь одному Сквалыжнику пока очень нравилось.

Подъем, впрочем, вскоре закончился, и Сквалыжник почувствовал, что теперь перемещается уже по нисходящей дуге, и довольно быстро. «Возможно, это все же был не полет, а прыжок, просто затяжной?!» — подумал он, и ботинки его вновь коснулись тротуара. Приземление было довольно жестким: психотерапевт проскреб каблуками по асфальту, тормозя, сгибал ноги в коленях, а руки, балансируя, вытягивал вперед. Ботинки, видимо, пойдут на выброс, но все же этот полет или затяжной прыжок почему-то ощущался очень естественным… и великолепным.

Никита Алексеевич огляделся по сторонам: никто из прохожих на него не смотрел, будто ничего необычного не произошло. Психотерапевт подумал, что мозг человеческий склонен исключать из осмысления что-то невероятное, не подходящее, что-то вызывающее когнитивный диссонанс. Вот, например, если бы на Остоженке на секунду показался, скажем, тираннозавр рекс, выбежал из подъезда и сел в такси, прохожие этого бы скорее всего тоже не заметили или не осознали, или отмахнулись бы от этого как от случайного глюка.

Сквалыжник как ни в чем не бывало двинулся дальше и на пересечении Остоженки с Гоголевским бульваром спустился на станцию метро «Кропоткинская». Он решил отправиться уже домой. Проживал Никита Алексеевич все в той же сталинке на Шоссе Энтузиастов, рядом с метро «Римская» и «Площадь Ильича», а также платформой «Серп и Молот». После смерти Бабушки квартира перешла ему, он постепенно сделал ремонт и уже 20 лет как жил там один.

На станции метро «Кропоткинская» народу не было совершенно, перрон был чистый и пустой. Никите Алексеевичу нужно было доехать по красной ветке до «Чистых Прудов», там сделать пересадку на салатовую ветку и таким образом добраться до станции «Римская». Кажется, что может быть проще? Однако для человека, только что летавшего по Остоженке, даже простые маршруты могут таить неожиданности.

Никита Алексеевич вошел в быстро подъехавший поезд и занял место в центре вагона. Вагон был полупустой: компания мальчишек-студентов громко и оживленно галдела по левую руку Сквалыжника, древний дед с палкой расположился по правую руку. Напротив Никиты Алексеевича сидел крепкий мужчина в спортивном костюме и с массивной серебряной цепью навыпуск. Сквалыжник чувствовал вокруг волшебство — в воздухе, в своей собственной крови, в людях вокруг. Как весело и радостно беззаботным студентам, как непохоже и в то же время схоже это состояние с мудрым отрешенным спокойствием древнего деда. Даже этот качок напротив, даже в нем было что-то этакое необычное и замечательное.

Будучи психотерапевтом и невольно наблюдая за своим состоянием, Никита Алексеевич не мог не задаться вопросом — не находится ли он в состоянии мании? Все симптомы были как будто налицо: необоснованно радостное настроение, ускоренное мышление, желание физической активности. Возможно, и полет его по Остоженке был ничем иным, как галлюцинацией. Эта мысль его несколько опечалила, она как бы подтверждала заключение, полученное ранее от профессора Перепеля: «Вы так и не приняли реальность, в которой были рождены и оставлены родителями без всякого для вас смысла и пользы. В попытке отрицать непереносимую реальность четыре дня вы провели в психотическом бреду». Так сказал профессор. Никита Алексеевич опустил взгляд на грязный пол вагона, где-то по полу каталась пустая пивная бутылка, плевки и окурок под ногами у качка.

Но что-то еще привлекло его взгляд, что-то, что невозможно игнорировать. Смотря под ноги качка, Никита Алексеевич как бы случайно зацепился взглядом за край его штанины. Что-то с ней было не так. Точнее, не конкретно с ней, а вообще со всем этим костюмом. Это был черный спортивный костюм с крупными серебристыми блестящими вставками прямоугольной формы по всей поверхности костюма — может быть, что-то в реперском стиле. Вставки эти ритмично загорались холодным серебристым светом, неярко, но вполне ощутимо, затем вновь тускнели, будто бы у костюма был свой собственный внутренний источник энергии. Никите Алексеевичу это что-то напомнило.

