Лес помнит твоё имя
Она боялась не леса. Памяти. Я понимал этот страх лучше, чем хотел. След вывел нас на старую гриву — сухой узкий подъём между двумя сырыми низинами. Здесь я снова узнавал местность. Слева должен был оставаться каменный осыпной склон, справа через полкилометра — кордон. Если тропы не перекроятся ещё раз, до него было меньше часа. Я показал направление. Лея сверилась с картой. На этот раз мои ориентиры совпадали с её схемой, и она зафиксировала два независимых признака маршрута: местность, которую я знал, и след Миши.
Она специально не сказала «моё чтение». След оставался следом, независимо от способа, которым мы на него вышли. Через двадцать минут мы нашли его вторую метку: треугольник на коре, а под ним стрелка. На этот раз ничего не было перечёркнуто. Мила заметила след от ладони на стволе. Миша устал и всё чаще цеплялся за деревья. На одном участке его левая нога почти не отпечатывалась полностью.
Мила заметила, что темп Миши падает: при травме колена он мог уже остановиться. Для Леи это означало одно — сужение зоны поиска, а не повод паниковать.
Я не надеялся на удачу — только считал расстояние и время. Я пошёл дальше и услышал смех. Один короткий смешок слева. Мне понадобилась секунда, чтобы перестать дышать. Алёна всегда смеялась сначала носом, будто пыталась удержаться, а уже потом вслух. Этот звук никто не смог бы придумать случайно. Я не повернул голову. Я знал десятки голосов Алёны. Сердитый — низкий, когда она пыталась казаться старше. Сонный — почти без интонации. Тот, которым просила денег, всегда начинался слишком ласково. Лес выбирал самый опасный: обычный. Домашний. Так она звала меня из кухни, когда не могла достать банку с верхней полки.
Это и было хуже всего. Чудовище можно ненавидеть. Подделку — разоблачить. А знакомый голос заставляет сначала вспомнить, а уже потом бояться. Я проверил землю слева. Ни одного свежего отпечатка. На нижних ветках паутина цела. Если бы там прошёл человек, хотя бы одна нить порвалась. Факты. Я держался за них так же, как Лея держалась за свой блокнот.
— Даня.
Голос пришёл из-за сосен. Одиннадцать лет исчезли без перехода. Я снова стоял у старой автобусной остановки, где она в последний раз махнула мне рукой. Синяя куртка, рюкзак на одном плече, волосы собраны как попало. «Я только до кордона и обратно». Я сказал, чтобы не дурила. Не поехал с ней, потому что на следующий день сдавал смену и хотел спать. Её нашли? Нет. Искали три недели. Потом снег. Потом весна. Потом люди начали говорить «надо жить дальше» так, будто это маршрут, который можно отметить на карте.
— Даня, иди сюда.
Я продолжал идти. Лея заметила через несколько шагов.
— Ты слышишь что-то?
Я хотел сказать «нет». Старый ответ. Удобный.
— Да.
Она не спросила сразу что.
— Влияет на маршрут?
— Пока нет.
— Тогда идём.
Мы прошли ещё метров тридцать.
— Ты опять злишься, — сказала Алёна слева. — Я же вернулась.
На слове «опять» внутри что-то дрогнуло. Она действительно так говорила. После любого исчезновения на полдня, после любой глупости: «Ты опять злишься». Словно моя злость была единственной проблемой. Я сжал ремень рюкзака. Голос знал фрагменты. Но фрагмент — ещё не человек. Тогда я этого не понимал до конца. Только знал правило: не отвечать, не идти, не произносить полное имя.
— Это сестра? — спросила Лея.
Я посмотрел на неё. Она не могла знать наверняка. Просто сложила то, что я сказал возле ложного голоса Полины.
— Да.
Мила отвела взгляд. Сергей перестал смотреть на прибор.
— Она исчезла здесь одиннадцать лет назад, — сказал я. — Мы её не нашли.
Больше ничего. Лея не спросила, как именно исчезла Алёна. Не здесь. Вместо этого она посмотрела на направление следа Миши и ввела для меня то же правило, которое сама уже приняла для своего странного чтения: всё полезное от голоса проверять независимо и сразу говорить, если перестану отличать приманку от реальности. Формулировка была жёсткой, но точной. Я хотел заверить, что отличу всегда, и вовремя промолчал. Именно эта уверенность одиннадцать лет приводила меня к одному и тому же дереву.
