Дети Истины

Глава 11. Странный сосед и порно-бизнес-звезда

Никита Алексеевич проснулся. Кажется, эти сны совсем поглотили его. Реальность запуталась в них, смешалась, потерялась, и не было способа понять, различить, дистиллировать её.

Сквалыжник подумал, что с точки зрения человека физические процессы идут только в одном направлении — кофе с молоком смешиваются и уже не разделяются обратно. Необратимость изменений определяет наше восприятие времени. Время для нас движется только вперёд, так как мы не способны вновь отделить кофе от молока, во всяком случае отделить по-настоящему, атом к атому, кварк к кварку, лептон к лептону, и даже если бы стало возможным создать невероятный, идеальный, полностью идентичный дубликат, мы никогда не будем способны воссоздать всё первоначальное, то есть существовавшее до смешения, невообразимое бесконечное множество связей между элементами кофе и молока со всеми остальными элементами во вселенной. А они, все эти мельчайшие элементы кофе и молока, стакана, в которые они налиты, столика, на котором стоят эти стаканы, ёжика в лесу, камня на поверхности Марса, чёрной дыры в центре Млечного Пути, — все они связаны, связаны неразрывно, связаны через загадочные квантовые поля стандартной модели, связаны через не уместившуюся в стандартную модель гравитацию. А значит, по-настоящему вернуться назад невозможно. Невозможно для… человека, и это важное уточнение.

Может ли он, Никита Алексеевич, распутать, разделить то, что так плотно и буйно смешалось в его собственной психике? Может ли он развернуть стрелу времени вспять, дистиллировать истину — исходную реальность, не искажённую его травмированным восприятием, защитными механизмами повреждённого разума, или же он обречён на вечное блуждание во мгле, не способный даже осознать степени собственного безумия?

Сквалыжнику нужно было собираться. Несмотря на обилие внезапно настигших его необычных событий и переживаний, у Никиты Алексеевича была работа, встречи с ним ждали пациенты.

Работа дала Сквалыжнику некоторое облегчение, всё там было как раньше, всё привычно — ревнивец привычно жаловался на коварную-изменщицу жену, депрессивная истеричка требовала любви и заботы, жертва сектантов психически разваливался на части. Приходили и другие пациенты, и везде Никите Алексеевичу всё было понятно, местами даже становилось скучно и банально. В такие моменты он внутренне давал себе пинка, так как серьёзно относился к своей работе и вовсе не собирался лениться и халтурить. Психотерапевт терпеливо успокаивал, ободрял и объяснял, подобно детективу методично искал и находил глубинные причины проблем пациентов в их несчастливом, полузабытом, полуотвергнутом детстве, поощрял пациентов систематизировать, планировать и думать, раскладывал по полочкам весь их внутренний хаос.

Отработав целый день и направляясь уже на выход из офисного здания, Сквалыжник столкнулся с соседом по кабинету Мишей Васильковым.

Миша держал интернет-магазин со всякой странной всячиной, и в соседнем помещении располагался его склад, офис, база, алтарь, альков и убежище. Помещение это, пятнадцати квадратных метров, было необычным, и в странности, эксцентричности своей уступало, пожалуй, только лавке старого китайца из фильма «Гремлины», а поскольку в отличие от той лавки не было выдуманным, то не уступало в принципе совсем ничему. Эта небольшая комната была наполнена поистине удивительным количеством разнообразного хлама. Буквально каждый кубический сантиметр пространства был чем-то занят. Везде что-то стояло, лежало, висело, торчало, светило, мерцало и пахло. Взгляд поражала удивительная несочетаемость предметов: некрасивые и хлипкие на вид металлические кофейные столики в квази-китайском стиле соседствовали с промышленными вентиляторами, коробками с офисной техникой, большими деревянными луками, длинными зонтиками в форме самурайских мечей, холодильником для хранения грибов, большими неизвестно для чего предназначенными деревянными слэбами и уже просто огромным, двух метров в высоту, напольным зеркалом в помпезной венецианской деревянной раме. Каждый из предметов, нашедших себе место на полу, служил как бы подставкой и опорой для груды более маленьких предметов. Всё было завалено разнообразнейшими фигурками, игрушками и сувенирами, чашками и кружками, кепками и панамами, магнитиками, бутылками с лимонадом, коробочками с чаем, конфетами и фантиками от конфет. В помещении было невероятно жарко, так как беспрестанно работал электрический радиатор. Невыносимо пахло потом. Свет в комнате был приглушён, в жарком и спёртом воздухе горели разноцветными огоньками развешанные повсюду светодиодные ленты. На стене висел постер из «Секретных материалов» с летающей тарелкой и фразой «I want to believe».

