Дети Истины

Глава 8. Будешь часто купаться - волосы выпадут

Никита вновь очнулся от обморока. То и дело противно мигала тусклая лампочка, высвечивая облупившуюся светло-коричневую краску на стенах и мальчика тринадцати лет, лежащего в одних трусах на грязном полу первого этажа перед закрытой дверью в подвал. Кажется, ему стало немного получше. Не отпускала мысль, что здесь с ним кто-то только что был и ушел. Возможно, кто-то возвращался ночью домой, прошел мимо и даже не заметил лежащего Никиту, или заметил, но предпочел не останавливаться.

Никита попробовал подняться на колени. Он оперся на левую руку, чтобы отжать себя от пола. Кажется, она пострадала меньше, чем правая. Сесть удалось. Тело болело, но слушалось. Никита попробовал пошевелить правой рукой. Она реагировала, но была очень тяжелой и болела. Правое плечо и предплечье залила липкая кровь, из глубокой раны в плече торчал кусок битого бутылочного стекла. Никита вытащил стекло из плеча. Он думал, что будет больно, уже готов был сжать зубы и зажмурить глаза, но больно почему-то не было. Кровь из раны, освобожденной от бутылочного стекла, не пошла. Никита долго смотрел на рану в плече, затем заметил и вытащил другой осколок из раны на бедре. Внушительного размера стекляшка, острая, вытянутая, как лезвие ножа, глубоко врезалась в кожу и плоть бедра, предварительно разрезав тонкую ткань трусов. На сей раз вытаскивать стекло было больно, но кровь тоже не пошла.

Никита сразу подумал, что главное — чтобы Бабушка про всё это не узнала. То, что из ран больше не шла кровь, было очень хорошо: тогда Никита сможет замаскировать их как-то так, чтобы ран не было видно под одеждой. Тогда не придется ей говорить. Если она узнает, то он окажется в тюрьме из ее тревоги и контроля. Тогда каждое его движение, каждое изменение выражения лица, каждое слово будет под прицелом, будет разбираться, анализироваться, интерпретироваться. Внешнего пространства тогда совсем не станет, единственно возможное пространство, очень ограниченное, но свое, останется только глубоко внутри, за стеной лица, за стеной «все хорошо». На самом деле он давно уже жил в такой тюрьме и просто не хотел ужесточения режима. Это могло бы сделать его жизнь совсем невыносимой.

В подъезде ночью было пустынно. Никита, весь в крови, в одних трусах дохромал до двери в свою квартиру. Дверь была открыта, мальчик зашел внутрь и осторожно закрыл дверь, повернул защелку, изо всех сил стараясь не создавать никакого шума. Проскользнуть сквозь узкий коридорчик, пройти через маленькую общую комнату и оказаться у себя в спальне. Тогда он будет спасен. Конечно, еще нужно что-то придумать с трусами: они же все в крови. Что с ними делать? Постирать руками, с коричневым, жестким, засохшим хозяйственным мылом. Стиральную машинку запускать нельзя — это неизбежно вызовет вопросы. Но если стирать руками, то их нужно будет потом где-то сушить, повесить где-то. Это вызовет вопросы. Да, они еще и порваны. Лучше всего просто тайком выбросить — она не должна хватиться пропажи. Лишь бы еще что-нибудь кровью не измазать, пока он будет идти по квартире и… ложиться в кровать… Тогда, конечно, он точно испачкает простынь и наволочку. Это уже скрыть будет нереально. Что же тогда? Единственный вариант — сразу идти в душ. Услышит ли Бабушка звук воды? Скорее всего. Тогда будут вопросы: почему я купаюсь ночью. Черт… Но другого выхода, кажется, нет.

Никита на цыпочках крался в ванную комнату, расположенную, впрочем, прямо на выходе из маленького коридорчика-прихожей. Дверь в ванную комнату не закрывалась на замок. Ни в одной двери в этой квартире не было замков. Это было очень неудобно всегда, но особенно когда что-то нужно было скрыть. Ведь эта дверь могла открыться в любой момент, никак нельзя это было остановить. Бабушка не понимала ничего: никакие слова, ни жалобные просьбы, ни гневные требования. Она существовала исключительно в своем мире и другие правила и понятия не признавала. Вероятно, даже они ей были настолько чужды и далеки от нее, что скорее для нее совсем и не существовали, никогда и не становились предметом осмысления.

