Выход из-под удара, или Новый путь
Сперва французы шли легко. Маршалы Люмьер и Люксембург гнали немецкие княжества одного за другим. Те и не ждали такой прыти — каждый заботился только о себе, соседей не выручал, и потому проигрывал. Война шла привычным чередом: медленные манёвры, зависимость от обозов.
Но два обстоятельства всё изменили. Первое — Пруссия-Бранденбург. Французское командование смотрело на неё свысока: кто такие эти пруссы? Даже когда к ним присоединился Гессен, в Париже лишь пожали плечами — послали лишних полка, подвезли пушки, и довольно. Ничего особенного.
Второе — слухи об османо-австрийском союзе. Зимой 1688/1689 года они поползли по Европе — и все сочли их бредом. В крайнем случае, допускали совместный удар по северной Италии, чтобы поживиться Венецией. Но чтобы турки и австрийцы — вместе? Невозможно.
На деле вышло совсем иное. В Италии ударили лишь для отвода глаз — и французы успокоились было. А янычары, жаждущие добычи, столкнулись с яростным — хоть и бестолковым — сопротивлением итальянцев. Кровь лилась. К началу лета 1689 года османо-австрийская армия продвинулась далеко — но дорого за это заплатила. К стенам Венеции вышли быстро. Осаждённые бились стойко: помощи ждать неоткуда, и это придавало сил. А тем временем готовилось нечто куда более грозное.
Удар обрушился 12 июля 1689 года. Сорок восемь тысяч османских воинов с мощной артиллерией двинулись на соединение с южногерманскими княжествами. Слухи об их приближении казались столь невероятными, что французы только начали прикидывать, какой заслон выставить — когда стало уже поздно.
Французская армия к тому времени ушла глубоко вперёд и готовилась к битве под Ульмом. Победа — и откроются Аугсбург и Мюнхен. И вот 19 июля, когда отступать уже нельзя — не потерявши порядок, — французы увидели: издалека подходят красные шапки. Турецкие колонны ударили сходу. Главная беда была не в их силе — а в том, что французам пришлось драться на два фронта: наступать на немцев впереди и отбивать удар во фланг. Кончиться это могло только одним.
В таком положении провалился бы и более талантливый полководец, чем принц Шарль. Но он получил поражение, а не разгром — и спасла его... жадность янычар. Прорвавшись к обозу, те бросились растаскивать добычу, и никакие угрозы визиря, никакая ругань не могли их остановить. Это дало французам шанс отступить, огрызаясь, более или менее стройно — не дать себя окружить и разрубить на части. И всё же сам факт: в войну вступила новая могучая сила. И всё переменилось.
Глава 19. Последнее десятилетие 17 века
С лета 1689 по осень 1691 года австро-турецкие силы при поддержке немецких княжеств давили Францию. Долго им сопутствовала удача — отвоевали весь юг Германии, взяли несколько крепостей. Крепости Вобана были хороши — но не всесильны, особенно когда к стенам подходили турки, искушённые в штурмах.
И всё же Османская империя уже шла под уклон. Той несокрушимой машиной, что была пятнадцать лет назад, она больше не была. Франция воевала на своей земле — солдаты знали, за что бьются. У противника — растянутые коммуникации, у французов — короткие. Но лёгкой войну не назовёшь.
Шаг за шагом, выжав все силы, французы вытеснили врага за границу — к концу августа 1691 года. В боях выяснилось: южногерманские государства истощены, воевать всерьёз больше не могут. Но и армия Людовика была плоха. Париж, однако, переоценил её силы — и решил: нужно немедленно возвращать Южную Германию, пока турки отступили и между бывшими союзниками пробежала трещина.
Момент сочли подходящим весной 1694 года. Но надежды рухнули. Немцев раздавить не удалось, пруссы подошли быстрее, чем ждали. А вскрылось худшее: французские запасы истощены, за короткую передышку их не восполнить. И ставка на решительное наступление, которое должно было быстро заставить врага сдаться, — оказалась самообманом.
Прусские ядра летели дальше и били сильнее. Дак-Дагон показал себя слабым полководцем. Блазен, окружённый во Фрайбурге, сдался без боя. Шольтке разбил французов по частям. Франция потеряла армию, а Страсбург, Нанси и Бельфор отошли к объединённой Германии.