Она кивнула. Не простила заранее, не пожалела. Просто изменила правила группы под новый риск. Мне стало легче и от этого стыднее. Больше я не сказал. Не про дерево на старой просеке. Не про то, что я прихожу туда каждый год. Не про жетон с её первого школьного рюкзака, который до сих пор висит на ветке под жестяной крышкой от дождя. Не про то, что иногда после имени слышу ответ. Эту часть леса я годами называл способом помнить. Впервые за всё это время мне пришло в голову другое слово.
Канал. Я вспомнил вывороченный узел. Новый проход. Слишком точные голоса. И холод пошёл не по спине — глубже, в живот. Если старые знаки действительно удерживают что-то большее, чем маршруты, я одиннадцать лет делал ровно противоположное.
— Даня, — снова позвала Алёна. — Я знаю, где мальчик.
Я остановился. Лея тоже. Голос выбрал не прямой зов и не обещание «я жива», а единственную приманку, ради которой я мог оправдать шаг в сторону: Мишу.
— Не верь, — сказал я вслух.
— Я ничего не слышу, — ответила Лея.
— Я не тебе.
Голос засмеялся.
— Он упал у воды. Ему холодно.
Совпадало с тем, что Лея получила от лямки. Вода. Травма. Живой человек. Можно было поверить, что голос знает дорогу. Можно было сказать себе, что проверим всего пятьдесят метров. Я посмотрел на землю. След Миши уходил прямо. Слева, откуда звала Алёна, хвоя была нетронута.
— Идём по следу, — сказал я.
— Уверен? — спросила Лея.
— Нет. Поэтому по следу.
Она поняла. Мы продолжили. Голос больше не звал. Минут через десять лес ответил другим способом. Тропа замкнулась. Я увидел впереди сосну с раздвоенным стволом и сразу узнал её. Мы проходили мимо двадцать минут назад. На коре ещё висела наша белая лента. Лея посмотрела на счёт шагов.
Мы не сворачивали и всё время держали северо-запад. Я подтвердил оба факта прежде, чем Лея успела превратить их в вопрос.
Она достала компас. Стрелка дрожала, но север показывала устойчиво. Сергей включил приёмник. График был почти ровным. Это мне не понравилось больше, чем скачки. Лея подошла к нашей метке и осмотрела землю. Мы решили проверить петлю не интуицией, а телом. Лея оставила на сосне третью метку — узкую полосу бинта с чёрной чертой. Сергей положил у корня металлическую гайку из ремонтного набора. Я выбрал направление по компасу и прошёл ровно сто двадцать шагов, не сворачивая. Остальные держали голосовую дистанцию, но не называли имён. Через сто двадцать шагов перед нами снова была та же сосна. Бинт. Гайка. Наши следы.
Вторую попытку сделали иначе. Не по азимуту, а по следу Миши, который уходил в густой подрост. Через сорок шагов сосна исчезла за спиной и больше не появилась.
По записям Леи получалось, что петля привязана не к расстоянию, а к определённому варианту маршрута. Сергей предложил вторую гипотезу: возможно, лес не пускает по пути, который кажется самым простым. Лея отметила именно как гипотезу, без повышения до правила.
Я посмотрел на прорезь в подросте, которую оставил Миша. Парень без карты и опыта сделал то, чего не сделали дневные группы: перестал доверять удобной тропе. Иногда выживание начинается с того, что выбираешь худший путь.
— След Миши?
Я проверил. Был. Его отпечатки проходили здесь дважды. Первый раз — к северу. Второй — возвращались с востока. Он тоже попал в петлю. Но рядом со вторым проходом лежала сломанная ветка, воткнутая в землю вертикально. На ней висел кусок чёрной нити от той же лямки. Миша понял, что ходит кругом, и оставил себе знак.
— Умный парень, — сказала Мила.
Я проследил второй след. После метки он не пошёл снова по тропе. Свернул прямо в густой подрост, где нормальный человек не полез бы без причины. Мы пошли за ним. Через пять минут появились старые каменные ступени. От них почти ничего не осталось — три плиты под мхом. Я знал эти ступени. Они вели к кордону. Только с другой стороны.
Мы были близко: по нормальному лесу от старых ступеней до кордона оставалось минут десять. Слово «нормальному» Лея заметила, но спрашивать, сколько займёт путь здесь, не стала. Ответ всё равно был один: узнаем.
