Лес помнит твоё имя

Глава 3

Лея

Новая тропа была слишком удобной. После часа мокрых корней, кустов и боковых склонов она шла между елями почти ровно, будто её расчистили к нашему приходу. На бумажной карте здесь значился овраг. Под ногами была сухая земля, присыпанная прошлогодней хвоей. Я шла второй за Данилом и каждые пятьдесят шагов оглядывалась. Наши отражающие метки оставались на местах, но расстояния между ними будто менялись: одна казалась ближе, чем должна, следующая — дальше. Я перестала оценивать путь на глаз и записывала счёт шагов в блокнот. Сергей нёс приёмник выключенным. После сломанного межевого камня мы решили экономить батарею и включать его только на контрольных точках. Мила двигалась последней, иногда подсвечивая наши следы.

Подростковые отпечатки держались ещё метров триста. Потом земля стала сухой и каменистой. След исчез. Я присела возле последней вмятины от подошвы. Впереди тропа раздваивалась вокруг толстого елового ствола. Левая ветка уходила вниз, правая — по гребню.

— Где бы они пошли? — спросил Данил.

Он не сказал: «Я знаю». Спросил меня. Я посмотрела на рельеф. Трое подростков уже понимали, что заблудились. После дождя низина слева выглядела бы темнее и мокрее. Справа гребень обещал сухой ход и, возможно, связь.

— Вправо. Если не было причины свернуть.

Мы прошли несколько шагов. Из низины слева донёсся голос.

— Лея!

Я остановилась так резко, что Мила едва не врезалась в Сергея. Голос был Полины. Не похожий. Не «девичий». Её. Чуть хрипловатый после простуды, с привычной растяжкой на первом слоге, когда она хотела, чтобы я немедленно обратила внимание.

— Лея, я здесь!

Тело уже повернулось влево раньше, чем голова успела собрать факты. Я сделала шаг. Данил схватил меня не за руку — за ремень рюкзака, остановив движением назад.

— Не отвечай полным именем.

— Отпусти.

Он сразу отпустил. Это помогло больше, чем если бы начал удерживать.

— Там Полина.

— Может быть.

— Я знаю её голос.

— Я тоже знал голос сестры.

Слова легли между нами тяжело, но он не объяснил больше. Из низины снова позвали:

— Лея! Пожалуйста!

Мила побледнела.

— Это она.

Я подняла фонарь. Между стволами внизу ничего не двигалось.

— Почему нельзя имя?

— Так быстрее находят того, кого зовут.

— Кто «находит»?

— Не знаю.

Я резко обернулась к нему.

— Ты хочешь, чтобы я приняла правило без причины?

— Нет. Хочу, чтобы до проверки ты не делала то, что здесь много раз заканчивалось плохо.

Разумно. Ненавижу, когда разумно звучит то, чему я не хочу верить. Я повернулась к низине.

— Поль?

Данил коротко выдохнул, но не остановил. Тишина. Потом:

— Да. Лей, я здесь. Я упала. Нога болит.

Слишком близко. Метров сорок, не больше. Если Полина была там, каждая минута спора могла стоить ей крови, тепла, сознания. Если не была — кто-то очень точно знал, как заставить меня спуститься. Я поставила рюкзак на землю.

— Проверяем голос. Не двигаемся.

Сергей нахмурился.

— Как?

Я не ответила ему. Смотрела между деревьями.

— Поль, что ты утопила у меня прошлым летом?

Мила бросила на меня быстрый взгляд. Она знала эту историю. Пауза длилась секунды три.

— Твою вазу, — ответил голос Полины. — Я случайно.

У меня по спине прошёл холод. Никакой вазы не было. Прошлым летом Полина уронила мой телефон в ведро с водой, когда мыла балкон. Потом два часа сушила его феном, несмотря на мои крики из кухни, и ещё неделю присылала мне объявления о водонепроницаемых моделях.

— Ещё вопрос, — сказал Данил тихо.

Я кивнула.

— Как ты называешь мою машину?

На этот раз ответ пришёл сразу:

— Старушка.

Почти. Полина называла мою серую «Шкоду» «бабушкой», потому что та скрипела на каждой яме. Голос умел собирать правильное рядом с неправильным. Именно это пугало сильнее идеальной подделки.

— Лея, хватит! — вскрикнула «Полина». — Мне больно!

