Дети Истины
— Это с папами бывает. Такое у них заведено, — сказал Васька.
Про Ваську ходили слухи, что был он сыном Рыжего Феди — сторожа из местного гаражного кооператива. Ни с Васькой, ни с его мамой Рыжего Федю никогда вместе не видели, но уж больно этот большой рыжий мужик с широким лицом в веснушках, узкими глазами и носом-картошкой внешне походил на Ваську.
Сам Васька об отце никогда не говорил, и спрашивать его про это среди мальчиков было как-то не принято. Однако сегодня любопытство победило.
— А что, кстати, с твоим отцом? — спросил Ваську Паша.
Неловкая пауза повисла, затянулась.
— А мой отец — капитан парусника в Гренландии, — наконец ответил Васька и плюнул. Плюнул не просто так себе под ноги, а плюнул гордо, далеко, аж до ёлки.
Друзья ошалело уставились на Ваську.
— Ну да — продолжил он совершенно будничным тоном, при этом, конечно, прекрасно сознавая производимый им сейчас на мальчиков эффект, — возит туристов по Скорсби-Сунд. Это такая система фьордов в национальном парке Гренландии.
— А как же Рыжий Фе — уже начал было спрашивать Марк, когда Васька посмотрел на него настолько пристальным и тяжёлым взглядом, что звук вопроса у Марка будто сам собой закончился во рту.
— Уехал туда сразу после развала Союза, на заработки, — объяснил Васька. — Здесь он тоже по Москве-реке туристов катал. Ну не на паруснике, конечно, а так А там была вакансия. И там он остался. Когда он не на паруснике, то живёт в поселении Иттоккортоормиут. Это у входа во фьорд, на северном берегу. А парусник его называется «Кангертиттивак» — так сами гренландцы когда-то называли фьорд Скорсби-Сунд.
Васька закончил, и мальчики тоже не знали, что теперь говорить. Долгое время все дружно молчали.
— А тебе никогда не хотелось к нему? — нарушил молчание Никита.
— Я к нему обязательно поеду, вот будет мне восемнадцать, — Васька с вызовом глянул на Никиту. — Выучусь там сначала на матроса, а дальше, может, в механики пойду. В конце концов, у отца же парусник, а на паруснике всегда человеку с руками найдётся работа.
В тот вечер перед сном Никита лежал в кровати и думал, что, возможно, и его отец тоже сейчас где-то в далёкой Гренландии, работает, скажем, начальником порта, а может, и держит свой ресторан в красивом городке с непроизносимым названием у входа во фьорд Скорсби-Сунд.
Глава 19. Не посторонний
Никита Алексеевич доехал на метро от «Площади Ильича» до станции «Марксистская» и там пересел на коричневую кольцевую линию. Кататься по кольцевой линии можно было бесконечно, но только до полвторого ночи, когда бесконечность на время заканчивалась. Была уже полночь, народу в метро было немного. Никита Алексеевич к тому моменту успел проехать по кольцу четыре полных круга.
Всё это время Сквалыжник размышлял, как ему попасть к Профессору. По какой-то причине попасть к Михаилу Исааковичу Перепелю ему нужно было безотлагательно, прямо сейчас, то есть ночью, а домашнего адреса Профессора Никита Алексеевич не знал. Сев в метро, Сквалыжник первым делом, конечно, написал самому Профессору и не получил никакого ответа. Вероятнее всего, Профессор уже мирно спал — человек-то ведь был немолодой. Однако Никита Алексеевич твёрдо решил не сдаваться. Он написал всем коллегам и знакомым, которые могли Профессора знать, а значит гипотетически могли побывать у него дома. Но редкие ответившие Сквалыжнику в столь поздний и неудобный для ответов час адрес Профессора не знали. А может, и знали, но не пожелали говорить, оберегая личную жизнь Михаила Исааковича от посторонних.
Раньше и самому Никите Алексеевичу идея подобного ночного вторжения казалась бы невероятной, недопустимой, посторонней. Однако что-то теперь изменилось: что-то бывшее ранее посторонним теперь приняло сторону Никиты Алексеевича. Или же это сам Никита Алексеевич перешёл на сторону этого загадочного постороннего? Кто знает. Но только чувствовал себя Сквалыжник как-то по-новому. Было это новое самоощущение как будто одновременно и хуже, и лучше обычного привычного самоощущения Сквалыжника. Впервые в жизни он чувствовал себя таким несчастным, разбитым, немым, одиноким. Но одновременно само это ясное, сильное, горькое чувство было каким-то живым и для него, Сквалыжника, не посторонним.
