Дети Истины

Глава 10. Великий Шов из Серебряного Дома

Проснувшись на следующее утро после пережитого им падения с высоты, Никита аккуратно, с опаской отлепил скотч с плеча и бедра и обнаружил, что раны его за ночь затянулись совершенно. На месте кровоточащих разрезов остались только некрасивые грубые рубцы телесного цвета, которые выглядели тусклыми, старыми. Посторонний человек, наверное, их не заметил бы вовсе. Никита подумал, что шрамы эти очень похожи на те, что остались у него после падения с велосипеда. То был прескорбный случай, который, по рассказам Бабушки (сам Никита этого не помнил), случился с мальчиком в раннем детстве, ещё до школы. Никита тогда только учился кататься и, потеряв равновесие, вместе со своим вновь обретённым двухколёсным другом завалился правым боком прямо на разбросанное по асфальту битое стекло.

Сильно обрадованный и в то же время озадаченный своим быстрым исцелением Никита собирался в школу. Он боялся, что кровь из ран будет проступать сквозь одежду и таким образом неизбежно привлечёт нежелательное внимание одноклассников и учителей. Но разрезы зарубцевались, совсем не кровоточили, и подобных неприятностей теперь не ожидалось. Однако Никита был мальчиком не глупым и понимал, что такие раны, как получил он вчера, за одну ночь зажить не могут никак.

Что-то здесь было не так... Никита всегда чувствовал, будто он не такой, как другие подростки — закрытый, со странными мыслями, физически не то чтобы слабый, но весь какой-то скованный. Парадоксально, но одновременно он ощущал себя очень особенным, хранящим что-то невероятно ценное у себя внутри. Просто пока не пришло для этого время или, что, по мнению мальчика, было вероятнее всего, — текущее окружение просто не позволяло ему эти скрытые достоинства в должной мере реализовать.

Размышляя об этом, Никита почему-то вспомнил о шкатулке, стоящей дома в серванте. Была это очень необычная старинная вещь в форме деревенского домика, выполненная из какого-то металла, по словам Бабушки — серебра, потемневшего до черноты. Шкатулка-домик представляла собой куб с гранью в 15 сантиметров (Никита все параметры тщательно измерил), имела острую двускатную крышу, трубу и маленькие прямоугольные окна. С внешней стороны домика окошки были обрамлены красивыми резными наличниками. Навершие каждого из наличников изображало что-то похожее на четырёхлистник или четырёхконечную звезду, боковины — плавные линии, похожие на вытянутые дождевые струи, нижняя часть — простой прямоугольник. Края крыши украшали искусно выполненные цветочные орнаменты. Конец же верхнего бревна, идущего вдоль всей поверхности крыши и затем выдающегося вовне, нависающего над входной дверью, был украшен резной головкой какого-то хищного зверя. Никита представлял, что это дракон.

У домика была и дверка. Совсем как настоящая, на петельках, она имела крошечную замочную скважину и не открывалась. Засунуть внутрь шкатулки что-то маленькое, например самую мелкую монетку, можно было только через окошки. Однако достать просунутое потом не получалось, на выходе из шкатулки предметы неизменно застревали. Как открыть шкатулку, то есть в степени достаточной для того, чтобы использовать её по назначению, было непонятно. Бабушка, которой домик издавна принадлежал, секрет то ли забыла, то ли никогда и не знала. Возможно, открываться должна была дверка или как-то отсоединялась верхняя часть шкатулки. Никита потратил много времени, изучая старинный предмет, но решения так и не нашёл.

Однако у мальчика всё же была возможность поразглядывать домик-шкатулку изнутри через маленькие сквозные окошки. Лучше всего это было делать, поднося проёмчик окна поближе к настольной лампе, так чтобы внутрь проникал направленный свет. Тогда внимательному наблюдателю становилось видно, что по всей внутренней поверхности домика тянулся затейливый узор из выпуклых пересекающихся прямоугольничков разной ширины, длины и высоты. Замыслом создателя шкатулки, по всей видимости, было вызвать у смотрящего ощущение глубины пространства и многослойности, что достигалось за счёт различной формы, степени выпуклости и сложной схемы наложения прямоугольничков друг на друга. А ещё был запах. Изнутри домика, сколько Никита себя помнил, всегда пахло чем-то сладковатым. Вероятно, когда-то, ещё в дореволюционной России, в царские времена, в ней хранили конфеты или благовония, но теперь запах этот почти выветрился, стал слабым, неразрывно слился с металлическим запахом корпуса шкатулки и мелких монет, просунутых Никитой через дверку в качестве эксперимента и так и оставшихся внутри.