Посреди всего этого чудовищного многообразия стояло компьютерное кресло на колёсиках и стол с компьютером хозяина помещения. Мише Василькову было под сорок лет, он имел средний рост, небольшой животик, жидкую бородку и залысину, был одет в яркую рубашку с коротким рукавом и каким-то неразборчивым узором, тёмный тёплый шарф, длинные светлые шорты ниже колен, на худых, бледных ногах его красовались войлочные тапочки и неуместные здесь высокие классические тёмные носки.

Дверь в помещение Василькова всегда была наглухо закрыта, но он неизменно с какой-то сверхъестественной точностью определял момент, когда Сквалыжник проходит мимо этой двери, направляясь по коридорчику в туалет или на выход из офисного блока. Каждый раз, когда Никита Алексеевич оказывался рядом с дверью, Васильков опрометью выскакивал в коридор и начинал разговор с психотерапевтом. Сквалыжник сначала пугался и напрягался от таких засад со стороны соседа, но потом понял, что появление Василькова и разговор с ним просто являются неизбежными и потому сравнимы с явлениями природы, которые можно наблюдать и испытывать на себе, но противодействовать которым невозможно или нецелесообразно. К тому же Никита Алексеевич со временем твёрдо уверился, что Васильков абсолютно безопасен. Правда, и удовольствия от общения с соседом психотерапевт не испытывал. Слишком уж эксцентричный Васильков был не похож на Сквалыжника. Во всяком случае, не похож на ту часть личности Сквалыжника, которую сам Никита Алексеевич выделял, одобрял и считал «настоящим собой». Так или иначе, дальше прихожей в своей ментальной крепости Сквалыжник Василькова не пускал.

— Никита, ты опять работаешь до поздна, — начал вместо приветствия Васильков. — Сколько «никит» ты сегодня сделал?

«Никитами» соседи, с подачи Василькова, условились называть норму рабочей нагрузки психотерапевта. Когда Сквалыжник в первый раз рассказал соседу о количестве рабочих часов, которые он проводит в день с пациентами, а было этих часов в тот день шесть или семь, Васильков ужаснулся и сказал, что лично для него и трёх рабочих часов в день вполне достаточно, а потому эту норму в три рабочих часа он будет называть «никитой». Следовательно, если Никита Алексеевич, например, в какой-нибудь день проводил с пациентами, скажем, шесть часов, то между соседями считалось, что в тот день он сделал два «никиты». В такие дни Васильков как будто одновременно и восхищался, и сочувствовал психотерапевту, говорил, что Сквалыжник остаётся для него недосягаемым идеалом продуктивности, и что так убивать себя нельзя.

— Сегодня два с половиной «никиты», — с некоторой гордостью и удовлетворением ответил Никита Алексеевич.

— Ты хуже выглядишь, Никита. Знаешь, как гриб вне грибницы, такой затерянный гриб… Может, маслёнок. — Васильков медленно и озабоченно покачал головой. Сквалыжник явственно представил себе, каково это — быть затерянным маслёнком вдали от грибницы — семьи. Впрочем, если бы сам Васильков был грибом, то был бы несомненно мухомором.

Однако Васильков тут же сменил и тему, и тон, начал говорить быстро, возбуждённо, будто что-то распирало его изнутри:

— А ко мне, представляешь себе, сегодня сюда придёт порно-звезда! Ну бывшая. Только тихо! Никому не говори! Когда-то она была порно-королевой, но теперь она успешная бизнес-леди. Представляешь, планирует вложиться в недвижимость и хочет, чтобы я ей помог найти подходящие объекты.

