Дети Истины

Как заворожённый, Никита Алексеевич смотрел на эти удивительные белые руки. На них не было ни часов, ни кольца, а потому хлопки ладонями по столу звучали очень спокойно, мерно и приятно.

— Никита, я думаю, ты очень устал, — тихо, почти ласково сказал Профессор. — Ты долго боролся и очень устал. Оно прорывает границу.

Снова раздались эти мерные, спокойные хлопки. Большие белые руки ладонями по поверхности стола.

— Ты долго боролся и очень устал. Оно прорывает границу. Ты очень устал.

Спокойные, кажется даже нежные ритмичные хлопки.

— Ты очень устал.

Хлопок, хлопок.

— Оно прорывает границу.

Никита Алексеевич чувствовал, что Профессор прав, — он очень долго боролся и очень устал Оно прорывает границу Сильно хочется спать, хочется спать

— хочется спать. Ты очень устал, и тебе хочется спать.

Хлопок, хлопок.

— Отдохни!

Глаза Никиты Алексеевича закрылись.

Он спал и видел сон. Во сне большие белые лебеди парами плавно приземлялись на зеркальную, чуть зеленоватую поверхность лесного озера. Вокруг было много воздуха, дышалось хорошо и спокойно. Сквалыжник сидел на берегу, и, кажется, среди деревьев на другой стороне озера он видел очертания домика. Домик этот был необычным, будто сделанным не из камня, не из дерева, а из какого-то тёмного металла, и что-то Сквалыжнику напоминал, но Никита Алексеевич не мог припомнить, что именно.

Меж тем все новые лебеди продолжали прибывать, всегда парами, и одна из этих пар привлекла внимание Сквалыжника. Лебеди эти были другими, отличались; Никита Алексеевич сначала не мог понять, чем. Кажется, эти лебеди были какими-то менее белыми, будто их родной чистый белый праздничный цвет со временем как-то выцвел, вытерся и потускнел.

Плавно приземлившись на воду и размашисто похлопав крыльями, лебеди эти теперь плыли прямо к Сквалыжнику. В следующий миг Никита Алексеевич уже смотрел на них вблизи, сверху вниз. На грудинах у лебедей чёрным шрифтом прямо поверх на вид очень мягких блёкло-белых перьев были выведены одинаковые надписи — «Hotel Arctic».

Надписи эти сразу же стали центром внимания Сквалыжника, манили его, вызывали возбуждение, даже восторг и одновременно, как ни странно, сильную тревогу. Будто были эти надписи и ключом, открывавшим новый таинственный мир, и одновременно тем, что способно прежний знакомый мир уничтожить.

Лебеди вдруг одновременно подняли головы и посмотрели на Сквалыжника. У каждого лебедя был только один глаз, располагавшийся по центру головы прямо над клювом. Глаз этот, большой, похожий на человеческий, светло-серый, почти прозрачный, неестественно, гротескно смотрелся на маленькой птичьей голове. Внезапно лебеди сделали по мощному рывку, симметрично взметнулись вверх и, медленно хлопая большими крыльями, зависли в воздухе прямо перед лицом Сквалыжника. Никита Алексеевич пристально, не отрываясь смотрел в их пугающие и печальные глаза, зрачки которых постоянно незначительно двигались, двигались очень быстро и с малой амплитудой, создавая эффект марева, воздушной ряби в перегретом воздухе. От этого зрелища Никиту Алексеевича сразу замутило, но он, постоянно обдуваемый волнами воздуха от их медленно хлопавших крыльев, продолжал смотреть будто заворожённый.

Сквалыжник смотрел и видел, как глаза лебедей медленно, постепенно, неотвратимо становились всё больше и больше. Совсем уже перестав походить на человеческие, глаза эти вышли за пределы маленьких птичьих голов, заполнили всё пространство перед Никитой Алексеевичем, весь горизонт, слившись в единое колоссальное око. В центре этого невообразимого серого, объёмного, почти прозрачного ока, подобно древнему божеству на своём алтаре, в хаотичном порывистом танце бился чёрный, сияющий как антрацит, огромный зрачок. Ещё секунда — и вокруг гигантского зрачка из серой глубины, словно слуги, аватары, оракулы древнего бога, выступили сотни, нет тысячи новых зрачков. Каждый новый зрачок совершал свой собственный быстрый, пугающий танец.

Никита Алексеевич кричал и кричал. Он знал, что он спит, но не был в силах проснуться. Крик его разносился повсюду, эхом отражался от покрытых керамикой стен.

Долгое мгновение спустя он был уже в незнакомой ему ванной комнате и, дыша так тяжело, будто только что от кого-то убегал, опершись руками на края раковины, смотрел на своё отражение в зеркале. Сквалыжник смотрел и не мог распознать своё лицо. Оно то появлялось, на миг выплывало из амальгамы, серой поверхности зеркала, будто из туманного озера, то вновь погружалось и ускользало от Никиты Алексеевича.