Она не улыбнулась, но в её взгляде на секунду появилось что-то живое, почти усталое веселье. Мы поднялись по ступеням. Наверху почва стала мягче. След Миши был свежим. В одной вмятине вода ещё медленно заполняла край после того, как подошва выдавила её наружу. Я коснулся грязи перчаткой.
— Недавно.
Мила присела рядом.
— Насколько?
— Не часами. Меньше.
Мы ускорились ровно настолько, насколько позволял след. И тогда я увидел ещё один знак. На молодой осине кто-то выцарапал букву «М» и стрелку к кордону. Под ней — вторую линию, дрожащую, недоведённую. На коре была свежая кровь. Миша был рядом. Я поднял фонарь. Между деревьями уже виднелась тёмная крыша старого кордона. Мы не бросились к крыше. Сначала проверили окрестность. Миша мог видеть кордон и всё равно не суметь добраться. На мокрой земле нашлись две короткие попытки подхода: обе возвращались почти к одной точке, словно склон разворачивал его. На одной ветке висел свежий кусок кожи с ладони — совсем небольшой, но Мила нахмурилась.
— Он держится на адреналине. Если не ел и не пил нормально больше суток, долго так не протянет.
Лея посмотрела на тёмную крышу.
— Значит, не ломимся по прямой. Ищем, что меняет направление.
Она разложила на земле карту, свою запись шагов и мои старые ориентиры. Впервые наши способы не спорили друг с другом. Её цифры показывали, где путь складывается. Моя память местности — где он должен был проходить до этого. Между ними оставалась узкая полоса, которой не было ни на одном варианте. Туда и ушёл Миша. Мы нашли свежую вмятину от колена, затем отпечаток ладони. Ещё через несколько метров — сломанный стебель крапивы, который не успел подняться. Он был совсем близко. Десять минут пути. Я сделал три шага — и крыша исчезла за теми же двумя елями, хотя мы шли прямо.
Отступил. Появилась снова. Лея заметила.
— Что?
Я попросил всех остановиться и сам шагнул вправо. Крыша переместилась левее. Шаг назад — снова прямо. Пространство не прятало кордон полностью. Оно складывало подходы к нему, как неправильно согнутую карту. И где-то в этих десяти минутах пути находился живой раненый мальчишка.
Лея тихо сказала, что Миша рядом. Я подтвердил.
Я смотрел на крышу и думал не о Мише. Думал о том, что голос Алёны тоже был рядом. И о том, что второй узел сломали два дня назад, а мой собственный маленький якорь стоял здесь одиннадцать лет. Впервые мне стало страшно: возможно, лес помнил сестру именно потому, что я сам не давал ему забыть. Где-то впереди хрустнула ветка. Потом ещё одна — уже ближе к кордону. Не голос. Не смех. Тяжёлое, неровное движение живого человека через кусты. Лея услышала тоже и подняла руку, останавливая всех.
Мы выключили лишние фонари. В темноте кто-то один раз ударил по дереву. Потом второй. Потом третий. Три сигнала. Наш поисковый код. Миша был рядом и всё ещё мог нас слышать. Значит, у этой ночи пока оставалась правильная цель: не прошлое, не Алёна, не мои старые ошибки. Живой мальчишка впереди. И пока он отвечал нам тремя ударами, мы обязаны были идти к нему сейчас, не отвлекаясь ни на что.
Глава 6
Лея
Три удара повторились через полминуты.
Громче не стало, ближе тоже. Ритм оставался прежним: один, пауза, два коротких.
Я держала ладонь поднятой, пока звук не стих. В темноте кордон снова появился между елями — перекошенная крыша, светлая полоса стены, чёрный прямоугольник окна. Стоило сделать два шага вправо, и дом будто съезжал за стволы. Назад — возвращался.
Миша был где-то между нами и этой невозможной геометрией.
— Отвечать будем стуком, — сказала я. — Голосом не зовём. Один длинный, два коротких.
Данил ударил рукоятью ножа по сухому стволу. Наш сигнал ушёл в лес и вернулся глухим эхом. Через несколько секунд справа ответили три удара. Теперь немного ближе.
Я отметила направление на бумаге.
— Он движется?
— Или петля движется вокруг него, — сказал Сергей.
