Дети Истины

Глава 14. Ритуал и две тени

С тех пор как Никита впервые увидел на другой стороне дороги девушку в чёрном плаще, один взгляд на которую помог унять его мигрень, он стал приходить к тому переходу каждый день точно в то время, когда впервые увидел её. В любую погоду, несмотря ни на что.

И раз в неделю она его встречала там. Она приходила каждый четверг точно в 19:56, а он уже ждал её на своей стороне дороги, и четыре минуты они смотрели друг другу в глаза через дорогу, не переходя, не сближаясь, пока она вновь не садилась в автобус.

И каждый раз после такой встречи мальчику становилось легче, головная боль отпускала, лёгкие разжимались, дышалось легко, и будто всё тело наполнялось новыми силами.

Всё, что происходило, было странно, сродни чуду, но хрупкое чудо это Никита очень берёг. Не желая случайно что-то испортить, нарушить, он старался ни на секунду, ни на шаг не отклоняться от их ритуала. Точные день и время, точное место у перехода, взгляд глаза в глаза.

Никита затем возвращался домой и сразу ложился спать. Он спал и не видел снов, а затем вновь наступало холодное утро, и нужно было вставать.

Никите было тринадцать лет, но каждое утро Бабушка сама провожала его в школу. Противостоять ей было невозможно, и он просил, умолял хотя бы не провожать его прямо до школьной двери, позволить ему самому дойти последний квартал, последние сорок метров от перекрёстка до школы. Она нехотя соглашалась. Сначала они долго ехали на ржавом, медленном трамвае, затем тащились от остановки до перекрёстка, где, наконец оставив Никиту в покое, она стояла и смотрела, как он в спешке преодолевает последний отрезок до школы.

Почти все одноклассники давно ходили в школу сами, некоторых родители привозили на машинах, и оба этих способа попасть в школу были своего рода почётны: у тебя либо есть независимость, либо родители с машиной. Никита же оказался единственным в самой невыгодной третьей категории — кажется, у него не было ничего, чем он мог бы похвастаться. Все одноклассники знали, что бабушка провожает его до школы, что у него нет денег, нет спортивного хобби, что он обидчив и замкнут. Даже то, что Никита к подростковому возрасту стал довольно высок и привлекателен собой, ему как будто совсем не помогало и даже наоборот служило как будто ещё одним поводом для издевки — другие дети как будто смотрели на него и думали: «Ха, своим видом ты никого не обманешь. Мы знаем, какой ты есть на самом деле внутри — слабак, третий сорт, сорт ничтожества». Тогда привлекательная внешность мальчика только усиливала контраст, обостряла стыд за их отношение к нему. Школа была для Никиты нескончаемой медленной пыткой.

Однако был в школе человек, которому было хуже, чем Никите. Это была девочка из параллельного класса, Полина. Кажется, с ней что-то было сильно не так. Она могла идти и разговаривать сама с собой, была странно и плохо одета, при редком общении с другими людьми была замкнута и очень агрессивна. Никита встречал её не так часто, иногда идущей в школу или из школы в своём нелепом сером очень взрослом пальто, дурацкой шапке с ушами и роговых очках, с огромным квадратным рюкзаком, подходящим разве что для второклашки. Иногда Никита встречал её одиноко стоящей в школьном коридоре, рядом с большим фикусом с листьями в форме скрипки. Всегда она горбилась, смотрела себе под ноги, как будто шея её просто не разгибалась, не могла смотреть просто прямо или вверх.

Все в школе знали, что Полину травят. Всем на это было всё равно. Как будто она была просто предназначена для того, чтобы её травить. Для всех в школе это было как бы естественной, неоспоримой истиной. Никите было её жаль, но помочь ей никак он не мог. Он, конечно, не мог её защитить от насмешек, против которых и сам он был беззащитен. Она не могла бы стать его подругой, не могла бы объединиться с ним против всего прочего мира — настолько была она странной, замкнутой и агрессивной. Никита и Полина сосуществовали как две тени, бродящие по школьным коридорам, и тень Полина была чернее чёрной ночи.