Конечно! Сходным образом вел себя необычный плащ его пациентки Истины. Сквалыжник помнил, как свет накапливался и мерцал на хаотичных изломах ломкого, похожего на промасленную черную бумагу плаща его загадочной гостьи. На костюме качка напротив не было никаких изломов, ломкости и хаоса: свет равномерно накапливался на симметрично расположенных и блестящих серебром больших прямоугольных вставках. Но все же это было то же самое! Мерцающий, накапливавшийся свет выдавал невероятное сходство в остальном совершенно непохожих предметов одежды. Никита Алексеевич был так удивлен настигнувшим его осознанием, что даже совсем по-детски с силой потер глаза кулаками.

Качок, похоже, тоже обратил внимание на психотерапевта и смотрел на него пристальным, очень спокойным взглядом своих широких, очень светлых, почти прозрачных серых глаз на бледном невыразительном лице. Сквалыжник смотрел в глаза качку и видел глаза точь-в-точь как у Истины. Казалось, еще чуть-чуть — и на радужке этих светлых глаз тоже появится россыпь новых, лишних, чуждых человеческому существу маленьких зрачков. Впрочем, этого не произошло. Как будто не выдержав взгляда Сквалыжника, качок быстро встал и пошел к дальнему выходу из вагона. Никита Алексеевич ошарашенно уставился в его широкую спину. Человек этот был среднего роста, широк в плечах и накачан, при этом двигался очень быстро и легко. Сам не зная зачем, Никита Алексеевич двинулся за качком, причем психотерапевту показалось, что и сам он двигался как-то слишком быстро и легко. Вслед за качком Сквалыжник выскочил на переполненной людьми платформе станции «Лубянка» и тут же почему-то потерял здоровяка из виду. Несмотря на массивность, мужчина исчез бесследно, и найти его глазами не было совершенно никакой возможности.

Никита Алексеевич поспешно зашел обратно в вагон поезда — следующая станция была его, «Чистые Пруды». Поругав себя за странный порыв преследовать незнакомого человека, Сквалыжник сделал пересадку на салатовую линию и доехал до станции «Римская», после чего успешно вышел на улицу и без всяких новых приключений добрался до своего дома на Шоссе Энтузиастов.

Квартира Сквалыжника на пятом этаже неухоженной сталинки была полностью переделана после смерти Бабушки. Из бедной типовой советской квартиры с линолеумом и коврами на полу, коврами на стенах, шаткой мебелью и деревянными оконными рамами, которые перед зимой приходилось заклеивать бумагой, она превратилась в пространство в стиле лофт — бетон, красный кирпич, железо и стекло. Лаконичный и даже холодный стиль этот был разбавлен теплыми нотками дерева — мебель в квартире была выполнена из массива палисандра и дуба. На подоконниках стояли живые цветы.

Почти все старые вещи из той прошлой жизни Сквалыжник перед ремонтом безжалостно выкинул, оставил только книги, фотографии, свой старый черный нож-раскладушку и серебряный домик-шкатулку. Шкатулка эта нашла себе место в спальне, на тумбочке рядом с кроватью Никиты Алексеевича. Нож нашел себе место внутри домика-шкатулки, хранился, а может, прятался там поверх старых советских монет. Сквалыжнику обычно нравилось бывать в своей квартире одному. Его любимым местом в доме был большой мягкий диван в гостиной. Он мог часами лежать на нем, читая книги. На полу рядом с диваном по-прежнему была мягкая лежанка Блэки. Сквалыжник так и не убрал ее, не выбросил, хотя собаки уже четыре года как не было с ним. Четыре года как никто не клал ему с утра морду на руку. Четыре года как никто не встречал его радостно дома, не подставлял почесать мохнатый бочок. На лежанке виднелись следы черной шерсти. Расположившись на любимом диване, Никита Алексеевич с трудом оторвал от них взгляд.

