Последние из Энары. Книга 1

Центр был другим миром. Миром глянца за бешеныеденьги. Здесь в палатах-люкс пахло дорогими духами, а не антисептиком, с потолковлился приглушённый свет, а из окон открывался вид не на соседнюю панельку, а наподсвеченные кремлёвские звёзды (по крайней мере, в брошюре так писали). Но подэтим глянцем кипела та же человеческая грязь, просто в более дорогой упаковке.

Даша, в своём синем, чуть поношенном халате, былаздесь невидимкой. Прислугой. Мебелью. И некоторые «клиентки» этим пользовалисьс особым, изощрённым удовольствием.

— Эй, ты! Санитарочка! — крикнула однажды молодаяженщина в шёлковом капоте, развалившись на кровати. Её лицо было идеальным,будто выточенным, а глаза — холодными, как стекло. — Воды пролила. Убери.

Даша посмотрела на пол. Рядом с тумбочкой стоял почтиполный стакан воды — стоял ровно, не опрокинутый.

— Вы ничего не проливали, — тихо, но чётко сказала Даша,продолжая мыть пол шваброй в другом конце палаты.

— Я сказала — пролила! — голос стал начальственным,пафосным. — Или ты мне грубишь? Один мой звонок мужу, и тебя завтра здесь небудет. Будешь полы в подвале инфекционки мыть!

В груди у Даши закипела знакомая, детдомовская ярость— ярость униженного, у которого отбирают последнее достоинство. Онавыпрямилась.

— Понарожают тут… — сквозь зубы выдохнула она, недумая.

В палате повисла ледяная тишина. Женщина медленноподнялась, её идеальное лицо исказила гримаса бешенства.

— ЧТООО?! Ты... ты посмела?!

В этот момент в палату влетела дежурная медсестра,Надежда Петровна, женщина с усталыми, но добрыми глазами.

— Дашенька, иди, проверь пост на втором этаже, —быстро сказала она, заслоняя собой девушку от разъярённой роженицы. Потом, ужев коридоре, вздохнула: — Господи, ну зачем ты её дразнишь? Корона голову давит,гормоны, денег куры не клюют... Просто делай своё дело и помалкивай. Завтра онавсё забудет.

Но Даша не забывала. Каждая такая стычка оставляла в душеновую царапину. Она шла на лекции с таким чувством, будто тащила на плечахмешок с мокрым песком. На парах она боролась со сном, а преподаватели, особенностарый, язвительный профессор терапевтической патологии, видели в ней простоещё одну сонную, нерадивую студентку.

— Видимо, Дарья у нас всё уже знает? — его сухой,насмешливый голос прозвучал прямо над её ухом.

Она вздрогнула, оторвав лоб от прохладной поверхностипарты. Весь амфитеатр смотрел на неё, кто с усмешкой, кто с сочувствием. Надней, подбоченившись, стоял сам профессор Крутов, лет семидесяти, в потёртомпиджаке.

— Ну-с, Дарья Константиновна, проснитесь. Пациент:женщина, 35 лет. Жалобы на резкую слабость, головокружение, мелькание «мушек»перед глазами. В анамнезе — миома матки. Ваш предварительный диагноз? И,главное, почему?

В голове у Даши был ватный туман от недосыпа. Онамолчала, чувствуя, как горит лицо. Профессор покачал головой с театральнымразочарованием.

— Так-то. А я-то думал, раз ночами где-то пропадаете,может, практику уже проходите. Ошибаюсь. Не утруждайтесь с ответом. Садитесь.

Этот «не утруждайтесь» прозвучал как приговор. Онасела, уткнувшись в конспект, и до конца пары видела только расплывающиеся буквыи чувствовала жгучую, унизительную обиду. Обиду на себя, на систему, на этуневыносимую жизнь, где ты либо раб, либо неудачник.

Вечерняя смена в «Ласточке» в тот день казаласьособенно тяжёлой. Даша мыла полы в пустом коридоре, механически двигая швабру,её мысли были далеко — в детдоме, с Линой, в том простом мире, где боль былахоть и острой, но понятной.

Внезапно тишину нарушил несвойственный для центра гулголосов и чьи-то торопливые шаги. Из ординаторской выскочила перепуганнаяНадежда Петровна.

— Даша, быстрее, в палату 214! Там... полиция. Дело серьёзное.Уберись там и не попадайся на глаза.

Даша кивнула, сердце ёкнуло. Полиция в их гламурномзаведении? Это что-то из ряда вон.

Подойдя к двери палаты, она застыла. Внутри, средиразбросанных вещей и пустой кроватки, стояли трое мужчин в форме. Один —постарше, с усталым, но цепким взглядом следователя. Двое других — молодые.Один коренастый, с открытым лицом и каштановыми волосами. А второй...