Для Франции это стало потрясением. Ещё вчера ничтожные противники гнали её войска как хотели. Англию тоже новость не обрадовала. Привыкнув иметь дело с разрозненным континентом, Лондон с тревогой смотрел на объединяющуюся Германию. Франция под угрозой? Это полбеды. А если новая держава бросит вызов морскому владычеству Англии? Османы тоже беспокоили — но меньше. Турки многого добились, однако их звезда уже клонилась к закату.
Аташ-Абад потрясло землетрясение 1692 года. Порт-Рояль — не просто пиратское гнездо, а один из ключевых французских форпостов в Новом Свете — стёрт с лица земли. Удар по колониальным интересам Франции оказался сокрушительным. Англичане получили шанс вырваться вперёд — и это ещё до того, как Франция проиграла войну на континенте. Теперь предстояло решить: как жить в этом новом мире, к чему готовиться, с кем сближаться.
В Стокгольме смирились с потерей господства на Балтике — и радовались, что хотя бы флот уцелел. В проливах усилилась Дания, и шведский голос уже не звучал так твёрдо — таможенные проверки приходилось терпеть.
Россия стояла перед выбором. Два пути: на север — вместе с Польшей пробить шведский барьер и выйти к Балтике. Или на юг — помочь Австрии взять реванш у турок. У каждого пути — свои выгоды и свои риски. Но решение нужно было принимать скоро, и войны не избежать в любом случае. А с каждым годом всё яснее становилось: действовать придётся на севере. Не только потому, что Турция ещё сильна — но и потому, что Австрия слишком долго не поверит в возможность отвоевать Вену.
В Берлине шагали колонны солдат, грозно чеканя шаг. Во дворцах и особняках собирались офицеры Германского союза: нужно было срочно строить единую армию — пока англичане, французы или кто ещё не попытались разрушить то, что создано с таким трудом.
А в 1697 году, по разные стороны океана, два человека независимо друг от друга бились над одной и той же задачей: как заставить пар поднимать воду из шахты. Томас Севери — в Англии. И безымянный пока аташ-абадский мастер — в Южной Америке.
Глава 20. Среди обыденности
В канун 1700 года в Тумбесе не было ни пылких речей, ни обильных пиров. Чиновники и ремесленники делали своё привычное дело. Земледельцы в полях и садах готовились к январскому урожаю. Всё выглядело обычно. Но если присмотреться — покой был обманчив.
В Канаде — драка за жалкие крохи. Колонизаторский пыл мёртв. Европа в апатии — но нарастает взрыв насилия. Кризис глубже, чем кажется: нет серебра — нет сверхдоходов. Промышленность не родилась. Корабли не строят — лес, парусина и металл не нужны. Железо льют как в 1650-м. Цехи не держат цены — у народа нет денег. Ремесленники нищают. Спрос на пушнину и лес рухнул — для Польши это контрольный выстрел.
За экономической гнилью пришла военная. Армия Нового времени так и не родилась: содержать наёмников оказалось проще, чем вытаскивать деньги на регулярные полки из дырявых бюджетов. Итог — хаос в оружии и снаряжении. Такую военную чересполосицу не найти даже в самых бестолковых крестовых походах.
Сперва кризис даже сыграл на руку: в солдаты повалил народ — там ещё платили. Но к 1660–1680-м годам полководцы заголосили об «измельчании кондотьеров». Наёмники стали хуже и слабее — зато своевольнее. По сути, грань между европейским солдатом и янычаром стёрлась. И вылез самый грозный симптом: регулярные полки и гвардия стали главным орудием в дворцовых переворотах. Уж слишком удобно оказалось рубиться за власть чужими руками.
Добычей войск становились крупные города. Но города перестали расти: смертность остановила урбанизацию. Благотворительность захлёбывалась — нищих было слишком много. В последней четверти века люди бежали из городов в деревню. Но и там было худо: избыток рабочих рук консервировал устарелые орудия. Леса сводились под пашню — сначала давало результат, а потом реки мелели, учащались суховеи и бури. Стоило погоде преподнести сюрприз — и начинался голод, а за ним — эпидемии.