Меж тем Никита Алексеевич так и не дождался ни от кого домашнего адреса Профессора и начал понемногу отчаиваться. Последняя надежда у него оставалась на Наденьку — секретаря в Психоаналитической Ассоциации Психотерапевтов Москвы (называемой всеми без исключения просто ПАП, так как звук «М» на конце аббревиатуры был как-то неудобен и при произношении обычно проглатывался), в которой вместе состояли Сквалыжник и Перепель. Наденька была очень милой молодой женщиной, невысокой, полненькой, но весьма фигуристой блондинкой, с красивым лицом и большими синими глазами. Никита Алексеевич был вполне уверен, что Наденька в него втайне была влюблена. Именно Наденька в своё время порекомендовала Сквалыжнику, тогда ещё начинающему специалисту, только вступившему в ПАП, выбрать Профессора Перепеля своим психотерапевтом и наставником.
И Наденька не подвела. Мобильник Никиты Алексеевича радостно завибрировал, сообщив ему домашний адрес Михаила Исааковича Перепеля.
Жил Михаил Исаакович, как выяснилось, в пятиэтажном четырёхподъездном кирпичном доме, расположенном по адресу, совершенно для Профессора неподходящему, а именно: на Малой Бронной улице, дом 13, — то есть в самом центре известного каждому москвичу квартала Патриарших Прудов, попросту — «Патриков». Квартал этот, полный модными ресторанами и бутиками, силиконом, гиалуроном и рычащими немецкими автомобилями, был местом сбора и съёма московской гламурной молодёжи, а также молодёжи, пока ещё не вполне гламурной и московской, но имеющей много амбиций и мало средств таковою стать. Сквалыжнику было сложно представить грузного, старомодного интеллектуала и интеллигента Михаила Исааковича, живущим в таком месте. Был ли Перепель на Патриках на самом деле элементом чуждым, посторонним? Может, и так, но находился дом Перепеля также в непосредственной близости от расположенной на Большой Бронной синагоги, что могло указать на неслучайность выбора Михаилом Исааковичем своего места жительства.
Был уже час ночи. Быстро добежав от «Краснопресненской» до Малой Бронной и оказавшись теперь у подъезда Профессора, Сквалыжник преодолел настоящие муки стыда перед тем, как позвонить в домофон. Последовали долгие гудки.
— Кто это? — из домофона наконец раздался ожидаемый вопрос.
— Это Сквалыжник, — Никита Алексеевич решил стоять там внизу у подъезда, не вдаваться в подробности, не сыпать в домофон неловкими оправданиями и извинениями. Может, само это место казалось ему неуместным для подобных объяснений, а может быть, он просто слишком уважал и ценил способность Перепеля проникать в суть вещей, а потому предоставил Профессору самому решить, требуются ли ему объяснения.
Домофон замолчал и молчал ещё минут пять или шесть. Однако затем дверь в подъезд зажужжала и открылась.
— Четвёртый этаж и направо, — сказал Перепель.
Никита Алексеевич поднимался по лестнице и гадал, в чём его встретит Профессор. Фантазия рисовала Михаила Исааковича в богатом халате восточного стиля. К удивлению Сквалыжника, именно так Михаил Исаакович и был одет. На Профессоре был тёмно-синий, очень толстый халат, из-под халата виднелись синие в цвет халата пижамные штаны, ступни профессора, выбиваясь из общего стиля, были облачены в старые, когда-то, видимо, белые тапочки с надписью «Hotel Arctic». Михаил Исаакович широко открыл дверь квартиры и жестом пригласил Сквалыжника зайти.
Зайдя в квартиру, Никита Алексеевич с интересом и тревогой осмотрелся. Он не знал семейного статуса Профессора. Обсуждать такое со своим психотерапевтом было непринято. Ожидал ли Сквалыжник увидеть обеспокоенную разбуженную среди ночи жену Профессора, детей — больших или маленьких? Может быть, все они выйдут в прихожую, чтобы посмотреть на нежданного гостя? Или же продолжат спать, но Никита Алексеевич увидит повсюду следы их пребывания, семейного быта — брошенные вещи, одежду или же игрушки?