Интонация сорвалась на плач. Мила сжала ремень аптечного рюкзака. Я тоже услышала в себе ту часть, которая не хотела никаких проверок. Хотела бежать. Если ошибусь в сторону осторожности и там действительно Полина, как потом объясню тёте Ирине, что стояла в сорока метрах и задавала загадки? Я заставила себя посмотреть на землю. Ни одного подросткового следа к левой низине. Сухая хвоя у развилки лежала ровно. Трое шли вправо — это подтверждали две смятые ветки и свежий скол коры. Факт.

— Идём вправо, — сказала я.

Голос замолчал. Мы сделали десять шагов.

— Лея Миронова!

Я замерла. На этот раз моё полное имя прозвучало не голосом Полины. Словно несколько людей произнесли его почти одновременно, не попав друг в друга на долю секунды. Сергей выругался. Данил развернулся к низине, но не поднял фонарь.

— Теперь понимаешь правило?

Понимала только часть. Но часть уже была проверяемой. Голос получил моё имя откуда-то раньше — из разговоров подростков, ориентировок, чужих воспоминаний, я не знала. Но стоило мне откликнуться на «Поль», как он начал пробовать точнее. Словно нащупывал правильную дверную ручку.

— С этого момента, — сказала я, — никаких фамилий и полных обращений. Лея, Данил, Мила, Сергей. Если слышим голос вне визуального контакта — сначала проверка фактом. Никто не уходит один.

Я записала правило в блокнот. Сергей всё же включил приёмник. На экране не было красивой вспышки или одного понятного скачка — только несколько близких частот, которые накладывались друг на друга. Он провёл датчиком в сторону низины и потом к правой тропе.

Слева шум оказался выше. Мила спросила, означает ли это источник, но Сергей поправил её: измерение показывало только уровень шума, не его причину. Не путать данные с объяснением — сейчас эта фраза была нужна всем нам.

Мы проверили ещё одну вещь. Я попросила Милу отойти на пятнадцать шагов по видимой тропе и позвать меня обычным голосом. Звук пришёл оттуда, где она стояла. Потом она вернулась, а Данил бросил в низину металлический карабин. Мы услышали два удара: первый сразу, второй спустя несколько секунд, уже будто справа. Рельеф мог давать эхо. Но не мог отвечать на вопросы. Мне хотелось найти простое объяснение хотя бы для части происходящего, и часть находилась. Это не успокаивало. Наоборот: чем больше обычных причин мы отсекали, тем меньше оставалось места для ошибки.

Мистика тут была ни при чём: опасность мы уже наблюдали, а значит, могли превратить её в рабочую процедуру. Мы продолжили по правой ветке. На подъёме я несколько раз ловила себя на том, что прислушиваюсь не к лесу, а к собственному имени. Оно будто стало опасным предметом, который кто-то нашёл и теперь носил где-то между деревьями. До сегодняшнего вечера имя было просто словом в документах, на рации, в голосе тёти Ирины. Теперь чужой голос произнёс его целиком, и мне вдруг стало важно, кто ещё слышал.

— Откуда оно могло знать фамилию? — спросила я у Данила, когда мы ненадолго остановились у каменной гряды.

— Подростки могли произнести. Поисковики. Ты сама сегодня десятки раз выходила на связь.

— То есть правило имени не означает, что оно получает доступ только после произнесения?

— Я не знаю механику. Знаю практику: чем меньше называешь людей полностью внутри, тем меньше голосов потом приходят точно.

— Это наблюдение или семейная легенда?

— Наблюдение. Легенд у нас больше. Их я пока не предлагаю.

Я отметила и это. Данил не пытался продавить веру. Его правила можно было проверять по последствиям. Пока этого было достаточно. Голос ещё дважды звал меня. Сначала Полиной, потом женщиной, которую я не узнала. Я не отвечала. Через пятнадцать минут тропа стала круче. В одном месте мы нашли сломанный молодой орешник и длинный след скольжения по мокрой земле. Кто-то съехал вниз на несколько метров, хватаясь за кусты. Данил спустился первым, я за ним. Внизу лежала чёрная тканевая лямка с пластиковым карабином. Я узнала её не сразу.

Мила — да.

— Такая была на бутылке у Миши. На фотографии из ориентировки.

Я достала телефон и открыла сохранённые снимки. Связи не было, но файлы оставались в памяти устройства. На фотографии Миша стоял рядом с велосипедом, на груди через плечо висела чёрная бутылка в чехле. Такой же карабин. Такая же красная нитка у шва.