В Аташ-Абаде говорили с горечью: «Они воюют с почвой, как со злейшим врагом. Но это всё равно что рубить столбы, на которых держится дом». К 1700 году европейцы стали ниже ростом — на целый палец ниже, чем сто лет назад.
Падал и авторитет корон. Какой абсолютизм, если любой полковник с отрядом может ворваться в монаршии покои и устроить «досрочную отставку огнестрельным способом»? Дворяне рвали к себе всё больше прав, а городов и торговцев — естественного противовеса — у королей так и не появилось. Политика стала чисто продворянской.
Испания к началу XVIII века держалась лишь на бумаге: Кастилия и Арагон глотки друг другу рвали. Помещики обоих лагерей орали одно: «Они жрут наш хлеб даром!» Королевский нажим ничего не давал. Португальцы отобрали Галисию ещё в 1689-м, итальянские владения Габсбургов отвалились фактически. Только церковь ещё держала — но и она трещала. В голодные годы в вымирающих краях оживала ересь: дохристианские культы, восстановленные по обличительным проповедям и щедро приукрашенные больным воображением.
Даже в победившей Пруссии поняли: победа — пепелище. Добыча лишь окупила войну, казна пуста. «Скоро придётся воевать в долг», — сказал казначей. Генералы тоже роптали: армия сгнила, наёмников нет. Австрия унижена союзом с османами. Венеция доживала: ни оружия, ни денег на кондотьеров. Муранские зеркала хороши — если есть покупатели. А если нет?
Кризис убивал не только армии и государства. Он душил науку и культуру. Содержать учёных и художников стало не по карману. Кому платить — солдатам или музыкантам? В трудные времена выбор очевиден: солдаты хотя бы защитят.
Купцы и фабриканты рассуждали так же. Зачем рисковать деньгами в новых изобретениях — вдруг не сработает? Проще держаться за старое. Вот и паровой насос Севери, хоть и работал, особого интереса у шахтовладельцев не вызвал. Внедрение новинок ползло еле-еле. И пока Европа топталась, Аташ-Абад и другие государства, не знавшие таких бед, получили шанс догнать и перегнать. Развитие на своих ресурсах оказалось куда прочнее в час испытаний.
На море царили пираты. Флоты не строились — казна пуста. Граница между торговцем и разбойником стёрлась. Пираты контролировали пути, государства им подчинялись. Испания уцелела лишь благодаря союзу с главарями — их корабли заменили флот. Иного выхода не было.
А на востоке Европы в те же годы догорало польское государство — окончательно, даже формально. Вместо одного короля в Варшаве появилось двое: один — ставленник Вишневецких, другой — Потоцких. Между их владениями тянулась зыбкая граница, переход через неё смахивал на игру в кости. Сегодня купец вёз товар — и получал барыши. Завтра тот же путь — и он болтался в петле, потому что кому-то его лицо не понравилось. Австрийцы жадно рвали южные земли — и никто не мешал. Оба короля не могли примириться даже ради этого. Более того — они интриговали друг против друга, превращаясь в марионеток чужих держав. И чем меньше оставалось реальной власти, тем яростнее звучали их речи, тем пышнее пиры, тем длиннее титулы — и тем больше раболепия они требовали от окружающих.
Почему Стамбул не контролировал австрийцев? Империя рушилась. Янычары свергли двух султанов — третий, из их среды, хитростью изгнал их из столицы и ввёл сипахи. Но этим он запер сам себя в Топкапы. Паши перестали подчиняться. Контроль ускользал, силовые меры вели к саботажу.
Глава 21. Далеко на краю
Пока Европа рушилась, в Аташ-Абаде тихо и упорно решали задачи, давно занимавшие лучшие умы. В 1703 году в одном из городов заработала первая паровая мельница. Люди съезжались за десятки вёрст — посмотреть, как зерно мелется само, без ветра, без воды, без рук. Мастера, создавшие чудо, сразу заговорили о том, чтобы заставить пар качать воду в сухих краях. Но за практическими спорами пошли разговоры глубже.
— Если это орудие вытеснит человеческий труд, если руки отступят на второй план — нет ли тут противоречия с миссией, завещанной Ахурамаздой?
— Хватит цепляться за прошлое! У нас есть шанс сделать мир вокруг — и свою страну — немного лучше. Неужели те, кто жил до нас, отказались бы от такого?