Так и заснул на диване, и снился ему странный сон, будто был Никита у входа в то самое подземное озеро из его детских снов — озеро в подвале его дома, куда он, как ни старался, никак не мог добраться раньше. Озеро это оказалось замерзшим. Не просто корка льда поверх воды, нет, как будто вся вода озера превратилась в лед. Вокруг было темно, но свет был, исходил он, казалось, из самой толщи льда. Никита опустился на колени, дотронулся ладонями, приблизил лицо к самой поверхности прозрачного льда.

Там, в замерзших глубинах подземного озера, находился дракон. Он был скован льдом, обездвижен, но жив. Огромный и синий, он наверняка бы сливался с окружавшим его синим льдом, если бы белый свет не накапливался, не сиял на сложных геометрических узорах, сплошь покрывавших его колоссальную шкуру. Дракон поджал все сорок своих длинных лап-щупалец, делавших его также несколько похожим на осьминога, сжался весь в бугристый синий шар, будто в кулак огромной руки. Глаза дракона были открыты — огромные, очень светлые, почти прозрачные, они неотрывно смотрели прямо на Никиту. Еще мгновение — и в них проступили сотни, нет, тысячи, миллионы, миллиарды новых зрачков, горевших холодным белым огнем, огнем далеких звезд, бесконечного космоса. Еще мгновение — и Никита осознал, что это больше не дракон. Вместо синего сжавшегося дракона-осьминога прямо перед Никитой, совсем близко к поверхности льда, теперь было лицо девушки, светлокожее и тонкое, похожее на лицо Истины, но все же другое. Тела девушки видно не было, будто было оно глубже во льду, чем голова, и потому совсем скрыто от взгляда. На голове девушки не было волос. Высокий лоб, очень чистая кожа. Большие светло-голубые, почти прозрачные глаза девушки смотрели на Никиту. Никита протер ладонями лед, чтобы лучше ее рассмотреть. Лицо незнакомки стало теперь так близко к поверхности льда, что казалось собственным его, Никиты, отражением.

Глава 10. Великое Звено из Серебряного Дома

Раны на теле Никиты, образовавшиеся вследствие пережитого им падения с высоты, заживали удивительно быстро и легко. Уже на следующее утро после падения мальчик, проснувшись, аккуратно, с опаской отлепил скотч с плеча и бедра, чтобы обнаружить, что раны его за ночь затянулись совершенно. На месте ран остались только какие-то невнятные тусклые шрамы, которые выглядели такими старыми, что посторонний человек, наверное, их никогда бы и не заметил. Никита даже подумал, что, кажется, шрамы эти очень похожи на те, что остались у него после падения с велосипеда, случившегося лет пять тому назад. То был прескорбный случай, не имевший, впрочем, никакого отношения к тому, что происходило с мальчиком сейчас.

Сильно обрадованный и в то же время озадаченный Никита собирался в школу. Он-то боялся, что кровь из ран будет проступать сквозь школьную одежду и таким образом неизбежно привлечет нежелательное внимание одноклассников и учителей. Но раны зажили, совсем не кровоточили, и подобных неприятностей теперь не ожидалось. С другой стороны, Никита был мальчиком в целом не глупым и понимал, что такие раны, как получил он вчера, за ночь зажить ну никак не могут. Что-то здесь было не так… Что-то с НИМ было не так.

Размышляя об этом необычном явлении, Никита почему-то вспомнил о шкатулке, стоящей у бабушки в серванте. Была это очень необычная старинная вещь, выполненная из потемневшего до черноты серебра и имевшая форму деревенского домика. Домик размерами был примерно десять на пятнадцать сантиметров, имел острую двускатную крышу, трубу, окна и наличники на окнах; маленькая дверка в домик была на петельках и открывалась. Всю внешнюю поверхность домика покрывал узор из немного выпуклых, шахматным порядком расположенных прямоугольничков, сейчас едва заметных глазу, а раньше, наверное, блестевших ярким серебром. Чтобы шкатулку открыть и использовать, нужно было аккуратно приподнять и снять ее острую крышу. Внутри шкатулки на гладкой поверхности лежало несколько советских рублевых монет, пахло чем-то сладковатым — возможно, когда-то в ней хранили конфеты или благовония, но теперь запах этот почти выветрился, стал слабым, смешался с металлическим запахом советских монет и… Никита не знал, есть ли свой собственный запах у серебра.