Второй был высоким. Он стоял, чуть отстранившись,изучая что-то на подоконнике. Его профиль был резким, волосы — темными, какночь. И когда он, почувствовав её взгляд, медленно обернулся, Даша увидела егоглаза. Тёмные, как бездна, и такие же пустые. Но в этой пустоте горела какая-тосвоя, далёкая и очень знакомая боль. Боль одиночества в толпе. Точно такая же, каку неё.

Их взгляды встретились всего на секунду. Но этогохватило.

Она смотрела на него дольше, чем нужно. Усталостьотступила, уступая место странному любопытству и тревоге. Молодой человек стемными глазами первым отвел взгляд, снова уставившись в подоконник. Нонапряжение в воздухе так и не исчезло.

Старший, представившийся лейтенантом Сорокиным,отрывисто объяснил ситуацию медсестре, а та, в свою очередь, кивнула в сторонуДаши:

— Эта девочка, Дарья, тут с ночи была, на этом этажедежурила. Может, что видела.

«Девочка». От этого слова в горле встал ком. Ей быловосемнадцать, она содержала себя, училась в главном медицинском вузе страны, ав их глазах она всё ещё была девочкой, прислугой.

Лейтенант кивнул тому самому, коренастому парню.

— Дмитрий, опроси медсестёр. — Потом взгляд егоскользнул по тёмным глазам. — Андрей. Ты. Опроси... санитарку. Как там тебяучили. Чётко, быстро.

— Андрей.

Он вздрогнул, словно очнулся от глубокой задумчивости,и медленно повернулся. Двигался он осторожно, будто привык не делать лишнихдвижений. Подошел ближе, и Даша сама не заметила, как отступила на шаг. Не отстраха — просто от неожиданности. Слишком близко. Слишком резко чужой человеквторгся в ее личное пространство.

— Дарья Константиновна? — его голос был тихим, низким,без эмоций. Но в нём не было высокомерия лейтенанта или раздражения профессора.Он констатировал факт.

— Да, — выдавила она.

— Вы дежурили этой ночью на втором этаже?

— Да.

— Видели пациентку из палаты 214? Суррогатную мать.

— Видела. Когда обходила пост в три ночи. Она...спала. Или делала вид.

Он чуть склонил голову, записывая что-то в блокнот.Его почерк был чёткими, угловатыми.

— Замечали что-то необычное? Посетителей? Нервозность?

— Нет. Всё было тихо. Богатые клиенты редко когопускают ночью.

Он кивнул, ещё что-то записал. Казалось, разговорокончен. Он уже поворачивался к лейтенанту, чтобы отчитаться, но вдругостановился. Повернулся к ней снова. И спросил не как следователь, а какчеловек, который сам знает цену ночным сменам:

— Во сколько заканчиваете?

Вопрос прозвучал так неожиданно и так не по форме, чтоДаша растерялась.

— Я... я тут до утра. Потом на лекции, — пробормоталаона, сама не понимая, зачем говорит лишнее.

— Так во сколько? — он повторил, и в его глазах на мигмелькнуло не терпение, а что-то другое. Настойчивость? Интерес?

— В шесть, — сдалась она.

Он ничего не сказал. Просто коротко кивнул, как будтополучил важную оперативную информацию, и вернулся к лейтенанту. Даша,оглушённая этим странным обменом, продолжила уборку, но уже краем глаза следилаза чёрной курткой в проёме двери. Они ушли так же быстро, как и появились,унеся с собой тревожную энергию происшествия.

Оставшуюся часть смены она двигалась на автопилоте.Мысли путались: пропавший ребёнок, холодные глаза того Андрея, его странныйвопрос. «Во сколько заканчиваете?» Зачем это ему? Чтобы проверить алиби? Чтобыудостовериться, что она не сбежала вместе с сурмамой?

В шесть утра, сдирая с себя синий халат в раздевалкедля персонала, она уже почти выкинула этот эпизод из головы, списав на общуюнервозность. Ей нужно было успеть на восьмичасовую лекцию по биохимии. Онавышла через чёрный ход, на служебную парковку, где обычно стояли её ржавые«Жигули» сотрудников и пара дорогих иномарок начальства.

Утро было холодным, серым, московским. И у стены,прислонившись к чёрному мотоциклу без лишних бликов, стоял он.

Андрей. Он был в той же чёрной куртке, но без формы.Он смотрел прямо на выход, словно ждал. Увидев её, он не улыбнулся, не сделалприветственный жест. Он просто выпрямился.