Несмотря на странную, непривлекательную одежду, осанку и поведение, Полина уже обладала красивым почти взрослым телом. И красивое тело это стало для неё наказанием, гораздо большим, чем для Сквалыжника. Однажды все дети в школе разом зашептались — по школе прошёл слух, что с Полиной пацаны толпой занимались сексом в бане. В воздухе пахло смазкой, кровью и спермой. Новость эта вызвала среди всех школьников большое возбуждение. Мальчики и девочки с лихорадочным жёстким блеском в глазах тайком, а кто-то уже и не таясь, во всех подробностях обсуждали падение Полины, называли её шлюхой и блядью.

С тех пор в школе Полину больше никто не видел. Кто-то говорил, что её перевели, кто-то — что она покончила с собой, вышла из окна. Никита часто с сожалением думал о Полине, ведь под этими дурацкими очками никто так и не разглядел её удивительные грустные глаза. Глаза фиалкового цвета.

Теперь он остался в школьных коридорах единственной тенью. Был он и дома лишь тенью ребенка, подростка, мальчика, мужчины. Тенью зацикленных мыслей, скомканных чувств — тенью в тени, блёклой тенью от тени.

Однако недавно всё изменилось. Ведь каждый четверг в 19:56 ровно на четыре долгие минуты тень Никиты теперь обретала живую, мятежную плоть.

Глава 15. Внутри инсектария

«Принесите… Принесите!! Принесите!!! Верните мне еёёёёёёёёёёёёёёёёёёё!!!!»

В ушах Никиты Алексеевича ещё звучал пронзительный, холодящий кровь крик Истины, пока он, шатаясь из стороны в сторону, от перил к перилам и задыхаясь, но всё же отчаянно стараясь двигаться быстрее, спускался по лестнице прочь из своего кабинета, прочь из этого здания — скорее домой.

Было только одно объяснение, как Истина могла узнать про его серебряную шкатулку — любимую игрушку из детства, стоящую теперь на тумбочке у кровати: она побывала у Сквалыжника дома!

Никите Алексеевичу становилось плохо просто от одной мысли об этом. Такой уровень вторжения для него был невообразим и невыносим. Не оставалось ничего своего, никакого укрытия. Более того, то, что было чистым и только его, теперь могло быть испорчено, заражено.

Сквалыжник ехал в такси, и хотя взгляд его был устремлён прямо в боковое окно рядом с пассажирским местом, он не видел, не разбирал ничего. Будто мухи, схваченные в паутину, в голове метались, агонировали мысли про дом и про Истину.

Он глубоко и медленно дышал, огромным усилием воли заставляя себя успокоиться и мыслить отстранённо, рационально, обычно. И где-то на полпути до дома ему наконец-то удалось этого добиться. В голове возник хорошо знакомый психотерапевту образ лабораторного цилиндра — инсектария, прозрачное стекло которого даёт возможность наблюдать, в то же время не позволяя чему-то чуждому, закрытому внутри, выбраться, расправить щупальца, добраться, дотянуться.

«Сложный кейс, клиническая картина очень тревожная».

Теперь Никите Алексеевичу было абсолютно ясно, что на первой их встрече Истина отравила его тайно принесённым с собой газом — галлюциногеном (сладкий запах с нотками металла!), и вероятно, добила его психику, напугав вовремя надетыми страшными линзами с множеством зрачков — такие несложно найти в интернете. Интоксикация и шок спровоцировали у него эпизоды потери памяти, эйфории, страха, галлюцинаций и прочего бреда.

Вероятнее всего, Истина — опасный психотик, предпринявшая всё возможное, чтобы затянуть Сквалыжника в свой бредовый сюжет. Либо, гораздо менее вероятно и при этом гораздо более опасно, — Истина — нарцисс-социопат, садист, талантливый манипулятор, сознательно и с удовольствием играющий с психотерапевтом в кошки-мышки.

Никита Алексеевич будто вновь обрёл способность видеть — прямо перед ним было грязное стекло автомобиля такси. Сев в такси и задумавшись, он, видимо, машинально прижался к стеклу правой щекой и виском, и только сейчас, очнувшись, увидел на стекле смазанные следы чьей-то губной помады. С отвращением Сквалыжник отпрянул назад, прочь от стекла. Он явственно представил, как какая-то несвежая дама, сидя в такси по пути из ночного бара домой, пьяно целует автомобильное стекло, размазывая по нему свою красную помаду и липкую сладкую слюну. Теперь очень хотелось вымыть лицо с мылом, но у него не было даже влажных салфеток. Никита Алексеевич спешно и яростно вытер щёку чистой манжетой пиджака.