Спорили недолго — решили попробовать. Первую машину поставили в шахте на юго-западе. Работала она неважно.
— Ну и прожора! — ругались горняки. — Только успевай топливо кидать!
И всё же качать воду руками больше не приходилось — и это перевешивало. Скоро подобные машины появились на одной шахте за другой. Любопытно, что ставил их потомок пленных конкистадоров — тех самых, что наскочили на Аташ-Абад да так и остались. В Испании ему возвращаться было не к чему: его предок пустил последние гроши на оружие и доспехи перед походом. От былого досталась только фамилия — Иглесиас. Теперь он объезжал шахты, вникал в дело, говорил с рабочими — и брался за работу.
Один из мобедов — из рода, что когда-то служил индейским богам, — уже не помнил об этом. Он знал только Аташ-Абад. И потому спросил Иглесиаса:
— Твои предки пришли на эту землю с ружьями. Теперь ты открываешь людям новую грань огня — мирную. Что ведёт тебя вперёд?
Механик пожал плечами:
— Мысли простые. Ружьё призвано забирать. Машина — умножать. Вот и всё.
С этими словами он забрался в повозку. Впереди ждало ещё немало шахт. Время не ждало.
За стенами одного из Домов мудрости говорили о мире. О турках — прежде всего. Один из собеседников спросил:
— До каких пределов дойдёт османская жадность? Неужели доберётся до Франции с Англией? Поглотит Испанию и Португалию?
Сурош рассмеялся:
— Ну уж нет! Османское владычество — трухлявый дуб. С виду велик, а внутри выеден начисто. Им не о наступлении думать, а о том, как удержать хоть что-то.
Даршан нахмурился:
— Но если эта империя рухнет, как гнилая стена, неужели оставит после себя только прах? И мы станем смотреть равнодушно?
Сурош ответил твёрдо:
— Мы сделаем всё, чтобы сберечь гармонию и покой. Даже там, где о них и слышать не желали. Даже среди яростных последователей Мухаммеда. Да, путь трудный и опасный. Да, многие из тех, кому мы поможем, встретят нас яростью и непониманием. Да, придётся напрягать силы. Но иного пути нет. Если мы отвернёмся от всего, даже от самого далёкого — значит, сбились с дороги, по которой нам надлежит идти. И не должны более уважать сами себя.
Глава 22. Укрощение пламени
Джек Картрайт происходил из старого купеческого рода. Десять поколений Картрайтов торговали с самыми разными странами, и в Англии их имя кое-что значило. До Медичи было далеко — но и жаловаться повода не находилось. Даже когда настали трудные времена, в Линкольншире, Кенте и Суррее дела Картрайтов цвели. Отец Джека, недавно отошедший от дел по старости, успел ещё подмять под себя конкурентов — Фулбрайтов и Томсонов.
Казалось бы, Картрайту-старшему чем гордиться. Но не всё так просто. Доходы падали, и даже скупленные за бесценок дела конкурентов выгоды не приносили. Стало ясно: соперники разорились не от лени и не от глупости. Спрос просел повсюду — не только в Англии, но и за морем торговля хирела.
И мало того что рынок скукожился — так ещё и чужаки наступали на пятки. Тот же Аташ-Абад. Ещё недавно их товары брали только дешевизной. Теперь завозимые язычниками ткани не просто дешевле английских, французских и испанских — они стали заметно лучше. И их стало больше.
Джек вспомнил Рождество прошлого года. Встретил тогда в соборе железоторговца — тот жаловался, что аташ-абадский металл душит его всё сильнее, и придётся гасить печи, чтобы не разориться. Почему сейчас припомнилось?
И вдруг — ясность. Что ж, раз дела не идут здесь, нужно повернуть голову в другую сторону. Не всё ж жителям той далёкой страны возить к нам свои товары. Почему бы Джеку Картрайту не заняться тем же?
Сразу прояснилось в голове — и пошли другие мысли. Как ехать? Куда именно? Чем торговать? Но поразмыслив, купец решил: лучше присмотреться на месте.
5 мая 1704 года Картрайт взошёл на борт судна, шедшего в далёкий край. Рейс прошёл благополучно — пиратов не встретили. Шторм настиг лишь однажды, но бушевал полдня, и завидовать Джеку никто бы не стал. Только то, что в открытом море не развернёшься, помешало прервать плавание.