— Пока считаем, что движется человек. Проверяем следом.
Влажная земля подтверждала движение. Отпечаток правого кроссовка, смазанный носок, след ладони на корне. Миша шёл рывками, присаживался, снова вставал. Мы продвинулись метров на тридцать и увидели кордон уже сбоку, хотя шли к нему почти прямо.
Данил присел у старой канавы.
— Здесь граница кармана.
— По чему?
Он показал на ржавый железный столб, почти ушедший в мох. Вокруг основания земля была сухой, хотя всё вокруг блестело после дождя. На металле едва различались три насечки.
— Это узел? — спросила я.
— Похоже на один из старых межевых знаков. Этот целый.
Сергей уже доставал приёмник.
— Поле ниже, чем снаружи. Намного.
Дом стоял всего в двадцати шагах. Мы прошли их без петли.
Внутри пахло старым деревом, мышами и холодной золой. Пол местами просел, на столе лежал слой пыли, но в углу сохранилась железная печь, а возле стены — два армейских топчана. Главное было другое: стоило закрыть дверь, как давление в ушах исчезло. Рация Милы ожила коротким всплеском помех и на секунду выдала чужой далёкий голос из штаба.
Все замерли.
— Ещё раз, — сказала Мила в микрофон.
Ответа не было.
Сергей посмотрел на экран.
— Здесь действительно стабильнее.
Я не позволила себе обрадоваться. Снаружи оставался Миша.
— Пять минут. Вода, проверка оборудования, план выхода к нему. Потом идём.
Внутри я впервые смогла оценить, во что превратилась наша группа за несколько часов. На куртке Данила засохла глина, у Сергея на правом рукаве шёл длинный разрыв от ветки, Мила двигалась чуть медленнее обычного и всё чаще переносила вес с одной ноги на другую. У меня болели плечи от рюкзака и саднило запястье там, где ремень тёр кожу. Ничего критического. Именно такие мелочи становятся критическими, если их не замечать вовремя.
Я заставила всех снять рюкзаки. Проверила воду. У нас оставалось чуть больше четырёх литров на четверых, плюс резерв кордона, если канистры внутри не протекли. Две рации, одна уже почти бесполезная за кромкой. Три исправных фонаря и один, который начал мигать. Аптечка Милы — в порядке. Сухие носки — две пары на всех.
Обычный список. Он вернул мне ощущение масштаба. Лес мог складывать пути и говорить чужими голосами, но люди всё равно замерзали, обезвоживались, натирали ноги и принимали плохие решения от усталости. Если забыть об этом ради мистики, мы проиграем самым банальным способом.
Кордон тоже оказался не случайно удобным местом. Под полом шёл старый каменный фундамент, а железный столб снаружи стоял на линии водораздела. Когда Сергей прошёлся с прибором вдоль стен, значения были почти ровными. Стоило открыть дверь — график поднимался. Закрыть — снова падал. Он хотел проверить ещё раз, но я остановила: достаточно трёх повторов. У нас не лаборатория, а живой пропавший в двухстах метрах.
На стене возле печи кто-то когда-то выцарапал даты. Большинство были старыми, некоторые — девятнадцатилетней давности. Одна совпала с неделей исчезновения матери. Я не стала всматриваться. Это было удивительно трудно: находиться в комнате, где она, возможно, провела последние часы перед тем, как исчезнуть, и сознательно выбирать не её.
Я подумала о Полине. Если бы сейчас она сидела где-то в темноте и знала, что я остановилась разбирать прошлое, потому что увидела мамин почерк, она бы разозлилась. Очень по-полинински: сначала обозвала бы меня идиоткой, потом спросила, нашла ли я хотя бы что-нибудь полезное. Эта мысль почему-то удержала лучше, чем попытка быть бесстрастной.
Пока Сергей убирал прибор, я подошла к окну. Снаружи в темноте лежал тот же лес, но из комнаты он казался чуть менее всесильным. Граница работала не как щит: я всё ещё слышала ветки, видела туман между стволами, чувствовала, что путь назад может снова сложиться. Но здесь пространство хотя бы не менялось между двумя взглядами. Для поиска это уже было почти роскошью.
Я отметила кордон как базовую точку и впервые за ночь позволила себе мысль, что мы можем не только идти вперёд, но и создавать острова контроля. Если узлы действительно стабилизируют участки, каждый целый знак — не часть древней легенды, а ресурс. Маршрут, медицинская база, место для найденного. Так я могла работать. Не верить — использовать наблюдаемое.