В общем, шкатулка-домик была превосходно выполненная и несомненно ценная вещь, будоражившая фантазию мальчика. Никита представлял, что домик этот стоял где-то в дремучей чаще рядом с маленьким озером, а жила в нём лесная ведьма по имени Луна. Имя такое было Никитой выбрано как будто случайно, во всяком случае, сам он не понимал, почему назвал ведьму именно так. На самом же деле оно было образовано мальчиком на основе названия озера «Лунное» — того самого озера, в котором, по словам Бабушки, утонула Никитина мать.

Бабушка, никогда не рассказывавшая Никите ничего про его родную семью, как-то раз в прошлом году вернулась со дня рождения подруги, как говорится, «под шофе». Никита, уже достигший к тому моменту почтенного возраста 12 лет и потому знавший, что в таком состоянии Бабушка становится более болтливой и податливой, решил воспользоваться случаем, чтобы расспросить её про мать. Нельзя сказать, что раньше он не пытался. Пытался, особенно когда был совсем ещё маленький, но каждый раз получал только обиженное молчание или скупой, смазанный, ничего не проясняющий ответ.

В тот день у Бабушки было благостное настроение. Она прекрасно провела время на юбилее подруги, где встретила также других своих старых подруг, и вернулась домой довольно поздно, одновременно и возбуждённая, и расслабленная от обилия еды, алкоголя и сплетен. Особенно сплетен. Наина Ивановна совсем не была алкоголичкой, скорее даже относилась презрительно к тем, кто употреблял. Но вот сплетничать, обсасывать и смаковать чужое — кто с кем спит, у кого что есть из материальных благ, кто в жизни выдвинулся, а кто потерпел неудачу, — вот был её наркотик, её истинная страсть.

И тем вечером Наина Ивановна, проведшая много часов в компании таких же, как она, сплетниц, была почти в эйфории, возбуждена, переполнена. Никита же, сам того не понимая, стал тем, кто сломал её кайф. Когда мальчик опять задал этот уже набивший ей оскомину вопрос про мать, Бабушка ни на шутку на него разозлилась. Ну как он не понимал, что этим портит ей настроение! Заставляет раз за разом испытывать сильное, неприятное, даже какое-то «кусачее» чувство. Наина Ивановна толком не могла это чувство определить и назвать, а если бы и смогла, то наверняка не захотела бы его за собой признать.

Этим чувством был стыд. Стыд за то, что, как она ни пыталась быть для Никиты самым главным человеком — матерью, он её в этом качестве не хотел принять. Она никогда не была для него подходящей, достаточной. Ну почему же он любил ту, что была с ним так недолго и обрекла на страдания, и не мог взять то, что давала ему Наина Ивановна!? И не просто давала, а прямо-таки впихивала! Сквозь всю его закрытость, чёрствость, упрямство раз за разом она впихивала в него свою любовь! И после этих постоянных титанических усилий как называл он её!? «Бабушка»!! Её воротило, тошнило от этого мерзкого слова. Она мечтала не услышать его больше в своей жизни ни разу.

Потому когда паршивый мальчишка, прося рассказать о родной матери, в тот вечер снова обратился к ней «Бабушка», она ему наврала. Да так, как никогда раньше. Слишком уж сильно он её довёл. Сказала, нет, прямо-таки прокричала Никите прямо в лицо, что была его мать наркоманкой и проституткой, что, бросив его в доме малютки, она весело и привольно жила, не грустила о нём, и вообще ни о чём. А потом утонула в глубоком озере, купаясь там «под кайфом» с другими такими же, как она, наркоманами.

Почему Наина Ивановна к придуманному ею вполне складному портрету опустившейся и бессердечной женщины добавила странную деталь об утоплении в озере? Она и сама бы не могла сказать. В порыве стыда и ревности ей нужно было как-то убить эту мать, и Наина Ивановна решила, что смерть в результате безответственного купания «под наркотой» в диком лесном водоёме будет для ребёнка подходящей и возможно даже поучительной историей — так делать нельзя! А может, образ глубокого озера был ассоциацией Наины Ивановны с родной матерью Никиты, которую она поверхностно знала, и именно эта ассоциация и послужила основой для создания обмана. В любом случае, придумав это, опекунша Никиты была очень довольна собой.