В реальности ничего этого не было. Совершенно ничего. Перепель вёл Сквалыжника через полупустые, будто нежилые комнаты, в которых не было видно ни следа присутствия кого бы то ни было. В этой очень большой квартире, занимающей по ощущениям как минимум половину этажа, даже следы проживания самого Профессора Перепеля были крайне фрагментарны и неубедительны. Будто два призрака, Сквалыжник и Перепель прошли сквозь череду просторных, каких-то заброшенных — или быть может никогда так и не освоенных — комнат, пока не зашли в комнату, явно служившую Профессору рабочим кабинетом.
— Чем я обязан вашему визиту? — спросил наконец Профессор, расположившись у окна на стуле за массивным письменным столом и жестом указывая Сквалыжнику на кресло, стоявшее напротив.
— Мне больше было не к кому идти, — быстро ответил Сквалыжник. — Я не понимаю, схожу ли я с ума или, наоборот, впервые в жизни начинаю мыслить чётко.
Перепель молчал и явно ожидал от Никиты Алексеевича продолжения.
— Моя пациентка, я рассказывал вам о ней в прошлый раз, явно подкинула мне ключ. Да, проникла ко мне в квартиру и зачем-то подкинула Тогда я почувствовал себя так одиноко Ещё раньше она отравила меня тайно принесённой в мой кабинет закисью азота! Представляете? Вы вообще про такое слышали!? Хоть с кем-то из коллег такое случалось!? Мы с ней встретились потом, после вас, ещё один раз. Она тогда рассказала, объяснила мне свой бред. В нём я — посол древней инопланетной цивилизации, соединяющее миры звено, а она моя мать или что-то типа того. Возможно, она социопат, но это менее вероятно, больше похоже на острый психоз
Прикушенный язык всё ещё кровил, во рту что-то мешалось. Сквалыжник украдкой вытер язык о рукав пальто. Он всё ещё был в верхней одежде. Перепель насупился, скрестил и плотно сомкнул лежащие на письменном столе длинные плотные пальцы своих больших белых рук.
— Но самое странное, знаете что? Ха! Её зовут Истина, и я начинаю ей верить
Глава 20. Невероятная хрупкость бытия
После школы в четверг Никита, Васька, Марк и Паша впервые гуляли вместе с девочками — Ликой и Верой. Ребят свёл вместе Никита, может быть впервые выступив тем самым мостиком, соединителем, звеном, которым он всегда втайне хотел быть.
Настроение у ребят было хорошее. Вся компания расположилась в единственном на весь большой район сквере на двух стоявших очень близко друг против друга зелёных плохо покрашенных скамейках с чугунными боковинами и сиденьями из длинных деревянных реек. То, что сиденья были деревянными, позволяло местным подросткам и бабушкам часами сидеть на этих удачно расположенных скамейках даже в холодное зимнее время, а потому на скамейки существовал высокий спрос. Спрос неизбежно порождал конкуренцию, подчас достигавшую накала настоящей битвы. Будто коршуны, подростки и бабушки кружили по скверу, высматривая тот самый момент, когда вожделенное место наконец освободится. Силы и шансы соперников были примерно равны. Бабушки брали внимательностью и методичностью визуального контроля, подростки часто отвлекались, но брали быстротою ног.
В тот день Никите с друзьями повезло — когда они в условленное время собрались в сквере, скамейки были свободны. Лика заняла место посередине между Никитой и Верой, напротив расположились Паша, Васька и Марк. Паша занял центр воображаемой сцены, бесперебойно шутил, рассказывал истории и анекдоты. В этот плотный Пашкин поток временами врывались геройские истории Васьки, в полной и даже избыточной мере раскрывавшие Васькины наблюдательность, смекалку и молодецкую удаль. Васька старался говорить немногословно и веско, широко расправляя при этом свои и без того широкие плечи. Девочки слушали шутки и рассказы, то и дело что-то весело щебетали друг другу на ушко, по всей видимости наслаждаясь вниманием аж четверых новых парней. Марк и Никита больше стеснялись и молчали, лишь изредка участвуя в общем веселье и беседе.