— Его, — сказала я.

На ткани темнела кровь. Немного, несколько размазанных капель. Мила надела перчатки и осмотрела лямку, не поднимая.

— Не похоже на сильное кровотечение. Мог разодрать ладонь или колено.

Ниже склон упирался в плотную стену корней. Огромная ель росла почти горизонтально из размытой земли, а под ней чернела щель шириной с плечи. Я посветила туда. Пусто.

Данил уже проверял следы. Скользнул один человек, потом поднялся и ушёл вправо. Там не было тропы. Только мокрые валуны и корни, между которыми человеку пришлось бы лезть на четвереньках. Но на одном из корней зацепилась полоска серой ткани. Миша прошёл туда. Я подняла взгляд выше. По карте в этом направлении должен был находиться тот самый овраг, которого мы не увидели у сломанного узла. Если пространство действительно «съехало», обычная логика маршрута могла больше не работать.

— Возвращаемся к развилке и обходим сверху, — сказал Сергей. — Здесь можно сорваться.

Данил покачал головой.

— Если обойдём, потеряем след.

— А если полезем и травмируем кого-то, потеряем поисковую группу.

Оба были правы. Я смотрела на серую ткань на корне. На кровь. На узкую щель под елью. Миша был здесь после дождя. Возможно, ранен. Возможно, отделился от остальных. Я достала из кармана складную сигнальную ленту и закрепила на кусте.

— Не лезем вслепую. Данил проверяет первые двадцать метров с верёвкой. Я страхую. Мила и Сергей остаются здесь. Если проход тупиковый — возвращаемся и обходим.

— Это решение? — спросил Данил.

— Да.

Он только кивнул. Мы закрепили верёвку за толстой елью. Пока Данил был за корнями, я вдруг заметила ещё одну деталь: на внутренней стороне лямки засохла светлая полоска глины. Такой глины на склоне не было — здесь почва почти чёрная. Значит, Миша принёс её откуда-то ещё. Возможно, дальше находился другой тип грунта или вода размыла более глубокий слой. Я показала Сергею. Он растёр крошку между пальцами через перчатку.

Сергей определил в крошке светлую глинистую примесь. На старой геологической карте такие выходы были ближе к кордону — меньше километра, если карта не ошибалась.

Это впервые дало нам независимую привязку: обычный грунт на обычной ткани, а не голос, GPS или странную тропу. Я почувствовала почти благодарность к этой грязи.

Данил пролез между корнями и исчез за поворотом каменной стенки. Я следила за натяжением. Пять метров. Десять. Пятнадцать. Верёвка дрогнула дважды — условный сигнал остановиться. Я напряглась. Через несколько секунд Данил вернулся. В руке он держал пластиковую крышку от бутылки, испачканную свежей глиной.

— Проход есть. Дальше сухо. И след продолжается.

Он положил крышку рядом с лямкой. Я присела ближе. На внутренней стороне пластика кто-то нацарапал острым предметом одну букву. «М». Не случайная царапина. Две прямые, две косые. Миша отмечал путь или пытался оставить знак. Я протянула руку к лямке и остановилась. Под пальцами, ещё до касания, кожа на ладони вдруг неприятно занемела. Не холод. Не электричество. Ощущение было таким, будто я уже держала эту вещь когда-то и забыла. Я отдёрнула руку.

Мила сразу заметила мою реакцию. Я сказала, что ничего, и сама услышала, насколько неубедительно это прозвучало. Я снова посмотрела на лямку. За корнями было темно. Миша прошёл туда. След был настоящий. И всё во мне — опыт, тревога, какая-то новая непонятная дрожь в пальцах — говорило одно и то же. Он был жив, когда оставил этот след. Вопрос был в том, сколько времени у нас ещё осталось.

Я посмотрела на часы. Ночь только начиналась, а ощущение времени уже расползалось: казалось, с момента выхода из Вересово прошло полдня. Я записала фактическое время рядом с находкой и заставила себя вспомнить последовательность без подсказки: кромка, сломанный знак, ложный голос, лямка. Всё сходилось. Пока память держала нас вместе лучше приборов. Я записала и это — не как страх, а как контрольную точку. В лесу, где путались маршруты, последовательность событий тоже становилась частью навигации. И её нельзя было терять теперь.