Никита тогда Бабушку выслушал очень внимательно и против её ожиданий спокойно спросил, где находится то озеро, в котором утонула мать. То ли будучи увлечённой потоком своей лжи, то ли стремясь за счёт конкретных деталей добавить больше достоверности своему рассказу, Наина Ивановна решила ответить и сказала, что мать Никиты утонула в лесном озере в Красногорском районе Московской области где-то неподалёку от деревни Елепень. Об этой деревне с нелепым названием с утра что-то говорили по радио в местных новостях, и Наине Ивановне потому запомнилось её местонахождение и название. Было ли на самом деле рядом с Елепенью какое-то озеро, Наина Ивановна понятия не имела. Однако, придумывая эту небылицу, она вовсе и не предполагала, что кто-то соберётся её проверить.

А Никита собрался. Почти... С тех пор как Бабушка поведала ему историю (лживую, но он-то этого не знал!) о смерти матери, мальчик много думал о том, чтобы съездить туда, в Елепень. Найти это озеро. Посидеть на берегу, как будто на могиле — на таком месте, которое, в его понимании, было ближе всего к матери. Никиту влекло туда, но одновременно он очень этой поездки боялся. Страшился в поисках озера потеряться в лесу, — озеро ведь лесное, — и не найти дороги обратно. Он же полный географический кретин, никаких навыков ориентирования, теряется всегда и везде! Мальчик не сомневался, что там, в Елепени, разыскивая озеро или на пути обратно, он обязательно заблудится. Навсегда останется в лесу, обречённый бродить совсем один, замёрзший, голодный, пока не наступит ужасная смерть. Как бы ни было ему плохо здесь, в квартире Бабушки, всё же это какое-то место, которое... ЕСТЬ. Здесь у него ЕСТЬ комната — кровать, компьютер и стол, пол, потолок и тонкие стены. ЕСТЬ и еда — жирная, сладкая, полуфабрикатная и зачастую невкусная, но всё же... За то, что ЕСТЬ, нужно держаться. А Елепень... Есть ли на самом деле эта Елепень? И есть ли озеро в лесу?.. И ещё, очень важно, — может ли случиться так, что, отыскав лесное озеро, Никита сам не захочет вернуться?

Перепуганный чувствами, вызванными перспективой реальной поездки на место гибели матери, Никита всё же не собирался полностью отказываться от идеи там побывать. Хотя бы виртуально! Ведь на дворе был конец двадцатого века, и в квартире Никиты был интернет. Он попадал в домашний компьютер непостижимым для ума способом через телефонную сеть, при этом занимая сеть и не давая телефону работать. Таким образом, нужно было выбирать: телефон или интернет. А потому пользоваться интернетом Никита мог только по ночам, когда Бабушка не звонила сама и не ждала звонков от подруг-приятельниц, коих было великое множество. Однажды ночью, решившись, Никита после долгих усилий отыскал в интернете фотографию того самого лесного озера. Фотография нашлась на скромном сайте местных новостей Красногорского района Московской области. Озеро Лунное, получившее своё романтическое название благодаря идеально круглой форме, действительно находилось близ деревни Елепень и попало на сайт местных новостей благодаря событию, далёкому от романтики, — рыбача на озере во время оттепели, местный житель провалился под лёд и утонул. Вероятно, именно этот репортаж, услышанный Бабушкой по радио, и стал причиной бессознательного припоминания ею этого озера и деревни Елепень, которые Наина Ивановна затем вплела в паутину лжи про моральное падение и гибель мамы Никиты.

Найдя фотографию озера Лунное, Никита долго рассматривал её. Это было небольшое озеро, ничем не примечательное, кроме разве что его почти идеально круглой формы. Со всех сторон Лунное было окружено густым высоким еловым лесом. Хотя трагическое происшествие с рыбаком явно случилось в зимнее время года, на фотографии озеро почему-то было запечатлено в летнюю пору. На гладкой поверхности Лунного красиво отражалось голубое небо и зелёные ели. Прямо на переднем плане, в ближней к фотографу части озера, спокойно плавали уточки. В общем, пейзаж был совсем не лунный, и Никита подумал, что даже несмотря на форму, озеру лучше подошло бы другое название. Например, «Скрытое», — ведь оно и вправду было скрыто от всех среди лесной чащи.

