Последние из Энары. Книга 1

Андрей, уже возвращаясь в обычное состояние, сновапочувствовал бешеный стук в висках. Он лишь улыбнулся, разряжая ружьё.

— Ты же учил, пап. Дышать ровно.

Но в глубине души он знал правду. Это был не простоурок охоты. Это была тренировка к другой охоте. К той, где добычей может статьон сам или та, кого он должен найти. И каждый такой день в лесу делал его нашаг ближе к готовности.

И вот теперь, спустя несколько часов после той тихой,смертоносной точности в лесу, он снова бил. Но не по беззащитной птице, а потяжёлой, неподатливой груше. В нём бушевало то, чему не было места на охоте —ярость от собственного бессилия. Он был здесь, в тепле и безопасности, елпироги и учил уроки, в то время как его родной мир, возможно, уже обратился впепел. Мысль о том, что он просто ждёт, ничего не зная, ничего не делая, быланевыносима. Каждый удар по груше был криком в пустоту, попыткой пробить брешь вэтой стене неведения.

Но самые тяжелые тренировки ждали его не в сарае, а восне. Они приходили не каждую ночь, а выборочно, словно какая-то далёкая станцияловила его разум на свою частоту.

Ему не снились картинки. Ему снились ощущения.Всепоглощающий запах пепла и увядающих цветов — аромат его детства в Понаре,ставший предсмертным хрипом планеты. Звук, похожий на плач — это трескались намиллионы осколков хрустальные шпили дворца. И самое невыносимое — чувствотяжести, будто на его детские плечи уже тогда взвалили гранитную плиту свысеченными словами: «ТЫ — ПОСЛЕДНИЙ. ТВОЙ ДОЛГ — ВЫЖИТЬ».

Он просыпался среди ночи, сидя на кровати, с судорожнобьющимся сердцем и с гортанными, непонятными словами на языке, который никогдане слышал наяву. В темноте комнаты его глаза, если бы кто-то увидел, мерцали бытусклым изумрудным светом, как угли. Это длилось несколько секунд. Потом онпадал на подушку, разбитый и опустошённый, и до утра ворочался, чувствуя тоскупо дому, которого больше не существовало.

Эта ночная тоска по утраченному мирутрансформировалась днём в ярость. Ярость на свою беспомощность, нанесправедливость вселенной, на того невидимого врага, что, он чувствовал, ужегде-то рядом. И он вымещал эту ярость единственным доступным способом. И воттеперь, спустя часы после очередного мучительного пробуждения, он снова бил. Непризраков из прошлого, а тяжелую, неподатливую грушу. И в этот момент на порогевозникла тень...

— Андрюш, ну хватит! Отдохни уже! — отец стоял напороге сарая, который давно превратился в домашний спортзал. Из дома тянулотаким знакомым, умопомрачительным запахом — мама напекла пирожков. — Иди поешь,остынь хоть немного!

— Еще чуть-чуть! — сквозь зубы ответил Андрей, несбавляя темпа.

Кулаки в бинтах методично врезались в тяжелуюбоксерскую грушу — подарок на прошлый день рождения. Удары ложились ровно, одинза другим, без суеты и злости. Только ритм. Только работа.

Каждое движение было не про спорт. И не про силу.

Это был ритм готовности.

Они придут. Или найдут нас. Я должен быть сильнее.Быстрее. Лучше.

Груша качнулась, принимая очередной удар. Андрей незамечал, как по спине течет пот, как сбилось дыхание. В голове билось толькоодно: успеть. Подготовиться. Стать тем, кем должен.

Но даже эту всепоглощающую ярость он училсяконтролировать. Как он умел замедлять сердцебиение на охоте, так же онзаставлял себя успокоиться, когда заходил в школьный двор. Андрей — прилежный,немного замкнутый, но уважаемый одноклассниками парень — был такой же егомаской, как и карие глаза. И в этой роли ему действительно было легче. Мария,его приёмная мать и учительница, занималась с ним дома, а потом помогла влитьсяв класс, соответствующий его возрасту и поразительным способностям. Именно вшкольном коридоре, среди сверстников, он и познакомился с Максимом.

Максим был его полной противоположностью: коренастый,рыжеволосый, веснушчатый сгусток энергии. Он был на год младше и на головуниже, но это не мешало ему болтать без умолку и смешить класс. Его светло-кариеглаза всегда искрились озорством. Андрея тянуло к этой искренности, к этомупростому, земному теплу, которого ему так не хватало.