Васильков, кроме того, что был владельцем интернет-магазина со всякой всячиной, также был, с его собственных слов, невероятно опытным и продвинутым программистом, стоявшим у основ отечественного кодинга, криптоинвестором, а также бизнес-аналитиком и консультантом по инвестициям. Именно этой последней из ипостасей Василькова по неизвестной причине заинтересовалась бывшая королева порно-сцены, а ныне уважаемая бизнес-леди Юстина Х.

— И что же она хочет найти? — уточнил Сквалыжник, чтобы как-то поддержать разговор. Порно-бизнес-леди-звезда в целом была забавной и необычной темой для обсуждения. Никита Алексеевич даже в душе поразился тому, как странные люди имеют тенденцию и способность находить друг друга в этом мире. Ведь, видимо, только такая многогранная дама и могла доверить свои потом и, ну скажем… кровью… добытые финансы Василькову.

— Она хочет найти дом, чтобы вложить деньги. Может, где-нибудь на новой Риге. Моя помощница уже анализирует рынок, — деловито ответил Васильков.

Никита Алексеевич попытался представить себе человека, более того девушку, женщину, ставшую (добровольно!) помощницей Василькова, и смог представить себе её довольно легко, ведь и в данном случае работал тот же самый принцип — странные люди каким-то образом находят и объединяются друг с другом.

— Только тихо! Тихо! — зашипел Васильков. — Она должна вот-вот прийти. Мы с ней запрёмся в моём кабинете. Я даже не знаю, как тебе подсмотреть… Подсмотреть будет сложно… Может, если ты очень хочешь, когда она будет уже уходить… Ты слушай внимательно, и когда услышишь, что у меня дверь открылась и мы выходим, ты выйди и как бы пройди мимо, ну как будто в туалет, а сам одним глазком подсмотри.

— Да ну, я не стану, — засмущался Сквалыжник. Сама идея о том, чтобы посмотреть своими глазами на порно-бизнес-леди-звезду, была немного манящей, но не станет же он, Никита Алексеевич, в самом деле караулить её бог знает где, в коридоре, и подсматривать одним глазком.

— Ну смотри… — как бы разочарованно, но одновременно успокоенно сказал Васильков. — Ты ко мне зайди потом вечером, я тебе обязательно всё расскажу. Сейчас не могу, она вот-вот придёт. Мы с тобой потом всё-всё обсудим. Только тихо.

— Я уже так поздно, наверное, не досижу… — ответил неуверенно Сквалыжник. Было уже почти восемь вечера.

— Тогда я тебе всё расскажу завтра! Ты тоже мне что-то расскажешь. Ты же будешь здесь завтра? Всё, побегу,вот-вот придёт моя порно-звезда! В молодости она была, а сейчас уже не так, но всё равно! Всё узнаваемо! — с этими словами Васильков унёсся прочь по коридору в направлении кухни офисного блока, неся в руках поднос с двумя чашками и заварочным чайником.

Никита Алексеевич посмотрел Мише вслед и, уже выходя из офисного блока, почти успел подумать, что как-то он, Сквалыжник, кажется, скучно живёт. Однако мысли этой он продолжить не успел, так как прямо в дверях лоб в лоб столкнулся с особой, в которой безошибочно сразу узнал бывшую порно-леди и нынешнюю бизнес-звезду Юстину Х.

Юстина была не молода, однако её возраст на глаз определить было сложно. Очень худая, прямая и очень высокая, на полголовы выше Сквалыжника, хотя дело могло быть и в высоких каблуках. Её длинные до пояса прямые пепельного цвета волосы почти сливались с пепельного цвета брючным костюмом. Рукава у пиджака были короткими, как бы обрезанными у самых плеч, так что длинные худые руки Юстины оказались оголёнными. Руки эти были испещрены синими, будто набухшими венами и чёрными геометрическими татуировками в виде вытянутых прозрачных фигур цилиндрической формы. Кисти рук крупные, пальцы длинные, заострённые короткие ногти с чёрным лаком. На её тонком симметричном красивом лице совсем не было косметики, кожа была очень бледной, брови и ресницы казались почти бесцветными и не были видны, большие глаза имели яркий фиалковый цвет.