Пять минут превратились в семь, потому что Данил нашёл под лавкой жестяной ящик.
Он не был спрятан. Просто задвинут так глубоко, что крышка слилась с тенью. Замок давно сгнил. Внутри лежали влажные тетради, обёрнутые в промасленную ткань, несколько старых схем лесничества и тонкая папка на тесёмках.
Я бы прошла мимо, если бы на верхнем листе не увидела почерк.
Сначала — букву «Л». Узкую, с длинной нижней петлёй. Потом цифру семь, перечёркнутую ровной чертой.
Я знала этот почерк.
Письма здесь были ни при чём: их почти не осталось. Отец после исчезновения матери убрал всё в коробки, а я много лет делала вид, что мне это безразлично. Но у меня была школьная книжка, где на первой странице она подписала моё имя. «Лея Миронова». Та же петля. Та же семёрка в дате.
Я села на корточки и подняла лист.
Внизу стояли инициалы: Е. М.
На секунду весь лес исчез. Осталась кухня нашей старой квартиры, зелёная клеёнка на столе и материнская рука, выводящая моё имя на обложке. Я не могла вспомнить звук её голоса. Лицо — только по фотографии. Но движение руки помнила.
Или думала, что помню.
После вчерашнего провала эта мысль стала опасной.
— Это её? — тихо спросила Мила.
Я кивнула.
Данил стоял у двери. По выражению его лица я поняла раньше, чем он заговорил.
— Ты знал.
Он не стал спрашивать, что именно.
— Знал, что Елена Миронова приходила сюда. Да.
— Когда собирался сказать?
— Когда понял бы, что это относится к тому, что происходит сейчас.
Я медленно выпрямилась.
— Мы третий час идём внутри леса, где не работают маршруты, голоса мёртвых зовут людей по именам, а я теряю память, касаясь чужих вещей. Какой ещё уровень относимости тебе нужен?
Мила перестала проверять аптечку. Сергей отвернулся к прибору, слишком демонстративно давая нам пространство.
Данил не защищался.
— Твоя мать была в группе, которая девятнадцать лет назад закрывала большой прорыв. Тогда тоже пропадали люди и ломались тропы. Я был ребёнком, но потом слышал от отца и лесников. Она знала эти знаки. После того выхода не вернулась.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается злость — чистая, удобная, почти приятная. Гораздо легче злиться на Данила, чем на отца, который сказал мне: «Мама потерялась во время поисков». Гораздо легче, чем признать, что вся история моего детства была урезана до безопасной версии.
— Что ещё?
— Общую схему узлов видел один раз. Семь точек. Не круг. Старые водоразделы, кордоны, межевые линии. Что именно они делают — не знаю. Правил от твоей матери не читал. Эти записи вижу впервые.
— Ты уверен?
— Да.
Он выдержал мой взгляд. Ни «поверь мне», ни попытки сократить дистанцию. Просто ответ.
Честность здесь оказалась лучше оправдания и неприятнее очевидной лжи.
Я разложила листы на столе.
Большая часть текста расплылась от сырости. Где-то были списки дат и погодных условий, где-то короткие маршруты: «северный проход не использовать после второго отклика», «узел у кордона держит», «имя только для подтверждения личности вне внутреннего слоя». Последняя фраза была перечёркнута дважды и заменена: «не звать по полному имени».
Я почувствовала, как у меня холодеют пальцы.
Передо мной лежали рабочие записи человека, который сталкивался с тем же и менял правила после ошибок.
Это я понимала.
На одном листе была схема. Семь точек, соединённых неровными линиями. Первая — возле кордона. Вторая — южнее, там, где мы нашли повреждённый знак. Третья уходила к старым фундаментам, обозначенным словом «Белые».
Рядом с кордоном мать нарисовала неправильный овал и подписала: «тихий карман при целой первой точке». Чуть севернее — короткая стрелка и пометка: «выход меняется, след человека сохраняется лучше границы».
Я перечитала дважды.
Миша.
Снаружи снова ударили три раза.
На этот раз ближе к северной стене.
Я прижала ладонь к столу, заставляя себя остаться в настоящем.
— Берём только то, что помогает поиску сейчас. Остальное фотографируем и оставляем.