Их дружба крепла. И вот однажды, возвращаясь из школыпо просёлочной дороге, засыпанной первым жёлтым листом, Максим неожиданнозамолчал. Потом оглянулся и сказал так тихо, что Андрей едва расслышал:

— Я открою тебе секрет. Но никому. Ни-ко-му. Мне...мама рассказывала.

Голос Макса дрогнул. Он редко говорил о матери,умершей год назад.

— Она говорила, что она... с другой планеты. Просиламолчать. Но папа-то знает. Он её нашёл, в такой... капсуле, говорит. Спас.Потом они поженились. — Максим говорил торопливо, словно боялся, что словазакончатся раньше, чем хватит смелости. — Она рассказывала, как там жили, апотом... когда ей было пятнадцать, всех детей отправили на Землю. Планетаумирала. Взрослые остались... до конца. Она просила не забывать корни.Говорила, мы тут не одни. Другие дети тоже где-то есть. Но искать... сигналитьопасно. Могут выследить.

Андрей замер. Сердце забилось быстрее. Он смотрел наМакса и не верил.

— Макс... — голос дрогнул, стал хриплым. — Ты нашел.Я... я правда принц. Королевства Понары.

Максим фыркнул — попытался сбросить напряжение шуткой:

— Да брось! Мама говорила, у принцев глаза зеленыегорят. А ну, покажи!

— Нельзя, — Андрей серьезно покачал головой. — Еслиувидят — нас вычислят. И все, кто рядом, будут в опасности.

— А я могу кое-что, — вдруг сказал Максим, и в голосеего послышалась гордость. — Мама научила. Смотри.

Он отступил на шаг, сосредоточился. Взмахнул руками —четко, без лишних движений. И случилось нечто невероятное. Левый глаз осталсякарим, а правый засветился ярко-голубым светом. В ту же секунду воздух вокругних словно уплотнился. Андрей почувствовал легкое давление — невидимый куполнакрыл их, приглушив все звуки.

— Заступник... — выдохнул Андрей. — Твоя мать была изрода Заступников. Ты можешь скрывать следы. Держи щит.

Он быстро снял с шеи кожаный шнурок с кулоном — тотсамый маскировщик, что всегда прятал под одеждой. Положил на корягу. Закрылглаза, глубоко вздохнул.

Внутри что-то щелкнуло. Сорвалось. И отпустило.

Он открыл глаза.

И два солнца — яркие, ядовито-изумрудные, полныедревней власти — вспыхнули в сумерках леса. Это был свет далёкой Энары, светтрона, свет его крови. Он длился всего три секунды. Потом Андрей зажмурился,нащупал кулон, надел его. И когда снова посмотрел на друга, его глаза былипривычными, тёмно-карими.

Максим стоял, не дыша. Его собственный голубой глазпогас, щит рухнул с тихим шелестом. На его веснушчатом лице застыла смесьизумления, страха и безграничного почтения.

— Мне... мне теперь кланяться тебе, что ли? — выдохнулон наконец.

Андрей рассмеялся. Звонко, по-мальчишечьи, впервые задолгие годы отпустив тяжкий груз абсолютного одиночества.

— Да ну тебя, — он ткнул друга в плечо. — Ты мой друг.И мой первый подданный в изгнании. Но главное — друг.

И они пошли дальше по дороге, к тёплому свету окон в поселке.Но теперь их было двое. Две одинокие звёзды в чужом небе, нашедшие друг друга.И щит, и корона — вместе.

КЛЯТВА В СЕСТЁР

Элая росла в детском доме. Мир для нее начинался сказенных стен, запаха каши и тихого гула чужих голосов. Здесь ее назвали Линой,и со временем она почти забыла, что когда-то у нее было другое имя. Только восне приходили обрывки иной жизни: яркий свет среди звезд, чьи-то теплые объятияи речь на незнакомом языке — слова ускользали, но от интонаций щемило сердце.Лица родителей в этих снах оставались размытыми, словно их закрывал туман.

На груди, под платьем, она всегда носила амулет —маленькую каплю серебристого металла с едва заметным узором. Лина не знала, чтоэто герб погибшего мира. Но с самого раннего детства помнила одно: сниматьнельзя. Это надо беречь.

К пяти годам она стала тихой, замкнутой девочкой.Любила прятаться в укромных уголках и разговаривать с воображаемыми друзьями —ей казалось, что их никто, кроме нее, не видит.