В порт в устье Ориноко корабль вошёл около полудня 2 июля. К тому времени территория уже лет двадцать принадлежала аташ-абадцам — отбили у испанцев в небольшой войне. Лишь пять лет назад кончился переходный период, и должности алкальдов упразднили. Большинство католических падре уехало сразу. Остались лишь самые упрямые, решившие во что бы то ни стало продолжать миссию под властью мобедов — или, наоборот, самые робкие, не пожелавшие покидать привычную паству.
В порт в устье Ориноко корабль вошёл около полудня 2 июля. К тому времени территория уже лет двадцать принадлежала аташ-абадцам — отбили у испанцев в небольшой войне. Лишь пять лет назад кончился переходный период, и должности алкальдов упразднили. Большинство католических падре уехало сразу. Остались лишь самые упрямые, решившие во что бы то ни стало продолжать миссию под властью мобедов — или, наоборот, самые робкие, не пожелавшие покидать привычную паству.
Была здесь и ещё одна странная ветвь католичества — потомки ирландских переселенцев. Не все, но многие сохранили веру отцов, даже после того как Рим наложил интердикт. Кардиналов не было, рукополагать новых священников некому — но они держались за обычай предков.
Для Джека Картрайта и испанцы, и ирландцы были еретиками. По сравнению с ними аташ-абадцы казались даже лучше — те хотя бы не рядились в христианские одежды.
Прибыв на место, британец первым делом явился к консулу, заверил паспорт. Затем расспросил дипломата, где живут английские торговцы — и поехал к ним, разузнавать, как тут ведутся дела.
Картрайта радушно встретил торговец сахарным тростником — тот уже в третий раз приезжал в Аташ-Абад за новыми поставками.
— Ну и как тут с торговлей? — спросил Джек.
— Смотря о чём говорить! Поначалу я думал — местные тугодумы. Тянут, прежде чем подписать. А потом понял: они всё продумывают загодя. Подписывают только когда уверены, что отгрузят точно столько, сколько обещали.
— Хм. Думал, будет хуже. А жулики тут бывают?
— Редко, но бывают. Три года назад один попался — сбывал гнилую ткань, расползавшуюся в руках. Ему предъявили измену — умаление достоинства страны за границей. Приговорили к повешению. А перед тем, по индейскому обычаю, вымазали смолой, вываляли в перьях и водили по городу.
В начале сентября Картрайт завершил дела. Он заключил соглашения с тремя аташ-абадскими купцами — теми, что владели не только лавками, но и плантациями, и мастерскими. Джек удивился: здесь явно предпочитали иметь дело с теми, кто сам производит товар.
И неудивительно. Продажа чужого сахара облагалась акцизом в 20% — а своего, с собственной плантации, только 12%. Но и этого мало. Чистые торговцы обязаны были заранее внести в казну треть стоимости товара — и получить деньги обратно лишь через два года, если покупатель не пожалуется. Жалоба? Отсчёт двух лет начинался заново — и лишь после того, как купец докажет свою правоту.
Картрайт решил воспользоваться этим порядком. До весны, когда откроется навигация в Европу, он искал текстильные мастерские, хлопковые плантации, шерстяные стада — и вёл переговоры с владельцами. В конце апреля 1705 года он отплыл на родину уже совладельцем ряда предприятий. Дела требовали присутствия — и Картрайт решил свернуть дела в Британии, чтобы к концу лета вернуться к новым активам.
Обратно он поехал не из английского порта, а из французского — так короче морской путь. Через Ла-Манш в Гавр, оттуда в Ла-Рошель. И там, к изумлению Джека, на судно в Аташ-Абад сел настоящий идальго — Мигель Санчес.
Испанец избегал англичанина — но на корабле не спрячешься. К Азорам Картрайт уже знал: Санчес едет туда, где платят воинам. Дома — хаос, Кастилия и Арагон друг друга режут, наёмникам не платят. Карьера? Только в Аташ-Абаде.
Глава 23. Новые гости и новые проблемы
Когда Картрайт вернулся насовсем, его ждала проблема, о которой он и не думал: где жить? Сперва хотел остановиться в знакомом порту устья Ориноко. Потом потянуло в Тумбес, где европейская община побольше. А потом и вовсе запутался.