Дыхание вскоре чуть успокоилось, и Сквалыжник был снова способен поймать, удержать своё лицо. Он недоумённо оглянулся. Никита Алексеевич находился в незнакомом месте — ванной комнате, чистой, просторной и с окном. За окном была темнота. Сейчас ночь? Сквалыжник пытался припомнить, где он и как он здесь оказался. Вероятно, он был у Профессора дома, по-прежнему одет в костюм, но нет — нет обуви и нет пальто. Опять провал в памяти? Сколько времени прошло?

Никита Алексеевич вышел из ванной комнаты и оказался в коридоре. В огромной квартире Профессора было тихо и почти темно, тусклый свет уличных фонарей проходил через окна. Сквалыжник шёл по широкому полутьмяному коридору, сквозь настежь раскрытые двери заглядывал в просторные комнаты и не видел никаких признаков жизни, ничего. Нет, конечно, не совсем ничего — в комнатах стояла какая-то мебель но стояла так выглядела так будто её никогда даже не трогали, не прикасались. На полках не было книг, безделушек, на стенах — никаких постеров или картин, все поверхности чистые, без следов быта, будто хозяином этой квартиры было Ничто.

Никита Алексеевич толкал всё новые двери, смотрел на всё новые пустые комнаты, пока не добрался до той двери, что была закрыта. Кажется, во всей квартире это была единственная дверь, на которой был установлен замок под ключ. В полумраке коридора пустую замочную скважину почти не было видно, но Сквалыжник нашёл её на ощупь. Почему-то в голову ему пришла сказка про Кощея Бессмертного, заточенного в единственной в доме закрытой комнате, комнате, которую ни за что нельзя было открывать, и даже если открыл — не давать Кощею пить. Сквалыжник ещё раз подёргал ручку двери, надавил с напором — всё бесполезно: дверь была надёжно закрыта, и ключа у него, разумеется, не было.

Стоп Или был? Большой чёрный ключ, подкинутый в квартиру Сквалыжника сумасшедшей пациенткой Истиной. Ключ этот неудобно лежал теперь у Никиты Алексеевича в кармане брюк. Мог ли таинственный ключ подходить к этой единственной запертой двери?

Сквалыжник попробовал вставить ключ в замочную скважину, но он не подходил. Никита Алексеевич посмотрел на ключ с удивлением и даже обидой. Но то была лишь секундная слабость. Конечно, ключ не подходил! Ну с чего бы вообще ключ, подкинутый ему больной девушкой, подходил к дверному замку в квартире Профессора? Связи быть не могло никакой.

Сквалыжник хотел было двинуться дальше по коридору, возможно, поискать свою обувь, пальто и выйти уже из квартиры, как что-то в замке провернулось, и дверь в ту самую комнату открылась. Никиту Алексеевича очень удивило, что это произошло без его участия, как будто только он в этой квартире имел право открывать двери. На пороге открывшейся комнаты, теперь стало совершенно очевидно, что это была спальня, стоял в своём синем халате Профессор. Михаил Исаакович был очень спокоен.

— Что-то случилось, Никита?

Сквалыжнику сразу полегчало, когда он увидел Профессора. Он сразу будто обмяк, почувствовал, какими напряжёнными всё это время были его руки, шея и плечи.

— Михаил Исаакович, как так получилось что я здесь? Мы разговаривали в кабинете, а в следующий миг я смотрел на своё отражение в зеркале в ванной. Вас рядом не было

Профессор потёр друг о друга кисти рук, вероятно, всё ещё отходя от внезапно прерванного сна и таким образом их массируя.

— Никита, вы очень нервничали, и я предложил вам прилечь и поспать на диване в моём кабинете. Затем я и сам пошёл спать, — Перепель показал рукой себе за спину и тут же, видимо, понял, что Никита Алексеевич может через его плечо наблюдать интимные, не предназначенные для гостя детали интерьера — незаправленную большую кровать, небрежно висящую на спинке стула одежду. Профессор шагнул из дверного проёма своей спальни в коридор и прикрыл за собой дверь, правда не до конца, а так, чтобы из щёлки в коридор всё же шло немного света.

Но пока Профессор делал этот понятный, скромный, даже несколько стыдливый жест, Никита Алексеевич успел-таки бросить быстрый взгляд на спальню Профессора. То, что он там увидел, заставило Сквалыжника застыть: лёгкие замерли, острая боль пронзила затылок и места старых шрамов на плече и бедре, в ушах зашумело, пот проступил на спине, в желудке всё сжалось в единый болезненный ком.

Огромным усилием воли сбросив внезапно накатившее на него оцепенение, Никита Алексеевич сделал шаг в сторону от Профессора и быстро толкнул, вновь открыл эту дверь. Напротив двери, на стене спальни рядом с кроватью Профессора висела большая фотография в простой белой рамке. Цвета приглушены, зернистая, по краям кадра явная расфокусировка — это была фотография из восьмидесятых или девяностых. На ней улыбающийся кудрявый молодой человек в зимней куртке с большим меховым капюшоном обнимал невысокую стройную темноволосую девушку в длинном, чёрном, блестящем, будто светящемся на изл