В тот день все изменилось. Привычную тишину коридоранарушили голоса из кабинета директора. Дверь была приоткрыта ровно настолько,чтобы можно было заглянуть внутрь. Лина, подчиняясь детскому любопытству,прильнула к щели.

Директор Таисия Николаевна — строгая, но справедливаяженщина — стояла посреди кабинета. Перед ней навытяжку замер высокий полицейскийв форме. А рядом с ним, почти прячась в складках его шинели, стояла девочка.

Лина замерла у двери. Она видела много новых детей, ноэта была другой. На девочке красовалось нарядное красное платье — явнодомашнее, праздничное, но теперь безнадежно мятое. Волосы, цвета спелойпшеницы, когда-то аккуратно заплетенные в косы, растрепались — выбившиеся прядиобрамляли бледное, испуганное лицо. В полоске света из окна они блестели так,будто светились сами. Но страшнее всего были глаза. Огромные, голубые, они смотрелиперед собой и будто не видели ничего. В них застыл такой ужас, что Лине сталохолодно.

— ...родителей обнаружили соседи, — тихо, но четкоговорил полицейский, стараясь не смотреть на девочку. — Ребенка нашли в шкафу.Спрятали, видимо. С тех пор молчит. Бабушки нет в живых, тетя официальноотказалась. Больше некому.

Таисия Николаевна тяжело вздохнула, провела рукой полбу.

— Бедная душечка... Конечно, оставим. Комнатуопределим. Как зовут?

— Даша, семь лет, — отчеканил полицейский.

В этот момент взгляд директрисы упал на дверь ивстретился с Лининым. В глазах женщины не было гнева — только усталость икакая-то новая, только что родившаяся мысль.

— Лина? Иди сюда, солнышко.

Сердце Лины екнуло. Она робко вошла в кабинет,чувствуя на себе тяжелый взгляд незнакомого мужчины.

— Вот видишь, Дашенька, — голос Таисии Николаевны сталмягче, — это Лина. Она у нас хорошая девочка, добрая. Она покажет тебе, где тыбудешь жить. Пойдете вместе? Лина, отведи Дашу в вашу комнату. Посели ее насоседнюю кровать, хорошо?

Лина кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Онаподошла к новой девочке и осторожно, будто к раненой птице, протянула руку.Даша не шелохнулась.

И тогда Лина сделала то, что подсказало ейсобственное, давно знакомое одиночество. Она не стала ждать. Просто взялахолодную, безвольную руку Даши в свою ладошку и потянула за собой — изкабинета, в коридор, прочь от взрослых и их страшных разговоров.

Ее рука была маленькой и теплой.

И уже на лестнице пальцы Даши слабо сжались в ответ.

Лина привела Дашу в их общую спальню. Комната пахладетским мылом, пылью и тихой грустью — тем особым запахом казенных домов, гдеживут дети без родителей.

— Вот тут живет Алина, — прошептала Лина, указывая нааккуратную кровать у окна. — Она... вредная. Тут Оля — она дружит с Алиной,поэтому я с ними не дружу. Они любят дразниться. А вот тут будет твоя кровать.

Лина потрогала прохладное покрывало на соседней койке.

— Тут раньше спала Катя, но её забрали в семью, —девочка грустно вздохнула, и в её глазах мелькнула тень той же надежды, чтоживёт в сердце каждого здешнего ребёнка. Они все мечтали, что однажды за нимипридут. И все так же понимали, глубже, чем следовало в их годы, что многие таки останутся в этих стенах навсегда.

Вскоре принесли Дашины вещи — жалкий узелок из той самойквартиры, которая уже перестала быть домом. Квартиру, как пояснилавоспитательница, предоставляли родителям-учёным от предприятия. Теперь она былачужая. И у Даши не осталось ничего, кроме этого узла и платья на плечах.

Лина, наблюдая, как подруга безучастно смотрит на свойскарб, решительно шагнула вперёд. Она взяла Дашу за холодную руку и, глядяпрямо в её ещё пустые голубые глаза, спросила:

— Давай будем дружить? Настояще?

Словно луч солнца пробился сквозь лёд. Уголки губ Дашидрогнули, и на её лице появилась первая, робкая, почти невидимая улыбка. Онакивнула.

— Отлично! — оживилась Лина, и её собственноеодиночество будто отступило на шаг. — Пошли в игровую, я познакомлю тебя... сдругими друзьями.