Добравшись наконец до дома, Сквалыжник обнаружил дверь в квартиру надёжно запертой. Всё было как раньше, никаких следов вторжения. Никита Алексеевич растерянно бродил из комнаты в комнату, время от времени открывая и вновь закрывая то дверь шкафа, то ящик комода. Всё было на своих местах: мебель, одежда, лежанка Блэки, домашняя утварь.

На своём месте у кровати на тумбочке стоял и серебряный домик-шкатулка. Сквалыжник давно не трогал её, не брал в руки. Он взял шкатулку, покрутил в руках — серебро потемнело, стало почти чёрным от времени. Мягкой подушечкой указательного пальца руки нежно провёл по острой двускатной крыше, наличникам, маленькой дверце, орнаменту из крошечных выпуклых прямоугольничков на крыше и стенах.

Всё было по-прежнему, всё было так, но в то же время что-то изменилось! Сердце Никиты Алексеевича будто мгновенно затвердело, замерло, сжалось в его напряжённой груди. Лёгкие отказались дышать, не хотели сделать больше ни вздоха. Он ждал этого, но в то же время надеялся, что этого не будет.

От его любимой детской игрушки, серебряного домика-шкатулки, исходил слабый, но всё же очень отчётливый запах — сладкий, с нотками железа. Это был запах закиси азота, запах Истины.

Глава 16. Подарок

Никите нравилась девочка Лика из соседнего двора. У неё были волосы цвета соломы, тонкая фигурка и весёлые зелёные глаза. Он часто видел её гуляющей с подружкой по оживлённому скверу рядом с домом. Никита обычно располагался в своём наблюдательном пункте — на самом краю сквера, сидя на железной ограде под ветвями каштана. В тёплое время года густая листва дерева надёжно скрывала его от взглядов посторонних, сейчас же светило холодное зимнее солнце, и голые ветви каштана служили мальчику лишь декорацией, напоминали о неизбежности весны.

Никите очень хотелось с Ликой познакомиться, но всегда мешало то, что она гуляла не одна. Подходить знакомиться с девочкой страшно, но если девочка вместе с подружкой, то страх возрастает многократно.

Сидеть на железном заборе было холодно. Никита то и дело ёрзал, отодвигая от железа то одну, то другую часть своих тощих ягодиц. Наконец он всё-таки встал — то ли потому что замёрз окончательно, то ли гонимый хорошо известным мальчишеским нетерпением, в своё время заставлявшим таких же юнцов отправляться юнгами в дальние плавания.

Лика была очень, может быть даже слишком хороша. Очень чистая кожа, хвостик волос, у маленького, нежного, будто прозрачного ушка — выбившийся завиток. Она шла как-то играючи, в своём белом коротком пуховике будто «барашек» на гребне пенистой морской волны: то поворачивалась и широко улыбалась подружке, то будто всматривалась, ловя что-то взглядом вдали.

Иногда Никите казалось, что Лика и его ловила взглядом, умела как-то разглядеть его на краю сквера, скрытого среди ветвей каштана. Светлые брови и краешки губ Лики тогда оживали, поднимались самую чуточку вверх. В такие моменты сердце мальчика обычно щемило, наливалось приятной тоской, а руки и ноги предательски деревенвели, не давая ему сделать ни взмаха, ни жеста, ни шага.

Сегодня же, к удивлению Никиты, с ногами его было что-то не то. Будто морские коньки, они не находили себе места, сами так и рвались в бой, и мальчик не знал, что с ними теперь делать.

Никита не умел знакомиться. Где-то он видел, что парни при знакомстве дарят девушкам цветы. Денег на цветы у него не было. Он впрочем не знал, сколько вообще они стоят, но почему-то считал, что цветы стоят дорого и у него столько нет.

Но Никита знал, сколько стоит мороженое.

Подарить мороженое незнакомой девочке в сквере зимой было странной идеей. Но Никита посчитал, что сработает.