Сквалыжник на миг замер от внезапного зрелища столь необычной, противоречивой красоты. Внешность Юстины завораживала, отталкивала и привлекала одновременно. Был в ней этакий вампирский шик. Затем Никита Алексеевич всё же подвинулся, дав бывшей порно-звезде войти в пространство офисного блока.

Взгляд её фиалковых глаз остановился на Сквалыжнике.

— Где Васильков? — спросила она. Высокий, звонкий голос, словно колокольчик.

— Где-то там, — Никита Алексеевич махнул в сторону кухни.

— А кто вы?

— Я — Сквалыжник, — ответил Сквалыжник и зачем-то уточнил: — Психотерапевт.

— Я всегда находила это забавным. Кто первым надел халат, тот и врач, — бледное лицо Юстины оставалось бесстрастным. — Впрочем, к вам я зайду.

Никита Алексеевич уже было открыл рот, чтобы что-то сказать, но вдруг прибежал Васильков и быстро увлёк бизнес-порно-леди-звезду в свой кабинет, плотно прикрыв за ними дверь.

Сквалыжник пожал плечами, обратил внимание на какую-то пустоту в голове, как будто встреча с Юстиной Х. разом уничтожила там все мысли и чувства, и уже собрался наконец покинуть офисный блок, как вдруг с досадой вспомнил, что не выключил свет в своём кабинете. Точнее так: он не был абсолютно уверен, что выключил, а потому нужно было вернуться и проверить. Давно прошли времена, когда Сквалыжника ежедневно часами мучали компульсивные ритуалы проверки и перепроверки всего подряд, необходимые для успокоения тревоги. Это он в себе как-то победил, преодолел, а может, и просто подавил, спрятал поглубже, в подвал своей внутренней крепости.

Ругая себя за подчинение и потакание собственной тревоге, психотерапевт вновь зашёл в свой кабинет и сразу ругать себя перестал, ведь в кабинете, молодая, хрупкая, загадочная и пугающая, источающая густой сладковатый с металлическими нотками аромат, в чёрном, ломком, словно промасленная бумага плаще, его ждала Истина.

Глава 12. Колыбельная для Никиты

Был конец ноября 1999 года. С тех пор как Никита упал с высоты и обнаружил в себе магические силы и великое предназначение, прошёл месяц. За это время состояние Никиты часто и резко изменялось. То ему казалось, что всё в мире подчиняется ему, что он главный элемент мироздания, просто элемент потерянный, как бы вроде завалившийся куда-то, закатившийся в щель между разбитыми ступенями. В такие моменты мальчик переживал невероятный подъём, обретал много энергии и сил и начинал делать что-нибудь, что в его понимании приближало и готовило его к великому будущему: читал книги по философии, религии, истории и психологии, по самоучителю изучал карате, йогу и дзен-буддийскую медитацию, занимался с гантелями, приседал и отжимался.

В такие периоды подъёма Никиту невероятно захватывали и увлекали разные планы и идеи, — он часами фантазировал, в мельчайших деталях продумывал планы по превращению себя в нечто значительное и даже замечательное, сообразное с его способностями и предназначением. В некоторых мечтах он видел себя меняющим мир богатым бизнесменом, в других — тибетским гуру-мудрецом, великим писателем и контркультурным бунтарём, лекарем и священником, легендарным воином, крутым иллюзионистом, магом и святым.

Эти фантазии, мечты и планы доводили мальчика сначала до экстаза, воспаления сознания, а затем до изнеможения, истощения всех его душевных сил. Тогда истощённого его захватывали тревога, одиночество и пустота. Его слуховое восприятие обострялось, мучал шум от грузовиков, проезжающих по шоссе рядом с его домом. Натужный рёв больших моторов, визг колоссальных шин, протяжные, бесконечно громкие, приближающиеся и затем уносящиеся вдаль гудки автомобильных сигналов. Болела голова, пульсировал затылок. Никита пытался зажать уши руками, но это не помогало — вибрации от скоростного напряжённого шоссе пронизывали весь его дом: пол, мебель, стены, люстру — всё пульсировало, всё дрожало, он сам пульсировал, дрожал.