В игровой комнате пахло старым деревом и пластиком.Лина, как заправский экскурсовод, подвела Дашу к заветному ящику с игрушками.Она вытащила оттуда куклу с растрёпанными волосами и одним глазом.

— Это Варя. Она здесь всех старше, — торжественнопредставила Лина. — Варя, знакомься, это Даша. Теперь она с нами.

Потом из недр ящика появился потрёпанный мягкий кот,когда-то рыжий, а теперь грязно-серый.

— А это Тимофей. Кот. Он мудрый, но немного ворчливый,— шепнула Лина, подмигивая. — Познакомься с Дашей.

Даша молча наблюдала за этим ритуалом, и в её глазахпонемногу проступало любопытство, вытесняя ледяной шок.

Внезапно из коридора донесся зычный голосвоспитательницы:

— Дети! Идем ужинать!

Девочки уже собрались идти в столовую, когда к нимподошли Алина с Олей и еще несколько ребят.

— Эй, новенькая, — фальшиво-сладко начала Алина, — мытебе совет дадим. Не дружи с Линой. Она странная. Воображает, что онаинопланетянка, с игрушками разговаривает. С ней все нормальные дети дружить небудут.

Хор сдавленного смешка прокатился по кругу. Даша замерла,её только что обретённое спокойствие снова сменилось паникой.

— Если будешь с ней дружить, то мы и с тобой не будем,— заключила Оля, скрестив руки на груди.

Прошла вечность в несколько секунд. Лина, привыкшая ктаким нападкам, лишь опустила глаза, готовясь к тому, что её новая, хрупкаянадежда рассыплется.

Но тут маленькая, холодная ручка снова вцепилась в еёладонь. Даша шагнула вперёд, заслонив собой подругу, и выпалила громко и чётко,впервые за много дней обретя голос:

— Ну и не надо! Я буду дружить с Линой!

Повисла тишина. Алина фыркнула, дернула плечом и,бросив «ну и ладно, дурочки», ушла вместе со своей компанией.

Так и началась их дружба. С одного смелого слова,сказанного вслух.

Прошел год. Лине исполнилось шесть. Однажды ночью онис Дашей, нарушив все правила, забрались с ногами на широкий подоконник вспальне, укутались в один плед и смотрели на звезды.

— Мне каждый день снится, что я с другой планеты, —тихо призналась Лина, прижимая к груди свой вечный амулет. — Я вижу маму ипапу... но лиц не вижу. И они правы, я странная.

Даша обняла её за плечи, и её голос прозвучал твёрдо,как у взрослой:

— Ты не странная. Ты особенная. И не слушай их. Тысамая замечательная.

Она прижалась щекой к Лининому плечу и прошепталаслово, от которого у той ёкнуло сердце:

— Сестра.

Лина оторвала взгляд от звёзд и посмотрела в глазаДаши, сиявшие в темноте неподдельной преданностью.

— Да, — выдохнула она. — Сестра.

Лина высвободила руку и показала мизинец.

— Давай поклянёмся. На мизинцах.

Даша без раздумий обвила своим мизинцем Линин. Ихвзгляды встретились, полные серьёзности, недетской в своей глубине.

— Сестры навеки. И ничто нас не разлучит! — хоромпрошептали они.

И тут, не выдержав напряжения, обе одновременно громкозахихикали, пытаясь заглушить смешок в ладошках.

Из темноты комнаты донёсся сонный, раздражённый голосАлины:

— Ну хватит уже, дурочки! Спать!

Но девочкам уже было неважно. Под одним одеялом,сплетя мизинцы, они засыпали с одной мыслью: они больше не одиноки. У каждойтеперь есть сестра.

Глава 2. МАСКИ

МОСКОВСКИЙ РАСЧЁТ

Годыв детском доме текли с той странной скоростью, которая бывает только в местахожидания. Они тянулись медленно, но в итоге оборачивались внезапнымвзрослением. Дети приходили и уходили — одних забирали в семьи с натянутымиулыбками и новенькой одеждой, других возвращали обратно с потухшими глазами.Для Лины и Даши эти перемены были как смена декораций в спектакле, где они —единственные постоянные актрисы. Они только крепче держались друг за друга,становясь не просто подругами, а единым целым, глотком свежего воздуха взатхлой атмосфере казенного быта.

И вот настал день, которого они одновременно ждали ибоялись все эти годы. Даше исполнилось восемнадцать. Возраст, когда детский домперестает быть убежищем и превращается в тюрьму, из которой обязаны выпустить.У нее был аттестат с блестящими оценками, выстраданными ночами над учебниками,и путевка в никуда. Но Даша была не из тех, кто сдается.