Торопливо, будто уже куда-то опаздывая, внезапно боясь пропустить, упустить, он помчался в ближайший продуктовый магазин «Колосок». Там за пять рублей продавался простой пломбир в вафельном стаканчике. У Никиты с собой было десять рублей, и он задумался, должен ли он также купить мороженое и для себя. Подумав, он решил, что должен: ведь тогда у них будет что-то общее, какая-то совместность. В конце концов, в фильмах мужчины в барах покупали девушкам коктейли, но ведь брали и себе, и пили сами, вместе.

Никита взял два пломбира. Он снял шапку, положил в карман и, держа в каждой руке по пломбиру, неуверенно пошёл навстречу Лике с подружкой. Идти было страшно. Ноги, поначалу такие бодрые, по мере приближения к девочкам становились всё более слабыми, ватными. Наконец, уже подойдя к ним близко, он вдруг осознал, что не придумал заранее, что будет говорить. Не мог же он просто впихнуть мороженое Лике в руки и улыбнуться? За кого бы они его приняли?

Он уже думал развернуться, отойти и хорошенько над этим подумать, как вдруг понял, что Лика смотрит прямо на него, и ноги его были неуверенны, слабы, но шли прямо к ней, и ладони, горячие, потные несмотря на мороз, крепко держали мороженое.

Он сам не понял, как оказался с ней лицом к лицу и протянул ей мороженое.

Лика мороженое приняла, а её подруга взяла из другой руки Никиты и второе, вовсе не предназначенное для неё мороженое. Мальчик не заметил проделки Ликиной подруги. Всё, что он мог видеть, были зелёные весёлые глаза и выбившийся из хвоста завиток цвета соломы.

Лика улыбнулась — так будто долго этого ждала, и так естественно, радостно, просто сказала Никите:

— Привет!

Никита с Ликой и Верой (так звали подругу Лики) долго гуляли вместе в тот день. А в конце, уже прощаясь, Лика подарила Никите маленький фонарик — лазерную указку. С тех пор как родители Лики развелись, всех модных у подростков вещей у неё стало по двое. Лика сказала, что такой лазерный фонарик должен быть у Никиты обязательно, ведь иначе какой же Никита шпион!

Придя домой, Никита немножко с фонариком-указкой поиграл, посветил из окна своей комнаты на случайных прохожих — лазерный луч доставал довольно далеко, по одежде прохожих весело прыгала красная точка.

Фонарик Никите очень понравился, и он не знал, куда теперь его спрятать. Хранить его в своём письменном столе, там, где спрятан был чёрный нож, мальчику почему-то не хотелось. Были эти предметы чем-то схожи, но в то же время очень различны. Различны до такой степени, что держать их вместе, «смешивать», Никите не хотелось.

Внезапно Никите пришла в голову блестящая идея — спрятать фонарик у всех на виду, чтобы его почти видели, но не находили. Это было бы в стиле шпионских романов и фильмов, где улика или секретный артефакт были всё время спрятаны прямо под носом у главных героев или злодеев.

Серебряный домик-шкатулка стояла на кухне на видном месте — в серванте за прозрачным стеклом, и Бабушка, сколько Никита себя помнил, в неё никогда не заглядывала. Бабушка сейчас была в своей комнате и громко смотрела телевизор. Впрочем, дверь её комнаты была всегда нараспашку открыта. Никита в восторге от собственной дерзости, забыв все обычные предосторожности и создавая потому много шума, опрометью бросился на кухню, открыл сервант, взял в руки тяжёлую шкатулку. Шкатулка, в которой когда-то очень давно, ещё в дореволюционной России, возможно, хранили леденцы монпансье или ароматические свечи, а теперь — советские монеты, при открытии привычно пахнула одновременно чем-то сладким и железным.

Никита в последний раз ласково погладил фонарик по золотистому боку и аккуратно, так чтобы не поцарапать, положил его поверх старых советских монет. Мальчик закрыл крышку шкатулки и улыбнулся от уха до уха. И только уже убирая шкатулку на своё место в сервант, осознал, как был он глуп, как неосторожен.

Как мог Никита забыться, как мог не понять, пропустить, что за его узкой спиной, совсем близко, прямо за ним уже кто-то долго стоит.