Никита аккуратно залез в ванную и включил душ. Смеситель работал плохо, минута ушла на то, чтобы добиться от него приемлемой температуры. Вода смыла кровь, раны не болели. Выключив воду, Никита аккуратно протер их полотенцем, боясь, как бы на нем не остались кровавые следы, повесил полотенце на крючок, на место. Очень хотелось обмотать его вокруг бедер, но тогда кровь с раны на бедре точно останется на нем, скорее всего останется. Последний рывок — пробежать голым на цыпочках до своей комнаты. Но нет, как же раны? Никита припомнил, как в боевике главный герой, непобедимый и неустрашимый, быстро заклеивает рану изолентой и продолжает сражение. Никита прокрался на кухню, вытащил прозрачную изоленту из ящика со всякой дребеденью и похромал в свою комнату.

— Никиточка, это ты? — хриплый со сна, громкий голос раздался из комнаты бабушки.

Никиту, которого этот голос застал крадущимся в свою спальню через проходную комнату, так называемый зал, почувствовал, как кровь холодеет в жилах. Вдруг навалилось отвратительное чувство слабости, будто бы этот голос разом забрал у него всю оставшуюся силу, сделал все его попытки обреченными, сделал его самого обреченным. Мальчик затаился, пытаясь побороть мутную слабость: отвечать не нужно. Если он ответит, он себя выдаст, тогда придется объяснять, тогда она все узнает. Этого не будет. Никита не двигался, старался даже не дышать.

Скрип кровати — бабушка решила подняться, идти на обход, на проверку. Надо бежать. Никита как мог быстро и как мог бесшумно ринулся в свою комнату, плотно прикрыл за собой дверь, залез под одеяло, захватив с собой под одеяло изоленту и рваные трусы. Под одеяло она не полезет. Черт, что-то не так, он что-то забыл.

— Никита, это что такое? — дверь открылась. В комнату вошла Бабушка, в руках у нее было влажное полотенце. Оно упало с Никиты прямо перед дверью в его комнату. Как можно было так спалиться? Никита сжал зубы, зажмурился.

— Ты что, купался?

Никите уже не было возможности изображать сон. Он был застигнут прямо на месте преступления, с поличным. Укрывшись одеялом до подбородка, он ответил:

— Да.

Бабушка с подозрением посмотрела на него. В ее понимании что-то шло не так, не так, как она сама жила. Долгую минуту она рассматривала мальчика под одеялом. Наконец она сказала:

— Сколько тебе говорить, будешь часто купаться — волосы выпадут.

— Хорошо, — ответил Никита. Голос его прозвучал сдавленно, впрочем, это был его обыкновенный голос.

Дверь все не закрывалась, она не уходила.

— Это не я придумала, ты вот в газетах почитай. — Бабушка тянула время, силясь разобраться, что же происходит. Однако, видимо, вскоре желание сна взяло свое, и она нехотя ушла из комнаты, оставив дверь открытой.

Никита дождался окончания скрипа шагов и финального скрипа кровати. Обманываться не нужно: она не спит, она слушает. Их с Бабушкой комнаты отделяла только очень тонкая стена, практически не скрывавшая звуки. Плотно закрыв за собой дверь, он осторожно заклеил раны на плече и бедре прозрачной липкой лентой. Было не больно, скорее неприятно: клейкая лента как-то противно стягивала кожу. Осталось последнее дело. Никита спрятал рваные, окровавленные трусы поглубже во внутренний карман рюкзака. Завтра он улучит момент и выкинет их в мусорку подальше от дома.

Спал Никита в ту ночь плохо, тревожно. Во сне он раз за разом оказывался там внизу раненным, лежащим на полу у двери в закрытый подвал. Был в этом сне также кто-то еще… Темный, расплывчатый, большой… Становится ближе… близко… рядом. Держит что-то в руке. Игла… Шприц? Боль пронзает плечо и бедро!

Боль… Тишина.

Глава 9. Мания, дева и дракон

Никита Алексеевич вышел из кабинета профессора Перепеля и пошёл по Остоженке в сторону метро «Кропоткинская» и Храма Христа Спасителя. Мысли его были спутаны. Много раз он выходил из кабинета Профессора с чувством ясности, но сегодня было не так. Он думал про слова Профессора о том, что он, Никита Алексеевич, желает вернуться в утробу, вновь родиться и обрести любящую мать. Что он сошёл с ума, не желая признавать скорбную реальность.