За советом он обратился к новому знакомому — Михран-и-Тумбесу. Тот принял гостя в своём каменном доме, крепком и внушительном. Беседовали в патио, обустроенном по испанскому обычаю — и Картрайт понял: для жаркой страны лучше не придумаешь. Про себя решил: когда будет строить собственный дом, такое же патио поставит обязательно.
Англичанин выбрал для жилья Тринидад. Именно там партнёр посоветовал ему обосноваться:
— Остров давно освоен и устроен. Кораблей много — идут в Европу с тканями и прочим товаром. Жара меньше — море свежесть даёт. И европейцы там есть, правда, не те, к каким вы привыкли. Выходцы с другого края Европы и их дети.
Джек кивнул. Он уже знал историю — как курляндцы пытались заселить Тринидад и как, даже с помощью аташ-абадцев, не удержались. «Что ж, — подумал он. — Протестанты, пусть и из тех, что водой не крещены. Всё лучше, чем паписты или огнепоклонники. А деловому человеку всегда можно переехать, если что не по вкусу».
В октябре 1705 года Картрайт перебрался на Тринидад. Купил двухэтажный дом с эркером и парой балконов — чудесный, чего уж. Но протестантская бережливость тут же столкнулась с местными понятиями о статусе. Без выездной повозки и двух упряжек — основная и запасная — уважения не дождёшься. А где лошади, там и конюшня, и конюх, и кучер.
Подсчитав остаток, Джек похолодел. При скромной жизни едва хватало до следующего хлопкового урожая. Был ещё запас — на торговые и накладные расходы, и только. А если болезнь? Думать не хотелось — но мысли лезли сами.
Спокойнее стало после вечера у губернатора. Там собрался весь деловой Тринидад, и Картрайт не упустил случая завязать связи. Его жалобы выслушала супруга губернатора, Аршани, и сказала просто:
— Знаю нескольких, кто прошёл тем же путём. У вас тоже получится. А если что-то пойдёт не так — идите к нашим чиновникам. Помогут.
А Мигель Санчес в это время осваивался в казарме. Разглядывал непривычную форму, в которой теперь служить. Обошёл помещения и удивился: в коридорах — узкие окна, словно бойницы. Сослуживец объяснил:
— Для безопасности: кому вздумается напасть — не пролезет, а обороняться удобно. И от солнца: так меньше жжёт и слепит.
В первый же день роту выстроили и повели на стрельбище — в другой части городка, под странным для испанца названием Фернаш. Это был Северный Нуэво-Мехико, присоединённый всего пару лет назад. За эту землю тогда пролилась кровь: стычки с испанцами кончились их явным поражением. Колониальное войско откатилось далеко на юг, оставив несколько поселений в «серой зоне».
Испанцы могли вернуться — и аташ-абадцы это понимали. Потому и укрепляли новые рубежи, ввели туда сильный гарнизон. В Европе бурчали: «У нас отнимают последний шанс закрепиться в Новом Свете! Выживают с земель, что были наши!» Но дальше газетных статей и проповедей с амвонов дело не шло. Укусить становилось всё труднее.
Глава 24. Встречи и новые дела
Свен Турланссон был опытным рыбаком — как и его отцы, и деды, и прадеды на берегах Ботнического залива. Но в последние пятнадцать лет кризис добрался и сюда, где, казалось, ничего не менялось веками. Стокгольм требовал налогов — а платить становилось всё труднее. Свен не понимал, что там с рынками и таможней, — но последствия чувствовал на собственной шкуре.
Пришла очередь платить за 1704 год. Подсчёт добил: после налогов едва хватало до конца сезона. А впереди свадьба, приданое — где брать деньги? Оставалось одно: согласиться на предложение соседа, Густава Эриксона. Уйти в лес. Щипать купцов.
Свен согласился. В самом конце 1704 года появилась новая шайка. Первым делом — налёт на обоз с вином. Груз заказывали все местные богачи, и охрана была серьёзной: два наёмника с ружьями — спереди и сзади, — да два королевских драгуна с ружьями и шпагами. Вино забрали. Но троих новичков ранили.