Никита сидел на полу своей комнаты, прижавшись головой к холодной батарее. Несмотря на холод на улице, отопление в доме почему-то задерживали, или же сама система отопления была сломана, сгнила от времени — дом-то был старый. Холодный чугун батареи приятно охлаждал щёку и висок мальчика, но этой местной заморозки ему достаточно не было.

Никита слышал от кого-то во дворе, что чтобы унять боль в голове, нужно себя порезать, — тогда вроде сразу отвлекаешься. Никите этот способ всегда казался каким-то чуждым, может, для кого-то другого, более отчаянного, дерзкого.

Но сейчас, когда мальчику было так плохо, холодный, тяжёлый, стальной, надёжно спрятанный в ящике стола чёрный нож-раскладушка ждал, манил, обещал. Никита попытался представить, как это будет, как страшно выглядит открытая рана, как жутко белеет между разрезанными мышцами кость, и тут же отбросил эту идею, не смог даже думать об этом, просто не смог.

«Трус! Чёртов трус! Ничтожество, слабак!» — Никиту переполнила бессильная ненависть, ярость. Горячая кровь прилила к голове, челюсти до боли свело, на глазах выступили слёзы. Дышать стало тяжело, он задыхался. Дышать, чувствовать, жить было НЕВЫНОСИМО.

Никита инстинктивно кинулся на улицу, на воздух. Выбежал как был, в джинсах и толстовке, второпях успел надеть только обувь. На улице стало немного легче, вокруг были люди. Он сел на лавочку рядом с домом. Шапку мальчик, конечно, тоже не взял, сначала сидел так, позволяя голове замёрзнуть, затем всё же накинул капюшон.

«Этот слабак ни на что в жизни не способен, но на один шаг вперёд его может хватить» — Никита почему-то начал думать о себе как бы со стороны.

Рывком он встал с лавки и быстро, судорожно, неестественно переставляя ноги, пошёл прямиком к загруженному шумному шоссе, проходящему вдоль его дома. Пешеходный переход и красный огонёк светофора. Он стоял один на самом краю тротуара, всего один шаг на красный свет, шаг вперёд под колёса проносящихся мимо автобусов, машин.

«Один шаг. Один шаг. Один шаг», — Никита повторял напряжённо, будто сам гипнотизировал себя, чтобы решиться.

Мальчик уже занёс ногу над вибрирующим полотном дороги, почти сделал тот самый страшный шаг прочь от жизни, как вдруг увидел, что он там был не один, — на другой стороне дороги стояла девушка. Старше его, взрослая, но всё же очень молодая, она пристально смотрела на Никиту. Никита смотрел на неё. Вечернюю ноябрьскую темноту повсюду разгонял свет от домов, фонарей и машин, но то ли от головной боли, то ли от слёз, застывших на ресницах, глаза мальчика были будто затуманены, будто в дымке.

Свет переключился на зелёный, но девушка не пошла, не двинулась с места, продолжая стоять, бездвижная, и смотреть на него. Никита тоже не пошёл. Она была своего рода красива, но не в этом, не только в этом было дело. Будто бы вот так, когда мальчик просто стоял и смотрел на неё, ему становилось немного легче, голова уже не так болела. Будто бы внезапно ослаб спазм в груди, что-то разжало лёгкие, и Никита вздохнул. Глаза слезились, веки внезапно стали очень тяжёлыми, будто сами собой закрывались. Он потёр их, не позволяя. Она всё ещё была там, на своём месте, на той стороне дороги. Никита подумал: что же она там делает, почему не переходит

Пришла абсурдная мысль: «Может быть, она просто НЕ МОЖЕТ перейти?»

Никита скинул капюшон. Зачем? Чтобы она могла лучше его видеть? Или чтобы он мог услышать её за шумом машин? На той другой стороне дороги мимо девушки проходили, спешили на подъехавший автобус люди, и она тоже просто пошла вместе с ними. Пока она не исчезла в автобусе, Никита следил за её тонкой, лёгкой фигуркой в изломанном, словно обёрточная бумага, мерцающем в свете фар чёрном плаще.