Глава 4

Лея

Лямка лежала на мокрой земле, будто обычная потерянная вещь. Чёрная ткань, пластиковый карабин, красная нитка у шва. Крови немного. Ничего, что должно было заставить кожу на моей ладони неметь ещё до прикосновения. Я сняла перчатку.

Мила сразу велела не трогать лямку и напомнила, что возле камня со мной уже что-то произошло именно после касания. Я попыталась списать тот эпизод на резкий подъём, но она вернула мне мой же аргумент: сначала я коснулась камня. Я не любила, когда мне так точно возвращали собственную логику.

Данил стоял у прохода под корнями и ничего не говорил. Это раздражало сильнее, чем если бы начал запрещать. Я посмотрела на лямку. Миша был здесь. Возможно, ранен. След дальше уходил в узкий проход, который мог вывести нас к светлой глине у старого кордона. Мы могли просто пойти за физическими признаками и не проверять странное ощущение. Разумнее было пройти мимо. Я всё равно протянула руку.

— Только на секунду, — сказала я. — Если мне станет хуже — убираете контакт.

Мила выругалась тихо, но встала рядом. Я коснулась ткани двумя пальцами. Лес исчез. Не картинкой. Не темнотой. Сначала пришёл холод воды в ботинке. Потом — тяжесть чужого дыхания, слишком быстрого, с металлическим вкусом во рту. Колено болело. Ладонь саднило. Впереди пахло сырой глиной и гнилым деревом. Справа шумела вода, хотя рядом с нами ручья не было. Слева давили корни — не визуально, я просто знала их как препятствие, которое приходилось обходить. И ещё одно. Живой человек впереди. Имени там не было. Лица тоже. Не мысль. Присутствие. Я дёрнула руку назад.

Воздух вернулся резко. Меня качнуло. Мила поймала за локоть.

Мила усадила меня, несмотря на первую попытку отмахнуться. На этот раз я подчинилась. Данил протянул воду. Я сделала два глотка и закрыла глаза, пытаясь разобрать, что именно произошло. Никаких слов Миши. Никакого фильма из его прошлого. Только кусок состояния и направление. Я открыла глаза.

Я сказала главное: Миша был жив после падения. Сергей сразу спросил, откуда я это знаю и что именно видела. Честный ответ был неприятен: не знала и ничего цельного не видела. Я перечислила: вода справа, светлая глина, корни слева, боль в колене и ладони, человек впереди. Чем точнее проговаривала, тем меньше это походило на галлюцинацию. Галлюцинация могла дать что угодно. Здесь была структура. Данил уточнил направление. Я показала чуть правее прохода, который он проверял. Он сверился с землёй: физический след действительно уходил туда.

Мне стало легче на секунду. Потом я поняла, что не могу вспомнить, где Полина была у меня в мае. Мысль пришла случайно. Просто всплыло: май, дождь, Полина смеётся. Я знала, что это было. Знала, что мы провели вечер вместе. Но место исчезло. Кафе? Моя квартира? Машина? Кино? Пустота. Я попыталась восстановить по деталям. На ней была жёлтая куртка. Мы ели что-то сладкое. Она жаловалась на учителя истории. Где? Ничего.

Мила сразу заметила, что со мной что-то не так. Я попросила подождать и достала телефон.

Я достала телефон. Галерея открывалась без сети. Пролистала майские фотографии. На снимке Полина сидела на подоконнике у меня дома с коробкой эклеров на коленях. За окном шёл дождь. В подписи к фото — её сообщение: «Лучший ужин взрослого человека». Факт вернулся. Воспоминание — нет. Я видела фотографию и знала, что событие было. Но не могла войти внутрь него: не слышала её голос, не помнила вкус, не помнила, о чём мы спорили после истории. Меня затошнило. Не от леса.

Я показала Миле экран и объяснила: факт вечера помню, сам вечер — нет. Она первой списала это на усталость. Сергей уточнил, началось ли после контакта с предметом, и предложил обычное медицинское объяснение — диссоциативную реакцию на стресс. Я согласилась, что такое возможно.

За первое нормальное объяснение хотелось уцепиться. Но возле камня я уже испытывала похожее проваливание. А сейчас получила направление, совпавшее со следом, и сразу потеряла кусок собственной памяти. Совпадение возможно. Два совпадения — тоже. Вопрос был в цене ошибки, если я решу, что связи нет.