Даша замерла на месте, сжимая в руке сумку сучебниками. Все её внутренние тревоги кричали: «Странно! Беги!». Но ноги неслушались. Она подошла.

— Я проводил оперативную работу в районе, — сказал он,как будто оправдываясь. Его голос в тишине утра звучал ещё глубже. — У васдалеко лекции? В Первый мед?

Она кивнула, не в силах вымолвить слово.

— На метро сейчас не протолкнуться. — Он протянул ей шлем, который держал в руке.Чёрный, простой. — Я довезу. Быстрее будет.

Это был не вопрос. Это было предложение, от которогонельзя отказаться. Или можно, но тогда придётся объяснять самой себе, почемуона так испугалась простой человеческой (пусть и странной) вежливости.

Она медленно взяла шлем. Он был тяжёлым и холоднымснаружи, но внутри сохранил тепло.

— Я... я не...

— Садитесь, — перебил он, но не грубо. Словно спешилзакончить этот неловкий ритуал до того, как передумает он сам. — Иначеопоздаете на биохимию к Крутову.

Он знал её расписание. От этого открытия по спинепобежали мурашки.

Она надела шлем, неуклюже забралась на пассажирскоесиденье за его спиной. Не знала, куда девать руки.

— Держитесь, — коротко бросил он, и мотоцикл рванул сместа.

Ветер свистел в щелях шлема — холодный, резкий. Москвапроносилась мимо: сонная, серая, еще не проснувшаяся. Она держалась за железнуюскобу у сиденья, но на повороте вцепилась в его куртку. Ткань оказалась грубой,а под ней чувствовалось, как напряжены мышцы.

Он вел мотоцикл уверенно, даже жестко, но без лишнегориска. Просто держал контроль. Спокойно и четко.

И пока они мчались по пустеющим утренним улицам, уДаши в голове, поверх воя ветра и рёва мотора, стучала одна мысль: «Кто ты? Изачем тебе всё это?»

Она не знала, что у него в голове звучал почти тот жевопрос. Только с одним дополнением: «...и почему я не могу отвести от тебявзгляд?»

Мотоцикл заглох, и тишина ударила по ушам сильнее, чемрев двигателя. Даша с трудом разжала пальцы, вцепившиеся в сиденье. Сняла шлем,выронила — он глухо стукнулся о брусчатку. Волосы рассыпались по плечам, онапоправила их машинально, не думая. Жест показался странным, почти неуместнымздесь, у этого огромного здания.

Он сидел перед ней, не оборачиваясь, его спина вчёрной куртке была напряжённой линией. Он ждал. Чего? Слова благодарности?Прощания?

Вместо этого прозвучал его голос, низкий и чутьхриплый от утреннего ветра:

— Когда у тебя выходной?

Вопрос врезался в сознание, как лезвие. Он был таким…бытовым. Таким неподходящим после ночи, полной полицейских протоколов,унизительных стычек и её собственного, ватного отчаяния. Логика, её вернаязащитница, кричала внутри: «Зачем он спрашивает? Что ему нужно? Скажи «не вашедело» и уходи. Быстро».

Но её язык, предательски вялый и непослушный, выдалдругое:

— Завтра… смены нет.

Она прошептала это и тут же пожалела. Глупость какая.Откуда эта робость, эта детская откровенность? Куда делась та Даша, чтоспокойно посылала наглых клиентов и ехидных однокурсников? Она чувствовала себянеуютно. Словно с нее сняли привычную защиту, и теперь каждый взгляд проходилнасквозь.

Он просто кивнул. Четко, коротко, будто получил нужнуюинформацию. Его темные глаза задержались на ее лице всего на миг. Ни наглости,ни оценки. Только внимание. Спокойное, изучающее, от которого почему-тостановилось не по себе.

— Хорошо. Отдохни, — сказал он, и эти два словапрозвучали не как банальная вежливость, а как приказ. Приказ, от которогопочему-то стало теплее.

Он тронул мотоцикл, и через секунду его чёрная фигурарастворилась в утреннем потоке машин. Даша стояла на тротуаре, сжимая в рукесумку с учебниками. Щёки горели, а в голове бушевал хаос. Мысли наскакивалидруг на друга, обрывочные и тревожные:

«Что с ним такое? Он не пытался улыбаться, не строилиз себя крутого. Он… тихий. Но от этой тишины исходит напряжение, как отнатянутой струны. И почему, когда он смотрит, моя собственная, знакомая пустотавнутри будто… отзывается? Как эхо в глухом ущелье. Это пугает. Это должнопугать. Но почему же тогда на душе… спокойно?»