Несмотря на то, что Никита будто уступил Пашке и Ваське ведущие роли, он втайне ликовал, ведь именно он сидел рядом с Ликой, их бёдра и колени соприкасались. Они просто изначально так сели и будто по молчаливому сговору не стали потом раздвигаться. Соприкасались они едва-едва, на обоих подростках были джинсы, а под джинсами в это холодное время года наверняка ещё колготки и кальсоны, но места даже такого условного и отдалённого соприкосновения у Никиты будто горели сладостным огнём. В этом соприкосновении для мальчика были загадка, желание, ожидание и обещание.
Никита украдкой поглядывал на Лику, на её чистое, улыбчивое, разрумянившееся от холода и удовольствия лицо, на выбившийся из-под её белой шерстяной шапочки игривый завиток соломенных волос. Кажется, Лика то и дело замечала несмелые, но частые взгляды Никиты, и тогда в её собственном взгляде появлялась лукавая хитринка, а кончики тонких розовых губ изгибались чуточку вверх. В какой-то момент она зачем-то сняла перчатку с левой руки и положила ладонь на своё колено, очень близко к колену Никиты, и Никита тогда будто случайно, будто что-то поправляя, дотронулся до тонких длинных пальцев Лики своей давно замёрзшей без перчаток (перчатки Никиты лежали в кармане) рукой.
Лика тогда вдруг повернулась к нему, может быть в первый раз за весь день, и смело, с вызовом посмотрела Никите прямо в глаза. На секунду она задержала свой взгляд, и Никита наблюдал и удивлялся, какими яркими в этот тусклый зимний день были её зелёные глаза. Она вновь отвернулась, а ему нестерпимо хотелось поцеловать её в губы. Он будто бы даже представлял, каков будет их вкус — почему-то Никите казалось, что будет этот вкус сладким с мягкими нотками миндаля, вишни и сливы. Вероятно, сам не зная того или не признаваясь себе в этом, мальчик в тот момент воспроизводил в своей фантазии вкус ягоды дерева ирга, росшего на могиле его матери, ягоды, которую он всегда, тайком от Бабушки, ел с этого дерева, когда они вместе бывали на кладбище летом. Но проводить такую ассоциацию со вкусом губ Лики Никите бы, конечно, не хотелось. Действительно, могла ли могила и мамина смерть иметь что-то общее с той радостной яркой жизнью, наполнявшей в то мгновение личико Лики и сердце Никиты?
Ребята в тот день долго сидели, затем, всё-таки замёрзнув, ходили по району, гуляли вместе допоздна. И так как был этот день четвергом, Никита незадолго до восьми вечера на время оставил друзей, сказав, что должен по делу заглянуть домой и затем выйдет на улицу снова. Но друзей он, конечно, обманул и пошёл совсем не домой. В этот четверг, как и с недавнего времени в каждый четверг, ровно в 19:56 у автобусной остановки на другой стороне Шоссе Энтузиастов Никита увидел невысокую девушку в длинном чёрном блестящем, не по погоде тонком плаще. Как обычно, девушка просто стояла и смотрела на Никиту сквозь потоки несущихся между ними машин. И тогда уже бившееся сегодня быстро и неровно после встречи с Ликой сердце Никиты на четыре долгие минуты с радостью и глубокой, словно самый глубокий в мире фьорд, тоской ускорилось ещё сильнее и заныло.
Дождавшись, пока незнакомка в плаще вновь сядет в автобус и уедет, Никита вернулся к друзьям, и мальчики проводили девочек до дома — были Лика с Верой соседками. Паша на прощание полез к девчонкам обниматься, а Никите, хотя он тоже очень хотел обнять Лику, было как-то неловко. Лика стояла и смотрела на Никиту, и ей, кажется, тоже было неловко. А Вера, уже уходя, у двери в подъезд вдруг порывисто обернулась и крепко обняла Никиту, быстро коснувшись его холодной, шершавой, никогда не видевшей крема щеки своей тёплой и нежной щекой.
Девочки ушли, и друзья смотрели на Никиту с неприкрытой досадой и завистью.
— Давайте расставим все точки над «Ё». Вера — моя, — отчеканил Васька, по очереди обводя друзей глазами.
— И если ты уже передумал, — быстро дополнил Паша, обращаясь к Никите, — то я беру себе Лику!
Так как именно Никита привел девочек в компанию, то его право на Лику как бы подразумевалось само собой, но интерес к нему со стороны ещё и Веры, синеглазой брюнетки с уже вполне обозначившейся красивой фигурой типа «песочные часы», был для мальчишек явно перебором.