Мила всё-таки провела короткую проверку: попросила назвать дату, место, последние пять событий. Я ответила без ошибки — конец августа, Чернолесье, ночь первого дня поиска; сигнал Полины, Серая кромка, сломанный знак, ложный голос, лямка Миши. Пульс был высокий, но ровный. Координация не нарушена. Это должно было успокоить. Не успокоило. Я знала, кто я. Знала, зачем пришла. Знала имена людей рядом. Но один маленький вечер исчез так чисто, будто его вырезали из плёнки, оставив подпись на коробке.

Я проверила ещё несколько случайных воспоминаний, почти с суеверной поспешностью: как Полина в двенадцать лет красила волосы мелками перед школьным концертом; как Мила разбила термос в первый наш совместный поиск; как отец учил меня менять колесо на обочине. Всё было на месте. Пропал только один эпизод. Ограниченный ущерб — сказала бы я про любой другой риск. Но невозможно спокойно произнести «ограниченный», когда речь идёт о собственной голове.

Я открыла блокнот и записала: «После контакта с лямкой Миши: вода справа, светлая глина, корни слева, боль в колене/ладони, живой человек впереди. Провал памяти: вечер с Полиной в мае у меня дома, эклеры, дождь. Факт знаю по фото, воспоминание не восстанавливается». Мила читала через плечо.

Мила спросила прямо, собираюсь ли я продолжать. Да. Но повторять контакт сейчас — нет. Я подчеркнула в блокноте: пока есть физический след, ничего не трогать ради «чтения»; использовать его только при потере маршрута или угрозе жизни. Данил одобрил правило. Я уточнила, что это не «правило леса», а моё собственное ограничение. Его это устроило ещё больше.

Мы двинулись через корни. Проход оказался теснее, чем выглядел. Первые метров двадцать пришлось идти боком между каменной стенкой и вывороченными елями. Потом пространство расширилось. Под ногами появилась светлая глина. Я остановилась. Сергей присел и посветил на почву.

— Та же примесь, что на лямке.

Значит, хотя бы часть того, что пришло при прикосновении, соответствовала реальности. Справа за деревьями шумела вода. Ещё один пункт. Мы нашли ручей через пять минут. Узкий, быстрый, глубоко врезанный в склон. Через него лежал поваленный ствол. На мокрой коре — след грязной подошвы. Миша. Или кто-то в похожей обуви. Я не позволила себе большего вывода. За ручьём подростковые следы снова появились. Один человек двигался отдельно. Шаг короткий, левая нога ставилась осторожнее. На камне — мазок крови от ладони.

— Он ранен, но идёт, — сказала Мила. — Если это Миша, колено или голень. По крови не похоже на опасную потерю.

Двоих остальных здесь не было. Первый раз с начала ночи у нас оставался след только одного подростка. Я отметила точку на бумажной карте: либо они разделились до этого места, либо само пространство развело их. Причины разные, практический результат один — Мишу теперь приходилось искать отдельно.

Мы продолжили. Я заставила себя не ускоряться. Поиск на свежем следе провоцирует одну и ту же ошибку: кажется, что человек вот-вот за следующим деревом, и группа начинает жечь силы быстрее, чем понимает. Мы сделали короткую остановку на воду и проверили ноги. У Сергея натёрло пятку, Мила заклеила мозоль ещё до того, как он начал хромать. Данил заменил одну отражающую ленту на две разные метки — белую высоко и красную низко. Я добавила в блокнот ещё один протокол: каждые пятнадцать минут отмечать три вещи — направление, последний физический след, состояние памяти. Последнее казалось нелепым, пока я не попыталась снова вызвать майский вечер и получила ту же пустоту.

Вместо воспоминания я видела фотографию. Полина на подоконнике. Коробка эклеров. Дождь. Как будто чужая биография, которую я прочитала. Я закрыла глаза и на секунду испугалась, что именно так однажды будет выглядеть вся моя жизнь: набор фактов без внутреннего голоса. Открыла их сразу. Миша был впереди. Через полчаса стало ясно, что направление ведёт не к старому кордону по известной Данилу тропе, а севернее. Он дважды останавливался у знакомых ориентиров и сверялся с картой.

— Что не так? — спросила я.

— Эта гривка должна выводить к кордону с юга. Мы идём к нему с запада.

— Насколько это плохо?

— Пока не знаю.

Я почти рассмеялась. За несколько часов это стало самым честным и самым неприятным ответом. Сзади Сергей включил приёмник. Пики снова росли. Мы вышли к старой бетонной канаве, заросшей папоротником. Данил остановился так резко, что я поняла раньше слов: он знает место.