Звонок с лекции вырвал её из ступора. Она вздрогнула,схватила сумку и побежала к двери, спотыкаясь на ровном месте.

На паре по биохимии она сидела, уставившись вконспект, но перед глазами стояли совсем не формулы. Профессор бубнил проферменты, а она думала о другом: «Он знал, что у меня биохимия у Крутова.Откуда? Следил? Или… случайно?»

А в это время черный мотоцикл уже мчался по окраиннымулицам. Андрей въехал во двор типовой панельной девятиэтажки в спальном районе,где они с Максом снимали квартиру на двоих. Стипендия курсанта Академии МВДпозволяла жить без роскоши, но и без унизительной тесноты общаги.

Он толкнул дверь и замер на пороге, привычным жестомоценивая обстановку. Картина была стандартной: в центре комнаты, как паук впаутине проводов, восседал Макс перед тремя мониторами. По полу, словноосаждённая крепость после штурма, были разбросаны футболки, пустые банки отэнергетиков с агрессивными названиями и смятые обёртки от чего-то съедобного. Ввоздухе пахло кофе, разогретой техникой и чуть-чуть — типографской краской отстарых книг на полках.

— Братан, господи, ты бы хоть прибрался, — голосАндрея прозвучал глухо, привычная нота раздражения в нём была слабее обычного.Он сбросил с дивана ворох одежды, упав в освободившееся пространство с тяжёлымвздохом.

— Не кипишуй, генерал, — не отрываясь от экрана, гдезелёные строки кода бежали, как водопад, буркнул Макс. — Уберу. Какотрапортуешь. Выбежал на рассвете, как на боевое задание, вернулся — ифизиономия другая. — Сияешь, как начищенный самовар. Что случилось?

Андрей потёр переносицу, стараясь стереть с лица следытой самой «другой» физиономии — непрошеной, глупой улыбки, которая то и делопыталась прорваться сквозь каменную маску.

— Какая ещё физиономия? — пробурчал он вполголоса.

— А такая! — Макс наконец оторвался от ноутбука, сгрохотом развернув кресло на колёсиках. Его веснушчатое лицо расплылось вехидной ухмылке. — Улыбочка довольная. Глаза не на сто процентов в режимесканирования угроз. Случилось чудо техногенное? Неужели наш бронепоезд «Андер»,десятилетиями двигавшийся по рельсам долга и тренировок, наконец свернул назапасной путь под названием «девушки»?

Андрей откинул голову на спинку дивана, уставившись впотолок, где трещина образовывала контур, смутно напоминавший созвездие Ориона.Он начал рассказывать. Нехотя, обрывисто, выдают только факты: больница,работа, санитарка, глаза. Но Макс, знавший его как себя, читал между строк.

— …и я её пригласил. На свидание, — закончил Андрей, исам удивился звучанию этих слов в своей собственной гостиной.

Макс свистнул, протяжно и многозначительно.

— Ну вот, свершилось-таки. Поздравляю с выходом воткрытый космос, товарищ принц. — Его тон вдруг стал серьёзнее. — А как же твояВысочество? Та, из другой капсулы? Ты же её, как святой Грааль, в мысляхдвадцать лет носишь. Миссия «Найти и защитить».

Все мышцы на лице и плечах Андрея напряглись разом.Улыбка исчезла, словно её и не было. В глазах, только что оттаявших, снова вспыхнулледник — холодный, неуютный, знакомый.

— Отец… сказал, — голос Андрея стал плоским,металлическим, — девочка не выжила. Капсула разбита. Ничего не нашли. — Онсделал паузу, глотая ком в горле. — Надо жить дальше, Макс. Таков приказ. АДаша… она здесь. И она настоящая. Её боль… я её вижу. Я её понимаю. Будто мы содного корабля – только в разных шлюпках выплыли.

Макс смотрел на друга, и ехидство в его глазахсменилось на что-то похожее на грусть и понимание.

— Дела, — протянул он наконец, откидывая рыжую чёлку.— Ну что ж… Ладно. Только одно условие: познакомь как-нибудь. Я оценю. У меня,знаешь ли, опытный глаз на… аномалии.

— Опытный глаз будет оценивать мой апперкот, если хотьраз на неё неправильно посмотришь, бабник, — Андрей бросил в него с диванаближайшую подушку, но угроза прозвучала уже беззлобно, и в уголке его рта сновазадрожала та самая, предательская искорка.

Подушка шлёпнулась о монитор. Макс лишь засмеялся. Нов глубине своих карих глаз, где пряталась недетская для его лет мудростьполукровки, он подумал: «Живая, говоришь? Понимаешь её боль? Боюсь, братан, тыи не представляешь, насколько вы с ней… одного поля ягоды. Только вот поле это— минное».