Данил кивнул.
— Там есть твоя мать.
— Там есть Миша. Живой.
Слова прозвучали жёстче, чем я хотела, но мне нужно было услышать их самой.
Я быстро просмотрела схему ещё раз. Тихий карман вытягивался от кордона к северо-востоку. Если мать была права, петля ослабевала вдоль сухого русла, которого не было на современной карте. Данил вспомнил старый дренажный ход. Сергей сопоставил направление с падением поля. Три разных источника дали одну гипотезу.
Этого хватало, чтобы рискнуть.
Мы оставили в кордоне часть лишнего снаряжения, воду и аптечный резерв. Мила настояла на том, чтобы каждый съел хотя бы половину батончика. Я подчинилась без спора и только на третьем укусе поняла, насколько дрожат руки.
Перед выходом я вернулась к папке.
Между двумя листами лежала выцветшая фотография. Четверо людей у этого самого кордона. Молодой мужчина, две женщины и девочка лет девяти в слишком большой куртке.
Я.
Рядом со мной стояла мама.
Я не помнила, что когда-либо была здесь.
Воздух застрял где-то под рёбрами. Я перевернула снимок. На обороте её почерком: «Лея опять потребовала идти со всеми. Оставили у Веры до утра».
Данил увидел фотографию, но ничего не сказал.
Я положила её обратно.
Не сейчас.
Если я сейчас начну разбирать, почему была у кордона и почему почти не помню этот день, поиск закончится внутри моей головы. Полина, Артём и Миша не обязаны платить за вопросы, которые могут подождать.
Я взяла только копию схемы, сделанную на отдельном листе, и записала источник: «Е. М., кордон, непроверенная рабочая схема».
Так было легче. Не «мама оставила мне карту». Не «наследство». Документ. Гипотеза. Проверка.
— Готовы? — спросила Мила.
Мы вышли.
Снаружи лес снова сдвинулся. Кордон исчез из поля зрения уже через десять шагов, хотя я знала, что он за спиной. Но сухое русло нашлось именно там, где было на старой схеме: неглубокая ложбина, забитая прошлогодними листьями.
Данил проверил след.
— Миша проходил здесь.
Я увидела смазанную подошву на влажной глине.
Три удара прозвучали впереди.
Теперь совсем близко.
По схеме до границы тихого кармана оставалось меньше двухсот метров. За ней линия матери обрывалась одним словом: «неустойчиво».
Я сложила бумагу.
На секунду задержала ладонь на кармане, куда убрала копию схемы. Вчера мать была для меня только старой раной, которую семья научилась обходить. Теперь её почерк влиял на маршрут живого подростка. Это меняло всё и ничего одновременно. Я не получила мать обратно. Получила ещё один источник данных, который предстояло проверять так же жёстко, как любой другой. И, наверное, именно так было безопаснее.
— Быстрый заход. На физическом следе. Если теряем его дважды — возвращаемся к кордону и перестраиваем план.
Никто не спорил.
Мы пошли к Мише.
За спиной остались записи женщины, которую я почти не помнила, и фотография места, где, оказывается, уже была ребёнком.
Впервые за ночь прошлое оказалось ближе, чем я хотела.
Но впереди снова ударили три раза.
И я выбрала живого человека.
Глава 7
Лея
Первый след после кордона был настолько отчётливым, что я едва не поверила в простую удачу.
Отпечаток правого кроссовка, затем смазанная борозда левой ноги. Миша двигался вдоль сухого русла, придерживаясь за кусты. На одном стебле лещины осталась свежая кровь — тонкая полоска, уже подсохшая по краям. Мила посмотрела и сказала, что это ладонь, не серьёзная рана. Я отметила время и направление.
До следующего стука мы дошли за четыре минуты.
Три удара прозвучали слева.
След уходил вправо.
Мы остановились одновременно.
— Не отвечаем сразу, — сказала я.
Данил проверил землю. Справа — свежие отпечатки. Слева — старая хвоя, целая паутина между двумя молодыми елями. Сергей поднял приёмник: поле слева заметно росло.
— Значит, звук ложный? — спросила Мила.
— Значит, у него нет физического подтверждения.
Мы ответили нашим кодом, но ударили по стволу справа, на линии следа. Через несколько секунд впереди раздалось один-два-три, уже тише, будто человек бил чем-то мягким.