А скорбная реальность была такова, что Сквалыжник не знал своих родителей. Точнее — не помнил. Почти.

Бабушка взяла его из московского «Дома малютки» — детского дома для самых маленьких сирот. Насколько Никита Алексеевич знал, родной бабушкой и вообще кровной родственницей Наина Ивановна ему не являлась. Она взяла его из детдома именно в качестве приёмного сына. Нет же в конце концов такого понятия, как «приёмный внук». Однако, несмотря на её настойчивые уговоры, горькие обиды и обвинения в неблагодарности, «Мамой» Никита Наину Ивановну не называл. Никогда. Ни единого разу. Он просто не мог это произнести... Не вообще, а применительно именно к ней. Было это слово в душе Никиты закреплено за другой — настоящей мамой, родной, — той, которая, по словам Наины Ивановны, бросила его, выкинула как ненужную вещь, как котёнка, а потом и сама умерла.

Никита Алексеевич почти не помнил маму. Ни лица, ни голоса. Правда, было всё-таки одно воспоминание — о прикосновении. Мягком, будто пуховое одеяло, и ещё немножко щекотном, будто пёрышком провели по животу и спине. Бабушка так не могла. И ещё запах. У той, что так нежно его касалась, был свой собственный запах, который он узнавал. Никита, когда был маленький, не знал, какими словами его описать, но очень старался запах этот как-то запомнить, заучить, подыскивая похожие запахи у разных предметов в Бабушкиной квартире.

Как-то так вышло, что Никита называл Наину Ивановну именно «Бабушкой». Ни «тётей», ни по имени. Он сам не помнил, почему именно так. Может быть, потому что по своему возрасту она была ближе именно к бабушкам других детей со двора. И хоть прозвище это Наине Ивановне явно не нравилось, благодаря несгибаемому упорству Никиты в этом вопросе оно закрепилось.

Об отце Никиты Бабушка не говорила совсем ничего, будто его и не было совсем. На робкие вопросы мальчика она только отмахивалась и отвечала непонятно: «Нагуляла!» Нагуляла... Сначала Никита думал, что мать познакомилась с отцом на прогулке, что было вполне логично, ведь он сам знакомился с другими детьми именно на прогулках с Бабушкой у дома. И только много позже, будучи уже подростком, Никита начал понимать, что у слова этого есть другой, грубый, неприятный смысл.

Деда, то есть мужа Бабушки, Никита не застал. Тот был офицером и погиб на войне задолго до рождения Никиты. Однако мальчику от Деда всё же досталась фамилия. Слово «сквалыжник» в русском языке значение имело неприятное — когда-то давно так называли человека скупого и жадного. Но Никите нравилось, как эта фамилия звучит. Мальчика не смущали даже одноклассники, старинных слов и значений не знавшие и потому дразнившие Сквалыжника «лыжником» или «хуйлыжником». Не страшно, слышал он обзывательства сильно похуже. Против некоторой историчности своей фамилии Никита не только не возражал, но даже совсем наоборот — гордился, ошибочно принимая её за знак принадлежности к какому-то древнему и знатному роду. Фамилия была уже кое-чем, но не служила, конечно, заменой самого Деда, которого Никита, к его сожалению, не знал.

Так и вышло, что рос Никита Алексеевич с Бабушкой и помнил в основном только её. Других родственников будто бы тоже не было. Были только Никита и Бабушка. Бабушка, которая любила Никиту своей навязчивой, не знающей границ любовью, в которой было столько нежелания его отпускать, давать ему взрослеть, что Никита Алексеевич сомневался, подходит ли в принципе слово «любовь» для описания этого странного, сильного, страшного чувства.

Мог ли Сквалыжник так ненавидеть свою жизнь, так отрицать свою боль, что сам впорхнул в открытые объятия психоза? Именно так считал профессор Перепель, и вроде бы всё в этой клинической картине безумия выглядело складно, но что-то всё же смущало Никиту Алексеевича. Была в словах Профессора какая-то поспешность, которую Михаил Исаакович обычно совсем не допускал. Слишком быстро Перепель начал давать в тот раз интерпретации, и было в них что-то от божественного откровения, не терпящего возражений и сомнений. Ещё странный этот выход его на балкон посреди сессии — будто Профессор был чем-то обеспокоен и даже напуган.