Никита растерянно посмотрел на пацанов. Для него самого демарш Веры стал полным сюрпризом. Хотя Вера была привлекательной девочкой, и Никита не мог, конечно, этого не замечать, ему нравилась именно Лика.
— Мне кажется, нравится именно Лика, — сказал Никита, впрочем прозвучал при этом не вполне уверенно, будто стесняясь выложить перед друзьями все свои скрытые карты.
Паша, похоже, ожидавший именно такого ответа, только громко вздохнул и разочарованно пожал плечами, тем самым смиренно соглашаясь с озвученным Никитой выбором.
— На том и порешили, — с явным облегчением сказал Васька и на всякий случай ещё раз по очереди обвёл друзей тяжёлым взглядом, проверяя, не появилось ли у кого из них какого-то иного мнения.
Впрочем, как только он отвёл взгляд от Марка, тот немедленно выкрикнул, указывая пальцем на Никиту и чуть ли не плюясь слюной:
— Кто дал ему право выбирать!? — Марк смотрел на Никиту очень зло, будто Никита у него что-то важное отнял.
Никита теперь уж совсем потерялся, смешался и не знал, что на это сказать. Но ему пришёл на помощь Васька. Рослый, широкий и рыжий Васька подошёл к Марку очень близко и практически над ним навис, тем самым заставив Марка опустить глаза, затем Васька смачно плюнул куда-то в сторону и коротко сказал:
— Не будь гандоном!
На этом дискуссия между друзьями была закончена, и вскоре, удовлетворённые результатом или нет, они разошлись по домам.
В тот вечер, зайдя к себе домой и быстро прошмыгнув в свою комнату, Никита обнаружил Бабушку сидящей на его кровати. Невысокого роста, не худая, но и не толстая, одета она была в серое тёплое вязаное платье, на голове седые волосы были намотаны на множество цепких цилиндрических бигуди-липучек.
— Никиточка, ты опять гуляешь допоздна, — пожаловалась Бабушка. — У меня уже и давление поднялось, я корвалол уже выпила два раза, не помогло, прилегла, думала поспать, но спать не смогла, всё волновалась, всё ждала, пока ты придёшь, а ты всё не идёшь. Уже вся измучилась, думала бежать на улицу тебя искать или маме Марка звонить, она вот в отличие от меня всегда знает, где её сын ходит.
Когда Бабушка жаловалась, она говорила причитающим, довольно громким, но при этом как бы измождённым голосом и зачем-то то и дело поднимала вверх лицо, возможно тем самым обращая свой взгляд к немилосердным небесам или же, наоборот, ища у этих небес понимания и защиты от неблагодарности людской и, в частности, Никиты.
Никита поморщился. К манипуляциям Бабушки он давно привык. Чувство вины за её неблагополучие и нездоровье въелось в него глубоко, подобно тому как машинная смазка въедается глубоко под кожу ладоней механиков и уже не отмывается, как бы тщательно они свои руки ни мыли.
Впрочем, какого-либо конкретного вопроса от Бабушки не прозвучало, что было хорошо, так как позволяло Никите сохранять молчание и, следовательно, некоторую анонимность.
Бабушка, до того вроде и говорившая с Никитой и одновременно будто его не замечавшая, теперь наконец пристально посмотрела на него, неловко стоявшего посреди своей комнаты, и добавила:
— Я всё-таки позвонила маме Марка. Ты думаешь, что я не узнаю, что вы с девочками гуляете? Знаю их, из десятого дома — Анжелика и Вера.
Никита смотрел в пол, от жгучего стыда не знал, куда деться. Однако Бабушка на этой теме почему-то не задержалась и продолжила:
— И знаешь, что мама Марка мне ещё сказала? Она мне сказала — Бабушка говорила дальше, на самом деле не ожидая от Никиты ответа, — что на нашем районе кто-то режет детей. Вчера нашли двух мальчишек твоего возраста в кустах с перерезанным горлом.
Никита только пожал плечами. Убийствами сейчас никого нельзя удивить, они то и дело случались, рядовая вещь, не какая-то редкость. Про них постоянно говорили в новостях, снимали сериалы, болтали в школе и у подъезда. Все знали о преступности и одновременно никому до неё не было дела.
— Я тебе всегда говорю — ты должен быть очень осторожным! Ни с кем не ходи, ничего не принимай! Пойдёте куда-то, выпьете в кустах, там вас и прирежут! Сейчас такие времена, страшные люди вокруг, сколько этих историй рассказывают, а тебе всё хиханьки-хаханьки! Ты такой безалаберный!