Скрытыми, тайными были и мысли Никиты о маме. Слишком уж больно, невыносимо было то, что рассказала про неё Бабушка. А он ведь верил Бабушке. «Ну зачем же ей врать!?» Никиту, конечно, поразило, что мать была наркоманкой и проституткой, но... — он мог бы это понять. Наркомания — это болезнь. Это все знают! Мы ведь не обвиняем больных. Если у человека, например, рак, мы же его наоборот — жалеем, лечим. Не обвиняем. А то, что мать была проституткой... Эта тема вызвала у мальчика гораздо больше смутного беспокойства, но в конце концов Соня Мармеладова из романа «Преступление и наказание», который Никита прочитал на летних каникулах, тоже была проституткой. Соне пришлось такой стать, чтобы прокормить всю семью. Может, и у его мамы была такая семья, которую нужно было кормить... Однако здесь начиналось самое сложное — то, что Никита уже не хотел, не мог принять. Кормить семью — да. Но ведь он, Никита, — тоже её семья... Что же получается? Соня пожертвовала всем, чтобы обеспечить близких, так полюбила Раскольникова, что поехала за ним на каторгу в Сибирь. А его мать — что!? Просто бросила его? И никогда не появлялась?

Нет, где-то глубоко внутри себя, совершенно этого не осознавая, Никита бунтовал против рассказа Бабушки, отрицал такую безразличную, жестокую мать. И именно из этого отрицания, словно росток из семени, со временем пробилась и выросла фантазия о ведьме Луне, живущей в причудливом домике из тёмного серебра рядом с маленьким озером посреди лесной чащи.

Важно отметить, что Луна была скорее волшебницей, а не ведьмой. Ведьмой её мог назвать разве что тёмный крестьянин, который ничего в этом не понимал. Но Никита, возможно повинуясь глубинному страху, таящемуся в людях перед матерью-природой и её аватарами — волшебными лесными существами, называл Луну именно ведьмой.

Была эта ведьма совсем не старухой, скорее наоборот — вечно юной, лёгкой и почти прозрачной — как лесной воздух, спокойной — как озёрная вода, сильной, яростной — как майская гроза. На рассвете она летала над поверхностью озера, нежно касаясь, будто пушинка, оставляла на поверхности плавные круги. Затем она погружалась на дно озера и всё утро проводила там — словно русалка плавала и резвилась, играла со стайками мальков. Днём волшебница отдыхала в своём домике из тёмного серебра, который, видимо, заряжал её невероятной энергией, потому что, когда она поздним вечером вновь выбиралась наружу, Луна начинала светиться, словно гигантский светлячок, словно горящая белая звезда.

Зависнув над озером, сияя на фоне спокойной воды и звёздного неба, ведьма кружилась в бешеном порывистом танце, намагничивая пространство, привлекая и увлекая в свой вихрь тысячи жуков и мотыльков. Другом волшебницы был Южный Ветер. Он прилетал к волшебнице каждую ночь и вместе с ней танцевал и пел тягучие гортанные южные песни, а с восходом солнца возвращался обратно в свои пески, пирамиды и зной. Зачем всё это было нужно, никто точно не знал. Только пока жила рядом ведьма Луна и прилетал Южный Ветер, маленькое лесное озеро никогда не замерзало, даже в самый лютый мороз вода его была свободна ото льда, прозрачна и чиста.

И однажды у Луны родился Ребёнок. Родился не маленьким, но и не взрослым. Было у него четыре руки, четыре ноги и четыре глаза. Как и Луна, он был волшебным, радостным и шаловливым, умел летать и плавать. Ведьма очень любила своего малыша, и жили они вместе в маленьком домике из тёмного серебра.

Всё было очень хорошо, пока не явился Великий Северный Дракон. Дракон повелевал холодом, тьмой, смертью и порядком. Он был отцом Луны, как и вообще всех существ. Дракону нужен был наследник — тот, кто воплотит его мечту и соединит под своей властью мрак и свет, холод и жар, смерть и жизнь. И стать таким наследником должен был Ребёнок.