Глава 13. Истина возвращается

Никита Алексеевич растерянно и даже испуганно смотрел на Истину, столь внезапно появившуюся в его кабинете. Видимо, она как-то успела проскочить мимо психотерапевта, пока он болтал в коридоре с соседом Мишей Васильковым. Она вновь просто сидела на диванчике у окна и ждала его. Может быть, Сквалыжнику это казалось, или так по-особому падал на неё электрический свет, но будто очень светлая кожа гостьи вся прямо светилась, сияла, излучала. Он мог бы поклясться, что видит мельчайшие искорки, фотоны — частички света, слетающие с кожи её кистей, с открытой шеи и лица. Частички эти кружились вокруг гостьи, мерцали, будто танцевали. Психотерапевт, всё ещё стоя в дверях своего кабинета, судорожно нащупал рукой деревянную дверную раму, вцепился в неё, как если бы знакомая текстура материала могла удержать его в этой, прежней, знакомой реальности.— Что вы здесь делаете!? — воскликнул он.Истина молчала, не двигалась она сама, её губы не двигались, но звук будто бы сам собой наполнил всё пространство кабинета, звуча сразу везде и отовсюду. Нет, это был не просто звук, это было слово! Оно повторялось раз за разом, будто эхо, эхо от эха, эхо от эха от эха, будто листва шелестела, накатывало будто волны прибоя.— Аматхи, — прошептал Никита Алексеевич, — АматхиОн не знал, что значит «Аматхи», и сопротивлялся этому незнанию. Ему необходимо было знать. Поместить это слово в систему, в концепцию, в колбу философии, религии, психологии, науки, но ничего не подходило, не получалось, будто само это слово сопротивлялось, будто была у него своя какая-то воля — воля оставаться свободным, быть тем, что снаружи, быть тем, что больше, сильнее, живее, быть тем живым, что внутри.Теперь оно было внутри, и Никита Алексеевич не знал, что с ним делать.Будто почувствовав его смятение, Истина наконец нарушила своё молчание:— Аматхи — имя бога жизни и имя перехода, генезиса. Генезис посла — это чудо. Даже для нас это редкость, а мы ведь живём сильно дольше. Сорок тысяч лет и сорок послов. Сорок на всё мироздание Аматхи. Приветствую вас, посол Орбиса в Третьей Сфере!Говорила гостья строгим и торжественным тоном. Глашатай, жрица, церемониймейстер. Но ему маски эти были не просто чужды, они вызывали ярость, безудержный гнев. Сквалыжник испытал колоссальный порыв, будто бы он уже был вовсе не он, а какая-то грозная, нетерпеливая сущность. Всего на мгновение, но этого хватило. В тот миг он взял и дотянулся до неё, не телом, не физически, а каким-то ещё непостижимым для Сквалыжника образом. Он будто бы заглянул прямо в центр неё, схватил её прямо за сердце или что-то похожее, что горело и чувствовало, приблизил прямо к себе, к своим прозрачным голубым глазам, к широкому острому рту и заревел. Рёв этот раскатом, волной непостижимой силы ударил в неё, будто срывая, снося слой за слоем поверхности её одежды, кожи, мышц, органов тела, обнажая, отрывая и отбрасывая прочь какие-то куски, части, обрывки того, кем или чем она для него на самом деле не являлась.На юном светлом лице Истины отразился страх, ужас, боль и ещё, кажется странное дело кажется нежность. Она тихо промолвила:— Польза!И слово это нет, имя в нём вызвало чистый восторг.Внезапно нахлынувшие, захватившие Сквалыжника странные чувства эти были также внезапно и стремительно отброшены назад, — будто мощная морская волна ударилась о высокие стены прибрежной крепости, взлетела, перелилась через край и тут же отхлынула прочь от стен в родную глубину. Словно что-то отпустило Никиту Алексеевича, и он рухнул на пол.