— Что?

— Здесь не должно быть прохода.

За канавой между двумя холмами открывалась узкая сухая седловина. По ней тянулись свежие следы Миши. Данил достал старую бумажную схему из водонепроницаемого пакета. На ней седловину перечёркивала толстая синяя линия.

— Болото, — сказал он. — Было всегда. Весной по грудь, в августе по колено. Здесь нельзя пройти сухим.

Сергей направил фонарь на землю. Ни болотной травы. Ни воды. Только светлая глина и редкие корни. Я посмотрела на свои записи. «Вода справа. Светлая глина. Корни слева». Всё совпало. Именно это должно было обрадовать. Вместо этого стало страшно. Потому что если я действительно могла получать след от чужого переживания, то цена тоже, скорее всего, была настоящей. Я попыталась снова вспомнить майский вечер с Полиной. Фотография была в голове. Самого вечера — нет. Я закрыла блокнот.

— Идём за Мишей. Но больше никаких контактов без необходимости.

До этого места физический след и то, что я получила при касании, совпадали. Случайностью совпадение уже не выглядело, но объяснения у меня по-прежнему не было. До седловины мы дошли медленнее, чем хотелось. След то исчезал на камне, то снова появлялся в глине. Дважды я ловила себя на желании коснуться очередного предмета — сломанной ветки, грязного отпечатка ладони на валуне — и оба раза останавливала руку. Дар уже предлагал лёгкий путь: один контакт, несколько секунд, направление. Именно поэтому он был опасен. Обычный поиск заставляет сомневаться в каждом выводе. Новый инструмент давал ощущение уверенности слишком быстро. Я не знала его погрешность, не знала, может ли след быть старым, чужим, искажённым. И уже заплатила за одну попытку памятью.

Я сформулировала вслух только рабочее правило: чтение не заменяет физический след, а лишь задаёт гипотезу, которую нужно подтвердить независимо. Сергей одобрительно кивнул. Данил ничего не сказал, но перестал поглядывать на мои руки каждый раз, когда мы проходили мимо странного дерева. Впереди, на другой стороне сухой седловины, что-то блеснуло в свете фонаря. Данил поднял находку. Серебристая обёртка от энергетического батончика. Та же марка, которую Миша брал в дорогу — его мать показывала упаковку утром. На внутренней стороне фломастером была выведена стрелка. И одно слово: «ЖИВ». Миша не просто прошёл здесь.

Он понимал, что его ищут. Я перевернула обёртку. На сгибе были ещё две короткие царапины, похожие на попытку поставить метку тем же острым предметом. Никакого тайного послания, никакой мистики — просто парень, у которого хватило головы оставить направление, когда всё вокруг перестало совпадать с картой. Это вернуло меня на землю лучше любой проверки. Внутри могло происходить что угодно, но мы всё ещё искали живого человека, который делал разумные вещи и ждал, что разумные люди придут за ним. Я спрятала обёртку в пакет и записала время. Потом отдельно — ещё одну строку: «Не использовать чтение, пока физический след сохраняется».

Правило было простым. И уже поэтому я ему доверяла больше, чем собственной новой способности. Вещь могла дать направление, но решение всё равно оставалось за мной. Пока я могла отделять одно от другого, у этого дара был шанс стать инструментом, а не ловушкой. Я добавила в блокнот ещё одну строку: любую полученную таким способом информацию подтверждать независимо — следом, предметом, рельефом или свидетельством. Иначе одно удачное совпадение слишком легко превратится в веру. Мне требовалась не вера, а метод, который выдержит ошибку и не заставит платить памятью за каждое сомнение. Иначе я сама стану самым ненадёжным прибором в этой поисковой группе. Этого нельзя было допустить.

Глава 5

Данил

Слово «ЖИВ» на обёртке выглядело хуже крови. Кровь хотя бы объясняет страх. Одно слово, оставленное человеком, который понимает, что его ищут, заставляет идти быстрее. Я не дал себе ускориться. Миша шёл с травмированной ногой, один и, судя по меткам, достаточно в сознании, чтобы отмечать путь. Если мы начнём рубить маршрут по прямой, потеряем именно то, что он оставляет. Лея упаковала обёртку, отметила точку на бумажной карте и ещё раз проверила часы. Она устала. Это было видно не по лицу — лицо она держала хорошо, — а по тому, как дважды перечитала одну запись в блокноте перед тем, как убрать его.