Но Луна не хотела подчиняться воле отца, не хотела расставаться с Ребёнком. Дракон был очень зол на дочь и хотел забрать дитя. Мать и Ребёнок укрылись на дне озера. Магия ведьмы не позволяла Дракону пробраться туда. 400 лет провели Луна и Ребёнок на дне озера. И тогда Дракон, уставший ждать и разгневанный своим бессилием и упрямством дочери, налетел и своим дыханием в мгновенье обратил всю воду озера в чистый лёд. Луна и Ребёнок не успели выбраться наружу и так и остались скованными в озере, как в смертельной ловушке. Они погибали, и тогда на помощь им прилетел Южный Ветер. Как ни горяч он был, он смог отогреть, оживить только половину Ребёнка: две руки, две ноги и два глаза. На это исцеление Южный Ветер истратил всего себя.

Так и получилось, что больше не было ни Луны, ни Южного Ветра. Осталась только половинка Ребёнка. Но этот Ребёнок, осиротевший и искалеченный, обладал магией, силой, и дедом его был Великий Северный Дракон. Поэтому он мог падать с большой высоты и оставаться жив. Поэтому кровь не шла из ран и затягивались они без следа всего за одну ночь. Он — повелитель воздуха и воды, холода и тепла, жизни и смерти, сияющая во тьме звезда, таящийся в глубине дракон. Его призвание — соединять! Стать швом, скрепляющим края. Да, конечно! Вот кто он такой! Он — Шов!

Великий Шов из Серебряного Дома.

Глава 11. Странный сосед и порно-бизнес-звезда

Никита Алексеевич проснулся. Кажется, эти сны совсем поглотили его. Реальность запуталась в них, смешалась, потерялась, и не было способа понять, различить, дистиллировать её.

Сквалыжник подумал, что с точки зрения человека физические процессы идут только в одном направлении — кофе с молоком смешиваются и уже не разделяются обратно. Необратимость изменений определяет наше восприятие времени. Время для нас движется только вперёд, так как мы не способны вновь отделить кофе от молока, во всяком случае отделить по-настоящему, атом к атому, кварк к кварку, лептон к лептону, и даже если бы стало возможным создать невероятный, идеальный, полностью идентичный дубликат, мы никогда не будем способны воссоздать всё первоначальное, то есть существовавшее до смешения, невообразимое бесконечное множество связей между элементами кофе и молока со всеми остальными элементами во вселенной. А они, все эти мельчайшие элементы кофе и молока, стакана, в которые они налиты, столика, на котором стоят эти стаканы, ёжика в лесу, камня на поверхности Марса, чёрной дыры в центре Млечного Пути, — все они связаны, связаны неразрывно, связаны через загадочные квантовые поля стандартной модели, связаны через не уместившуюся в стандартную модель гравитацию. А значит, по-настоящему вернуться назад невозможно. Невозможно для… человека, и это важное уточнение.

Может ли он, Никита Алексеевич, распутать, разделить то, что так плотно и буйно смешалось в его собственной психике? Может ли он развернуть стрелу времени вспять, дистиллировать истину — исходную реальность, не искажённую его травмированным восприятием, защитными механизмами повреждённого разума, или же он обречён на вечное блуждание во мгле, не способный даже осознать степени собственного безумия?

Сквалыжнику нужно было собираться. Несмотря на обилие внезапно настигших его необычных событий и переживаний, у Никиты Алексеевича была работа, встречи с ним ждали пациенты.

Работа дала Сквалыжнику некоторое облегчение, всё там было как раньше, всё привычно — ревнивец привычно жаловался на коварную-изменщицу жену, депрессивная истеричка требовала любви и заботы, жертва сектантов психически разваливался на части. Приходили и другие пациенты, и везде Никите Алексеевичу всё было понятно, местами даже становилось скучно и банально. В такие моменты он внутренне давал себе пинка, так как серьёзно относился к своей работе и вовсе не собирался лениться и халтурить. Психотерапевт терпеливо успокаивал, ободрял и объяснял, подобно детективу методично искал и находил глубинные причины проблем пациентов в их несчастливом, полузабытом, полуотвергнутом детстве, поощрял пациентов систематизировать, планировать и думать, раскладывал по полочкам весь их внутренний хаос.