Глава 17. Пустота и ключ

Никита Алексеевич держал в своих до крайности напряжённых, будто задеревенелых от злости и ужаса руках домик-шкатулку, просто-таки пропитанную сладковато-железным запахом Истины.

«Как она могла, как она посмела!!!»

Сквалыжника охватила настоящая ярость. В этот момент он был готов убить Истину. Задушить её прямо своими руками, сломать её тонкую длинную шею, утопить, растворить в радиоактивных отходах, сжечь в бурлящей кислоте её лёгкое тело.

Из груди Никиты Алексеевича раздался звук, похожий на звериный рык. Он рычал, плакал, плевался слюной, во весь голос бессвязно орал. Бросив шкатулку на кровать, метался по всей квартире, срывая и бросая на пол вещи с открытых полок, одежду с вешалок, оглушительно хлопая дверьми. Сквалыжник прикусил язык, из уголка его рта теперь стекали кровь и слюна.

Наконец обессиленный он упал на колени перед своей кроватью. Пол квартиры вибрировал, воздух разрывали протяжный вой мощных гудков, визг шин несущихся грузовиков. Никиту тошнило.

В отчаянии он закрыл глаза, зажал уши руками. И в воцарившейся всего на секунду тишине ему показалось, что никогда не было в его квартире Истины, что его домик-шкатулка пахла так и раньше, пахла так всегда.

Не выдержав, борясь с вновь накатившей тошнотой, Никита Алексеевич быстро раскрыл свои воспалённые глаза. Прямо перед ним на кровати лежала открывшаяся от удара о поверхность кровати шкатулка. На белую простынь вывалилось всё содержимое — потемневшие от времени советские монеты и чёрный нож-раскладушка. Глаза Сквалыжника слезились, он не отрываясь смотрел и не понимал, что он видит. Среди всего, что было его, что он в точности знал, на простыне лежал предмет, которого в домике-шкатулке быть не могло. Это был длинный железный ключ — ключ от какой-то большой, увесистой двери.

Никита Алексеевич закашлялся: что-то мешало дышать, что-то в его израненном рту. Выплюнул — в кровавом плевке на полу несколько чёрных волосков. После смерти Блэки собачья шерсть была повсюду. Всё это была ерунда, главное же было прямо перед ним. Сквалыжник потянулся, взял в руки ключ. Странно, но, кажется, от вида этого нового, чуждого, очень реального предмета — ключа от таинственной двери — ему стало немножечко легче.

Никита Алексеевич сидел на полу, опершись спиной о кровать, смотрел на ключ и ни о чём не думал. Чувства будто тоже на время покинули его. И наконец в этой полной, плохой пустоте будто чёрной краской по белой стене кто-то вывел: «Скорее к Профессору». Никита Алексеевич положил найденный ключ в карман пиджака, встал и, уже выходя из квартиры, бросил взгляд на собачий ошейник, так и лежащий на полу, будто забытый у двери.

Сквалыжник шёл вдоль шоссе и не знал, куда идёт. Он не знал адреса Профессора. Но дома оставаться было нельзя, невыносимо. Идти к Профессору. Мог ли Профессор понять, отчего этот ключ? Полный абсурд. Да просто больше идти Сквалыжнику не к кому! Сейчас на улице, когда мысли наконец прояснились, Сквалыжник остро чувствовал своё одиночество. Как же так вышло, что за сорок лет у него не появилось ни семьи, ни друзей, ни единого человека, к кому он мог бы пойти? Никого, кроме своего психотерапевта. Никита Алексеевич грустно усмехнулся, засунул замёрзшие кисти рук поглубже в карманы пальто и быстро зашагал в сторону метро.

Глава 18. Разрывы

Никита замер. Он стоял на кухне совсем без движения, лицом к всё ещё открытому серванту, в который за секунду до этого успел убрать домик-шкатулку с фонариком внутри. Мальчик остро ощущал, что за спиной его кто-то стоит. Чей-то медленный, тяжёлый взгляд прямо сейчас буравил его спину.

Сердце Никиты громко стучало. Он весь напрягся, подобрался, будто готовясь принять бой, наконец резко обернулся и никого не обнаружил. На кухне он был совершенно один. Из комнаты Бабушки по-прежнему гремел телевизор.