Никита кивал, сам не зная, с чем соглашаясь. Соглашался ли он с тем, что мир — это страшное место? Да, определённо, это Никита знал и сам. Были ли ему на всё хиханьки-хаханьки? Кажется, нет И что вообще значит быть «безалаберным»? Это как быть безответственным?
Но на самом деле он кивал просто, чтобы она ушла уже из его комнаты и оставила его одного со своими мыслями, мечтами и сомнениями, коих появилось столь много за этот очень длинный день.
Вероятно, удовлетворившись произведённым эффектом, Бабушка наконец ушла в свою комнату, вновь громко заработал телевизор.
Лежа в своей кровати и уже почти засыпая, Никита очень остро ощущал невероятную хрупкость этого странного мира. Мира, в котором была дружба, зеленоглазая Лика, чьи губы на вкус — ещё не точно, но, возможно, — как миндаль, слива и вишня, и такая непонятная Вера коснулась его на прощанье своей тёплой щекой. Мира, где Пашка мечтает о сексе, а Васька — о гренландских фьордах. Мира, где мать бьёт Марка ремнём и всегда знает, где он, а отец никогда не выходит из самой большой в их квартире комнаты — «зала», и вчера кто-то перерезал горло двум мальчикам в кустах.
Глава 21. Подсказка
Никита Алексеевич внимательно наблюдал за выражением лица старого Профессора, отчаянно пытаясь разглядеть в нём ответы. Сквалыжник заявился к Перепелю домой среди ночи и секунду назад сообщил, что начинает верить бреду своей пациентки, назвавшейся Истиной.
Лицо Перепеля, искажённое последствиями одностороннего инсульта, будто было одновременно и живо, и мертво. Профессор откинулся на спинку стула, устроился поудобнее, поглубже запахнул полы своего длинного синего халата.
— Начинаете верить — наконец сказал Перепель. — В чём же именно?
Теперь задумался уже Сквалыжник. А ведь действительно Что он имел в виду, когда сказал, что верит пациентке? Он, если задуматься, сам не понимал, в чём конкретно ей верит. Не поверил же Никита Алексеевич действительно, что он — сын инопланетной принцессы Истины, посол древней цивилизации Орбиса, Великое Соединяющее Миры Звено?
Конечно нет. Никита Алексеевич вполне осознавал всё, что с ним произошло. Он понимал теперь, что сумасшедшая пациентка с самого начала, с её первого визита в его кабинет, систематически травила его тайно принесённым в кармане плаща галлюциногеном — закисью азота. Последовали потеря памяти, приступы паники, и, разумеется, галлюцинации, странные яркие сны, перевозбуждение, ускоренное неадекватное мышление — мания А в довершение всего Истина проникла в квартиру Сквалыжника и подкинула в его любимую шкатулку какой-то большой железный ключ. Само собой, это вызвало у Никиты Алексеевича ярость, облегчение и шок.
Погодите Облегчение? Какое ещё облегчение?
Хотя, конечно, и воздух в его квартире тоже был этой сумасшедшей отравлен! Отравлен всё это время, постоянно, с первого же дня! Он же чувствовал этот сладковато-металлический запах от серебряного домика-шкатулки, стоящей на тумбочке рядом с постелью. То есть каждую ночь вот уже сколько?.. чёрт знает сколько времени он вдыхал закись азота!! Этим без сомнения объяснялась вся эта путаница в мыслях и чувствах.
— Нет-нет, конечно, не верю я ей ни в чём, — после затянувшейся паузы поспешно ответил Сквалыжник. — Михаил Исаакович, это я вам, конечно, просто неправильно сказал. Думаю, что я хотел сказать вам что-то другое.
Никита Алексеевич в целом держал себя под полным контролем, только дрожали его руки, ноги и голос, знобило, судорогой свело желудок, зубы едва заметно отбивали крупную, громкую дробь.
Профессор вновь придвинулся ближе к столу, тяжело положил на него свои большие белые руки, зачем-то очень медленно похлопал плотными ладонями по поверхности стола, затем посмотрел в глаза гостю, похлопал ещё, снова посмотрел на Сквалыжника. Хлопки продолжались, теперь уже не прерываясь, не переставая.