Одежда Никиты Алексеевича к тому времени уже совершенно просохла и более не доставляла ему никаких неудобств. Сквалыжник шёл быстро, получая удовольствие от движения, осенние яркие листья разлетались из-под ног. Внезапно быстрое его движение остановила лужа. Лужа распласталась по всему тротуару, была неглубокой и чистой на вид, однако мысль о том, что опять хоть что-то из одежды или обуви станет мокрым, Никите Алексеевичу не понравилась, и он решил эту лужу перепрыгнуть.

Почему именно перепрыгнуть, а не обойти по проезжей части? Никита Алексеевич и сам бы не ответил себе на этот вопрос. Он оттолкнулся левой ногой в кожаном чёрном ботинке от тротуара и... Полетел... Да, именно полетел. Не прыгнул и, как бывает, на секунду завис в воздухе над лужей, а вот именно что по-ле-тел. Никита Алексеевич летел по улице Остоженке, по восходящей дуге, приближаясь уже к уровню вторых и даже третьих этажей близлежащих домов-особняков. Ситуация эта его до крайности удивляла, но вместе с тем была возбуждающей и радостной. Весело светило октябрьское солнце, ветер поднимал и кружил листья клёнов, прямо под пролетающим над городом психотерапевтом по тротуару шли люди, по проезжей части неспешно двигались машины. Никита Алексеевич всегда мечтал научиться летать, но даже во сне у него это никогда не получалось. Однако теперь он летел.

Подъём, впрочем, вскоре закончился, и Сквалыжник почувствовал, что теперь перемещается уже по нисходящей дуге, и довольно быстро. «Возможно, это всё же был не полёт, а прыжок, просто затяжной?!» — подумал он, когда ботинки его вновь коснулись тротуара. Приземление было довольно жёстким: психотерапевт проскрёб каблуками по асфальту, тормозя, сгибал ноги в коленях, а руки, балансируя, вытягивал вперёд. Ботинки, видимо, пойдут на выброс, но всё же этот полёт или затяжной прыжок почему-то ощущался очень естественным... и ВЕЛИКОЛЕПНЫМ.

Никита Алексеевич огляделся по сторонам: никто из прохожих на него не смотрел, будто ничего необычного не произошло. Психотерапевт подумал, что мозг человеческий склонен исключать из осмысления что-то невероятное, не подходящее, что-то вызывающее когнитивный диссонанс. Вот, например, если бы на Остоженке на секунду показался, скажем, Ктулху, прохожие этого бы скорее всего тоже не заметили или отмахнулись как от случайного глюка.

Сквалыжник как ни в чём ни бывало двинулся дальше и на пересечении Остоженки с Гоголевским бульваром спустился на станцию метро «Кропоткинская». Он решил отправиться домой. Проживал Никита Алексеевич всё в той же сталинке на Шоссе Энтузиастов, рядом с метро «Римская» и «Площадь Ильича», а также платформой «Серп и Молот». После смерти Бабушки квартира перешла ему, он постепенно сделал ремонт и уже 20 лет как жил там один (конечно, если не считать собаку).

На станции метро «Кропоткинская» народу не было совершенно, перрон был чистый и пустой. Никите Алексеевичу нужно было доехать по красной ветке до «Чистых Прудов», там сделать пересадку на салатовую ветку и таким образом добраться до станции «Римская». Кажется, что может быть проще? Однако для человека, только что летавшего по Остоженке, даже простые маршруты могут таить неожиданности.

Никита Алексеевич вошёл в быстро подъехавший поезд и занял место в центре вагона. Пассажиров в вагоне было мало. Компания мальчишек-студентов громко и оживлённо галдела по левую руку Сквалыжника, древний дед с палкой расположился по правую руку. Напротив Никиты Алексеевича сидел крепкий мужчина в спортивном костюме и массивной серебряной цепью навыпуск. Сквалыжник чувствовал вокруг волшебство — в воздухе, в своей собственной крови, в людях вокруг. Как весело и радостно беззаботным студентам, как непохоже и в то же время схоже это состояние с мудрым отрешённым спокойствием древнего деда. Даже этот качок напротив, даже в нём было что-то этакое необычное и замечательное.