Никита закрыл сервант, проскользнул в свою комнату и, не гася свет, лёг на кровать, поджал ноги, весь с головой укрылся одеялом. Там, в этом мягком коконе, он почти тотчас же уснул, и снился ему сон, хотя сном это назвать было трудно, ведь были в нём не картинки, как в фильме, а скорее телесные ощущения, движения. Смутные, зацикленные, рваные рывки:

Вперёд — разрыв — назад,

Вперёд — разрыв — назад,

Вперёд — разрыв

Рывок вперёд — и удовольствие, экстаз.

Разрыв.

Рывок назад — падение и страх.

Рывок вперёд.

Разрыв.

Проснулся Никита очень поздно, благо был выходной. Голова спросонья сильно болела, и хотелось пить. Он дошёл до маленькой ванной, напился и кое-как почистил зубы невкусной водой из ржавого крана.

— Никиточка, завтракать!

От мысли о завтраке его замутило. Ему лишь хотелось

— За стол!

всего лишь хотелось

— Быстро за стол!

и, наспех одевшись

— Куда ты!? Голодный!!

он выбежал прочь из квартиры.

— Живо вернись!!!

Во дворе на детской площадке, настолько неухоженной, что настоящие дети на ней давно уже не играли, Никиту встретили друзья. Паша сидел на скособоченных качелях, Марк — на низком бортике песочницы — вместилище фекалий всех местных кошек. Взгляд у обоих мальчиков был какой-то вялый, отсутствующий, будто смотрели они в пустоту. Васька же расположился на корточках в самом центре площадки и энергично растапливал плевками бело-коричневый снег.

Ребята явно скучали. Никите же очень хотелось им похвастаться, как-то растормошить, и он рассказал им про девочек — Лику и Веру. Рассказал всё как есть, даже почти ничего не скрывая, и про мороженое, и как подошёл, и что вместе долго гуляли. Глаза мальчиков теперь обратились к Никите с живым интересом.

Все они знали Лику и Веру. Помнили девочек с тех давних, почти уже забытых времён, когда дети этих больших московских дворов, вооружившись ружьями-палками, весёлой гурьбой рыскали по помойкам, стройкам и подъездам — играли в зарницу и казаков-разбойников. Тогда различия между мальчиками и девочками ещё не стали так непреодолимо важны, и дети могли играть вместе.

— И как ты их? Трахнул? — уточнил Васька, как бы соблюдая этикет и не ожидая на самом деле от Никиты ответа.

— Конечно трахнул! Смотри, он весь так и светится! — с неприкрытой завистью ответил за Никиту Марк.

— Сквалыга натрахался вволю! Донельзя! У него скоро будет аж сорок детей! — дополнил Паша, заметивший нарастающее смущение Никиты и потому желая заполировать достигнутый эффект.

— Почему именно сорок? — сердито уточнил Марк, будто сама мысль о подобной продуктивности Никиты ему была чем-то неприятна.

— Ну как же!? — Паша, изображая негодующее удивление, всплеснул руками. — Не далее как в прошлом мае, ну то есть когда они в очередной раз все разделись, я лично составил список из сорока главных сосок нашего района.

— Сооосооок, — лениво протянул Васька, растягивая гласные. — Это перед нами ты такой чёткий, дерзкий, а видел я, как ты блеял перед тётей Машей из нашего подъезда, когда она тебя поймала за рисованием хуёв на входной двери в подъезд! «Да, Марья Васильевна! Больше не буду, Марья Васильевна!»

Васька смешно передразнил Пашу, лицом и всем телом изобразив враз скукожившееся, смиренное состояние Паши перед лицом грозного врага — эффектной молодой учительницы, живущей на седьмом этаже и по какой-то причине предпочитающей исключительно короткие кожаные юбки.

Ребята в ответ на буффонаду Васьки громко рассмеялись. Марк смеялся так, что чуть не упал в песочницу, на бортике которой сидел, и только чудом избежал соединения — пусть через тонкий слой снега на песке — с обилием таившихся в песочнице кошачьих экскрементов.

— А муж от Марьи Васильевны, кстати, ушёл. Навсегда! — зачем-то сказал Паша и украдкой облизнул сухие губы.