— Я поступила, — сказала она Лине вечером в их общейкомнате, теперь уже почти пустой. Её голос звучал глухо, без триумфа. В пальцахдрожал распечатанный лист — письмо из приёмной комиссии Первого Московскогогосударственного медицинского университета. — В Москву. На лечебное. Бюджет.

Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и неумолимые.Лина почувствовала, как что-то холодное и острое пронзает её насквозь, отмакушки до пят. Ей было шестнадцать. Целых два года. Двадцать четыре месяца безэтого смеха, без этого плеча, без тихого «Всё будет хорошо, сестра», которое недавало ей сломаться в самые тяжёлые дни. Москва. Это слово звучало как синонимсвободы, будущего, света. И синоним разлуки.

— Я... я рада за тебя, — выдавила Лина, чувствуя, каку неё предательски дрожит подбородок и горло сжимает тугая, горячая спазма. Оназакусила губу, пытаясь остановить предательскую дрожь. Она видела эти синякипод глазами Даши, эти исхудавшие пальцы. Даша заслужила этот шанс. И всё же...

Последняя ночь перед отъездом была самой длинной исамой тихой. Они лежали на одной кровати, как в детстве, укутанные в один плед,и смотрели в потолок, где трещина образовывала контур далёкого созвездия. Заокном шумел бессмысленный летний дождь.

— Слушай меня, — голос Даши в темноте прозвучал твёржестали. Она повернулась к Лине, и в слабом свете уличного фонаря Лина увидела веё глазах не детские слёзы, а стальную решимость, выкованную в горниледетдомовских будней. — Ты продержишься ещё два года. Слышишь? Всего два года. Апотом я тебя заберу. Обещаю.

Она схватила Лину за руку, сжимая так сильно, чтозаболело запястье.

— Я уже всё продумала. Поступлю, освоюсь. Найду работу— уже есть варианты санитаркой в больнице недалеко от университета. Снимуквартиру. Не комнату в общаге, а именно квартиру. На двоих. И ты через два годапоступишь в Москву. Куда захочешь. И мы будем жить вместе. Как и клялись.Сестры.

Лина не могла больше сдерживаться. Тихие рыданияперешли в беззвучные, горькие всхлипы. Она плакала не от жалости к себе, а отбезумной боли предстоящей пустоты, от страха перед этим огромным миром, вкотором её якорем была только Даша. Но сквозь слёзы она верила. Верила каждомуслову. Потому что Даша никогда не врала. Потому что это был план. Их первыйвзрослый, отчаянный и такой конкретный план на спасение.

— Я буду ждать, — прошептала Лина, вытирая лицорукавом пижамы. — Каждый день. Только... пиши. Звони. Хоть изредка.

— Каждый день, — поклялась Даша. — Я буду звонитькаждый вечер. Чтобы Алина слышала, как у меня всё хорошо, и злилась, — слабыйнамёк на старую, озорную улыбку мелькнул на её лице.

Утром у подъезда детского дома затормозило потрёпанноетакси. Даша, с одним чемоданом за всю свою прежнюю жизнь, обняла Лину последнийраз.

— Два года, — ещё раз напомнила она, целуя подругу вмакушку. — Держись, сестра.

И уехала. Лина стояла на крыльце, пока жёлтые огнитакси не растворились в утренней дымке. В груди была ледяная дыра. Но на еёмизинце, будто обожжённом, ещё чувствовалось тепло Дашиной хватки. Обещание.Контракт, заключённый не на бумаге, а в сердце.

Москва встретила Дашу не парадной открыткой, аоглушающим гулом, в котором тонули все её детдомовские представления о мире.Первые недели прошли в тумане: бесконечные очереди в деканат, поиски хотькакого-то жилья, которое превратилось из мечты о квартире в отчаянный поискугла в комнате общежития на шестерых. Звонки Лине по вечерам были островками счастьяв этом хаосе. Даша врала, что всё отлично, что комната уютная, что соседки милые.Лина, чувствуя фальшь в голосе, молчала, а потом шептала: «Ты же обещалапродержаться. И я тоже.»

Работа санитаркой в ближайшей городской больниценашлась быстро — такой труд всегда в дефиците. График — ночные смены, чтобыуспевать на дневные лекции. После первой недели учёбы и работы у неё былостойкое ощущение, что её мозг — это перегруженный процессор, который вот-вотзависнет, а тело — разряженная батарейка. Но она стиснула зубы. Это был еёвыбор. Её битва.