Будучи психотерапевтом и невольно наблюдая за своим состоянием, Никита Алексеевич не мог не задаться вопросом — не находится ли он в состоянии мании? Все симптомы были как будто налицо: необоснованно радостное настроение, ускоренное мышление, желание физической активности. Возможно, и полёт его по Остоженке был ничем иным, как галлюцинацией. Эта мысль Сквалыжника несколько опечалила, она как бы подтверждала заключение, полученное ранее от профессора Перепеля: «Вы так и не приняли реальность, в которой были рождены и оставлены родителями без всякого для вас смысла и пользы. В попытке отрицать непереносимую реальность четыре дня вы провели в психотическом бреду». Так сказал Профессор. Никита Алексеевич опустил взгляд на грязный пол вагона, где-то по полу каталась пустая пивная бутылка, плевки и окурок под ногами у качка.

Но что-то ещё привлекло его взгляд, что-то, что невозможно игнорировать. Смотря под ноги незнакомца, Никита Алексеевич как бы случайно зацепился взглядом за край его штанины. Что-то с ней было не так. Точнее, не конкретно с ней, а вообще со всем костюмом здоровяка. Это был синий спортивный костюм с крупными серебристыми блестящими вставками прямоугольной формы, шедшими по бокам вдоль швов по рукавам и штанам. Вставки эти ритмично загорались холодным светом, неярко, но вполне ощутимо, затем вновь тускнели, будто бы у костюма где-то внутри был свой собственный источник энергии.

Никите Алексеевичу это что-то напомнило. Конечно! Сходным образом вёл себя необычный плащ его пациентки Истины. Сквалыжник помнил, как свет накапливался и мерцал на хаотичных изломах её чёрного, похожего на промасленную обёрточную бумагу, плаща.

Свет, исходящий изнутри, выдавал невероятное сходство в остальном совершенно непохожих предметов одежды. Никита Алексеевич был так удивлён настигнувшим его осознанием, что даже совсем по-детски с силой потёр кулаками глаза.

Качок, похоже, тоже обратил внимание на психотерапевта и смотрел на него пристальным, спокойным взглядом своих широких, очень светлых, почти прозрачных серых глаз. Глаз точь-в-точь как у Истины. Казалось, ещё чуть-чуть, и на радужке тоже появится россыпь новых, чуждых человеку, маленьких зрачков. Впрочем, этого не произошло. Как будто не выдержав взгляда Сквалыжника, мужчина быстро встал и пошёл к дальнему выходу из вагона.

Никита Алексеевич ошарашенно уставился в его широкую спину. Человек этот был среднего роста, накачан и широк в плечах. При этом двигался он очень быстро и легко. Сам не зная зачем, Никита Алексеевич двинулся вслед за незнакомцем, причём психотерапевту показалось, что и сам он двигался как-то слишком быстро и легко. Вслед за здоровяком Сквалыжник выскочил на переполненной людьми платформе станции «Лубянка» и тут же почему-то потерял свою цель из виду. Несмотря на свою массивность, мужчина исчез бесследно, и найти его глазами не было совершенно никакой возможности.

Никита Алексеевич поспешно зашёл обратно в вагон поезда. Поругав себя за странный порыв преследовать незнакомца, Сквалыжник вскоре сделал пересадку на салатовую линию и доехал до станции «Римская», после чего вышел на улицу и без всяких новых приключений добрался до своего дома на Шоссе Энтузиастов.

Квартира Сквалыжника на пятом этаже неухоженной сталинки после смерти Бабушки была полностью им переделана. Из бедного типового советского жилья с линолеумом и коврами на полу и на стенах, ветхой мебелью и потрескавшимися деревянными оконными рамами, которые перед зимой приходилось заклеивать скотчем и бумагой, квартира превратилась в современное пространство в стиле лофт — бетон, красный кирпич, железо и стекло. Лаконичный и даже холодный стиль этот был разбавлен тёплыми нотками дерева — мебель в квартире была выполнена из массивов палисандра и дуба. На подоконниках в стильных серых горшках росли ухоженные растения — сансевиерии, фикусы и замиокулькасы.