В глазах психотерапевта было темно и что-то мерцало, он дрожал, во рту пересохло, страшно болела голова. Он лежал на полу, на правом боку, поджав ноги подобно младенцу. Взгляд его воспалённых глаз находился на уровне лодыжек гостьи. Он раньше, смотря на неё сверху вниз, как будто не замечал её ног, просто не обращал на них внимания. Чёрные обтягивающие эластичные брюки, на ступнях чёрные кожаные туфли на высокой платформе, но был между брюками и туфлями участок открытого тела, может быть, не больше трёх-четырёх сантиметров. Никита Алексеевич смотрел на этот, видимо по случайности, по неосторожности оголённый участок щиколотки гостьи, и там, где должна была быть её светлая кожа, он видел бурые плотные сплетения каких-то древоподобных жгутов, образовывавших бугристую поверхность её ноги. Ещё секунда — и эти жгуты могли распуститься, устремиться к нему, обвить, захватить его полностью, и не было бы тогда ему спасения. В ужасе Сквалыжник отшатнулся. Не отрывая глаз от своей страшной находки, он задом наперёд пополз в по-прежнему открытую дверь, прочь из кабинета. И почти уже выполз, спасся, но тут Истина позвала его:— Никита Алексеевич, постойте!Сквалыжник замер. Как будто звучание его собственного имени, произнесённого девушкой, мгновенно остановило и отрезвило его. Он взглянул на себя на полу, на встревоженную девушку на диване и остро ощутил стыд, невозможность, нелепость своего положения — на коленях в своём кабинете, ползёт прочь, спасается от пациентки! Поспешно психотерапевт встал и, на ходу отряхивая свой строгий тёмно-синий костюм, полностью вернулся в кабинет, заняв своё обычное место в кресле.— Извините. Кажется, я сегодня нездоров, вероятно, приступ мигрени Мне очень неловко, что так вышло — сказал Никита Алексеевич и, кажется, вполне собравшись с мыслями, добавил: — Но чем я обязан вашему визиту? Кажется, мы не договаривались на сегодня?— Я волнуюсь за вас, Никита Алексеевич. Давайте лучше завтра продолжим, — ответила девушка, по всей видимости, делая попытку подняться и уйти.В этот раз уже Сквалыжник останавливал её:— Подождите, пожалуйста. Завтра? О чём вы говорите? Вы не были и на сегодня-то записаны и всё равно пришлиИстина удивлённо взглянула на него.— Никита Алексеевич, вы же сами сказали Мы же договорились Сегодня уже наша пятая встреча Как вы их называете? Сессии? Пятая сессия. Я лучше приду к вам завтра. На сегодня мне кажется, вам довольноПсихотерапевт в недоумении уставился на неё.— О чём вы говорите!? Какая пятая встреча!? — возмутился он. — Мы виделись с вами впервые только вчера. Точнее не вчера, а, кажется, четыре дня назад Я не знаю, как так получилось, но я не уверен точно — вчера или четыре дня назад Во всём, видимо, виноваты эти мои осенние мигрени. Я сейчас не могу мыслить чётко. Однако что-то, что я знаю точно: ни о чём мы с вами не договаривались!Истина, кажется, была смущена и даже немного испугана.— Никита Алексеевич, мы действительно виделись с вами вчера, и позавчера, и вообще видимся теперь каждый день, — видя удивление и непонимание Сквалыжника, Истина продолжала, будто оправдываясь: — Вы же сами настояли на таком графике! Сказали, что у меня психотический срыв и мне нужна интенсивная терапия! Встречаться каждый день, кроме воскресенья, в одно и то же время, пока не стабилизируется моё состояние Помните?Сквалыжник ничего такого не помнил, был совершенно растерян и запутан, однако продолжил допрашивать гостью, по ходу всё больше путаясь и всё больше раздражаясь.— А что же Вот насчёт Аматхи, генезиса и послов? Скажите мне — говорили ли вы мне сегодня, что я посол?— Говорила, — спокойно подтвердила Истина. — Вы же и есть посол. Посол Орбиса в Третьей Сфере, один из сорока.— Вот! — торжествующе воскликнул Сквалыжник, так будто этот ответ что-то для него прояснял. — Говорили!— Говорила, — ещё раз с готовностью подтвердила гостья.— И что вы сделали со мной вчера, то есть когда там, короче, в нашу первую встречу!?— Что я сделала? — с совершенно невинным и смиренным видом переспросила Истина.