И вот в один из таких дней, когда она после ночнойсмены дремала на скамейке в парке перед университетом, зазвонил неизвестныйномер.

— Алло? — её голос прозвучал хрипло от усталости.

— Добрый день, меня зовут Анна Сергеевна, япредставитель «Столичного Трастового Банка». Это Дарья КонстантиновнаВоронцова?

— Да... я, — Даша насторожилась. «Воронцова» — это еёфамилия, та самая, от родителей, которую она почти не слышала после детдома.

— Поздравляем вас с совершеннолетием. На ваше имяоформлен депозитарный сейф. Для получения доступа и подписания документовнеобходим ваш личный визит с паспортом. Когда вам будет удобно?

Даша сидела на скамейке, не в силах пошевелиться.Депозитарный сейф? Слова звучали как из фильма. Родители... Учёные. Они что, иправда что-то предусмотрели?

Через два дня, отпросившись с практики, она стояла вхолодном, стерильном помещении банка с видом на Садовое кольцо. Всё происходилокак в замедленной съёмке: проверка паспорта, подпись в десятке бумаг, вежливые,но безличные улыбки сотрудников. Потом её проводили в отдельную комнату смассивной стальной дверью. Сейф был небольшим, размером с обувную коробку.

Внутри лежало письмо в простом бумажном конверте исберкнижка старого образца. Руки у Даши дрожали. Она сначала открыла письмо.Почерк отца, знакомый по редким открыткам из командировок.

«Доченька наша, Дашенька. Если тычитаешь это, значит, нас уже нет с тобой. И значит, ты стала взрослой. Мывсегда знали, что наша работа... сопряжена с риском. Мы не могли оставить тебябеззащитной. Всё, что мы смогли отложить за годы — здесь. Это не богатство. Это— твой шанс. Шанс выстроить свою жизнь, получить образование, иметь крышу надголовой. Не трать всё сразу. Будь мудрой. Мы любим тебя больше всего на свете.Папа и мама».

Слёзы, которых не было при разлуке с Линой, хлынулипотоком, заливая щёки и капая на пожелтевшую бумагу. Она плакала тихо, давясьот этого внезапного, запоздалого проявления родительской любви, которое пришлочерез годы молчания и страха.

Потом она открыла сберкнижку. И замерла. Сумма вклада.Она несколько раз моргнула, пересчитала нули. Десять миллионов рублей. Для еёмира, мира ночных смен и подсчёта каждой копейки на еду, это было абсурдное,нереальное число. Цифра из параллельной вселенной.

Выйдя из банка, она не чувствовала земли под ногами.Шум Москвы не долетал до её ушей. В голове крутилась одна мысль: «Квартира.Своя. На двоих.»

Она не стала ждать. Страх, что деньги испарятся, чтоэто мираж, заставил её действовать. Через риелтора, которого нашла по отзывам,через неделю нервных просмотров, она подписала договор купли-продажи. Небольшаядвухкомнатная квартира в панельной девятиэтажке в Бутово. Далеко от центра,долгая дорога на метро, но — своя. И, что важнее всего, в пятнадцати минутахходьбы от того самого перинатального центра «Ласточка», где она уже работала.Центра для VIP-клиентов, куда приезжали рожать жёны олигархов, звёздочки ипросто очень богатые люди.

В первую же ночь в пустой, только что купленнойквартире Даша сидела на полу у окна, глядя на море огней чужого спальногорайона, и слушала гудки в трубке. Лина ответила не сразу.

— Сестра, — её голос дрожал, но уже не от усталости, аот счастья. — У нас есть дом. Настоящий. Жди меня. Скоро.

Квартира в Бутово стала спасением и новой клеткойодновременно. Спасением — потому что это был их дом, место, где когда-нибудьбудет жить Лина. Клеткой — потому что за неё нужно было платить: коммуналка,еда, транспорт, учебники. Деньги ушли на покупку, и теперь приходилось выживатьсамой. Значит, работа оставалась.

Учёба на первом курсе меда — это не романтичныесериалы про врачей. Это километры конспектов, латынь, которую нужно былозубрить до тошноты, и анатомичка, пахнущая формалином и отчаянием. А после пар— прямая дорога в перинатальный центр «Ласточка». Ночная смена санитарки.