В общем, это была превосходная и ценная вещь, неизменно будоражившая фантазию мальчика. Никита представлял, что домик этот должен был стоять где-то в дремучей чаще рядом с маленьким лесным озером. А жить в нем должна была лесная ведьма по имени Ирга.

Имя такое было ведьме дано в честь дерева ирга, росшего на кладбище рядом с могилой матери Никиты. Весной ирга цвела красивым белым цветом, который летом опадал, украшая белым ковриком землю могильного участка. Правда, тела матери в этой земле не было, ведь его так и не нашли в том лесном озере, где она, провалившись под лед, утонула. Был могильный камень, железная оградка, трава и ирга, а матери не было. Такое странное кладбище, вроде как просто место для памяти. Но в июле на веточках ирги зрели ягоды. Есть ягоды Бабушка запрещала, ведь росло то дерево на кладбище, и в понимании Бабушки плоды его были отравлены, опасны, но Никита все равно ел украдкой горстями сладко-кислые, терпкие ягодки.

Ведьма Ирга была ведьмой воздуха, воды, тепла и света. Была она не старухой, совсем наоборот, совсем молодой, вечно юной, легкой и почти прозрачной — как лесной воздух, спокойной — как озерная вода, сильной, яростной — как майская гроза. На рассвете она летала над поверхностью озера, нежно касаясь, оставляла на поверхности воды плавные расходящиеся круги. Днем она погружалась на дно озера и, словно русалка, плавала и резвилась, играла с рыбками и стайками мальков. Вечером Ирга отдыхала в своем домике темного серебра. Домик этот, видимо, заряжал ее невероятной энергией, потому что, когда она вновь выбиралась из домика ночью, Ирга начинала светиться, сиять, словно гигантский светлячок, словно горящая белая звезда. Зависнув над озером, сияя на фоне спокойной воды и звездного неба, ведьма крутилась, вращалась вокруг своей оси в бешеном порывистом танце, намагничивая пространство, привлекая и увлекая в свой вихрь тысячи жуков и мотыльков, пока вновь наконец не наступал рассвет. Зачем ей было это нужно, никто бы точно не сказал. Только пока жила рядом ведьма Ирга, лесное озеро это никогда не замерзало, даже в самый лютый мороз вода его была свободна ото льда, чиста и прозрачна.

Отцом Ирги был Великий Северный Дракон. Он повелевал холодом, тьмой, смертью и порядком. Ему не нравилось, что Ирга нарушает законы природы и своим светом и теплом не дает лесному озеру замерзнуть зимой. А еще он хотел, чтобы Ирга родила ребенка — наследника его, Дракона, древней магии, способного объединить тьму, холод и смерть со светом, теплом и жизнью и обеспечить таким образом порядок и единство во Вселенной. Но Ирга не хотела подчиняться воле Дракона. Она еще не встретила того, кто мог бы стать отцом ребенка. Столетия шли за столетиями, и Дракон потерял наконец терпение. И вот, когда одной зимой Ирга по обыкновению резвилась днем с рыбками на дне озера, Великий Северный Дракон налетел и своим дыханием в мгновение обратил всю воду озера в чистый лед. Ирга не успела выбраться наружу и так осталась заключенной во льду. Тогда Великий Северный Дракон потребовал от нее выполнить свой приказ, иначе ведьма была бы обречена оставаться во льду вечно. Ирга подчинилась воле отца, и вскоре в глубине замерзшего озера у Ирги родился ребенок. Ирга знала, что ей нужно будет отдать ребенка Дракону для выполнения Великой Миссии, страшилась и, как могла, оттягивала момент расставания. Четыре сотни лет провели мать и дитя в глубине замерзшего озера, магия Ирги поддерживала в них жизнь и единство. Ведьма, наверное, хотела бы оставаться со своим ребенком вечно, но момент пришел, Великий Северный Дракон наконец призвал своего отпрыска. Свершилось Великое Превращение.