— Не придуривайтесь! Я сидел вот в этом же кресле, а вы не знаю как подобрались ко мне и стали смотреть мне в глаза своими страшными глазами! Что это было, кстати, линзы такие? Или, быть может, вы чем-то меня отравили? Что-то подсыпали в воду? Нет, невозможно, я пил свою воду. Что-то в воздухе Да, конечно Этот запах — сладковатый, металлический Я думал, это ваши духи. Но теперь я, кажется, понимаю Какой же я дурак! Я ведь изучал психофармакологию в университете Так пахнет закись азота — галлюциноген! У вас что же был с собой баллончик? Боже, ведь и сегодня, прямо сейчас здесь этот запах! А ну-ка быстро покажите мне карманы! — Сквалыжник угрожающе шагнул ближе к гостье, но делать ничего не стал и гневно продолжил: — Я тут перед вами по ковру ползал! На той первой сессии вы что-то скрытно делали рукой в кармане своего плаща, ведь я заметил! Там у вас был баллончик с закисью азота? Вы просто открутили ему крышку А сегодня вы зашли в кабинет раньше меня, заранее распылили газ, и я, как дурак, попался во второй раз! А я ещё не мог понять, думал, мигрень Потеря памяти, перевозбуждение, галлюцинации, странные сны — а это всё были вы! Но одно не могу я понять: зачем, за что вы со мной это сделали!?Истина смотрела на него очень внимательно и грустно.— Потому что вы, Никита Алексеевич, — посол древней цивилизации Орбиса, тот, кто должен соединить Орбис и Третью Сферу, и не знаете этого. Вы были выбраны для этого. Поверьте, я не хотела, мне жаль, что так получилось что меня не было с ней с вами всё это время что заставила страдать Я там была, всегда была рядом но закон запрещал Я не могла вмешаться, помочь, защитить Но время пришло теперь, Аматхи — генезис запущен.— Вы бредите, — на глазах Никиты Алексеевича вдруг выступили слёзы, затем он в раздражении будто отмахнулся. — И втягиваете меня в свой собственный бред! Однако вы же пришли ко мне лечиться Не так ли? Если вы обещаете больше меня не травить, я постараюсь всё-таки вам помочь.Истина только развела руками.— Я здесь одна так давно, что, может быть, и вправду разучилась отличать вымысел от правды. Здесь всё другое Я так и не стала здесь ни с кем близка. Почти ни с кем И я так скучала по дочери Бедная моя, бедная Польза Она стала материалом Личность её была стёрта практически стёрта изменилась А то, что осталось — я вижу теперь её в вас! Люблю её и ненавижу вас за то, что стали ею Люблю вас и ненавижу себя за то, что, любя вас, я предаю её и ненавижу себя за свою ненависть ведь я так виновата перед вами всеми Меня будто рвёт, разрывает на части! Может, я и вправду все эти годы тихо сходила с ума«Бред, бред, бред» — Сквалыжник мысленно будто одновременно и уговаривал, и успокаивал себя, однако, услышав последнюю фразу — признание в безумстве, — удовлетворённо кивнул головой. «Почему-то она выбрала меня центральным элементом, проводником своей болезненной фантазии о сохранении магической связи с умершей дочерью. Однако некоторая способность к критике сохранилась, эту её сотрудничающую часть можно использовать, чтобы»— Однако нет ли у вас дома её любимой игрушки? — Истина резко повысила тон, выжав, вытолкнув психотерапевта из его размышлений. — Арктерис из тетратенита Как же это по-вашему!? Сундучок! Сундучок в форме маленького земного домика!Сквалыжник остолбенел, не в силах довериться своим ушам. «Она же говорит про мою шкатулку Как она может знать про неё!? Шкатулка — серебряный домик, раньше стоявший в серванте у Бабушки, а теперь на тумбочке рядом с кроватью Совпадение или же Нееет! Только не это!!»— Принесите Принесите!! Принесите!!! Верните мне еёёёёёёёёёёёёёёёёёёё!!!! — голос Истины внезапно сорвался на протяжный пронзительный крик. Крик превратился затем в страшный вой. Вой этот всё нарастал, приближался, безжалостно рвал хрупкую реальность на части.