Андрей же закрыл глаза, и перед внутренним взоромснова всплыли не строгие черты принцессы с потерянной планеты, а усталые,голубые, как лёд под утренним солнцем, глаза санитарки по имени Даша. И впервыеза много лет долг и желание перестали быть по разные стороны баррикады. Онитихо, неуверенно пожали друг другу руки где-то в глубине его души.

На следующее утро в академии МВД всё было по-прежнему:строевая, лекция по криминалистике, сухой голос преподавателя, разбирающегоочередное громкое дело. Но Андрей ловил себя на том, что его мысли, обычносфокусированные, как лазерный прицел, то и дело уплывают. Не в абстрактные далиЭнары, а в конкретные, тёплые детали вчерашнего дня: как ветер трепал еёволосы, как она поправляла прядь за ухо, как её голос, рассказывая о прошлом,то сжимался до шёпота, то крепчал, обретая стальную твёрдость. Он анализировалэто ощущение, как анализировал бы улику на месте преступления. Новое.Незнакомое. Нарушающее все его внутренние протоколы безопасности. И от этоговдвойне ценное.

Вечером, когда серое московское небо начало густеть дочерноты, он снова был на дежурстве. Сидел в оперативной машине вместе сДмитрием, своим напарником, и наблюдал за подозрительным складом на окраине —отрабатывали информацию по цеху поддельного алкоголя. В салоне пахло кофе изтермоса и старой кожей сидений.

— Слышь, Андрей, — не отрывая бинокля от глаз, сказалДмитрий, — а что это ты сегодня такой… отрешённый? Девушка, что ли?

— А тебе какое дело? — буркнул Андрей, но беззлобно.

— Да я так, — Дмитрий усмехнулся. — Заметно просто.Раньше ты как робот был: видит цель — идёт к цели. А сейчас вроде цель та же, авзгляд… другой. Задумчивый. Это хорошо, кстати. Оживился.

Андрей ничего не ответил. Он и сам это чувствовал. Вгруди, там, где всегда было пусто и холодно, вдруг что-то дрогнуло. Простое,земное тепло разливалось медленно, неуверенно, но неумолимо. Это пугало. Эторасслабляло. Но это было.

Через день у Даши был тот самый выходной. Андрейотработал утреннюю смену, отпросился подчистить бумаги в участке и, сменивформу на простые чёрные джинсы и куртку, направился к медуниверситету. На этотраз он был за рулём потрёпанной шевроле-авео, которую Макс одолжил с наказом:«Только вмятин не делай, принц. Её починка обойдётся дороже, чем перелёт натвою Энару в один конец».

Он ждал у парадного входа, прислонившись к машине, иснова ловил на себе удивлённые взгляды студентов — высокий, мрачноватый пареньу подержанной иномарки выглядел здесь чужеродным элементом. Но ему было всёравно. Его мир сузился до стеклянных дверей, из которых вот-вот должна былапоявиться она.

И она появилась. Вышла, оглядываясь, и когдавстретилась с ним взглядом, улыбнулась — не так, как на работе или вуниверситете, а совсем иначе. Тепло, чуть смущенно, но искренне. Солнцепробилось сквозь облака, подсветив ее распущенные светлые волосы. Простаяодежда, обычная девушка — но для него она сейчас была единственным, чтохотелось рассматривать.

Он открыл перед ней дверь машины, и они поехали. Не намотоцикле, где можно спрятаться за скоростью и ветром, а в тесном салоне,пропахшем пластиком и старой обивкой. Здесь каждое движение, каждый случайныйвзгляд чувствовались острее. Они направились к Москве-реке — туда, гдегородской гул стихает, уступая место воде и ветру.

Первые минуты прогулки прошли в молчании. Но оно небыло неловким — скорее наполненным. Они шли рядом, плечи почти соприкасались, иот этих почти-прикосновений по спине Андрея пробегали разряды. Он чувствовалсебя странно — безоружным. Не физически, а эмоционально. Все защиты,выстроенные за годы, здесь казались ненужными.

Даша нарушила тишину первой. Сначала робко, будтопробуя воду, потом увереннее — словно давно ждала того, кому можно выговоритьсябез страха осуждения или жалости. Она говорила о запахе маминых пирогов,который до сих пор помнила. О грубых отцовских ладонях, исцарапанныхреактивами, но таких нежных, когда он гладил её по голове перед сном. О книгах,которые читали вместе, о домашнем коте, о первом микроскопе.

А потом голос стал тише, глуше — будто пробивалсясквозь плотную ткань боли. Она рассказывала уже не о жизни, а о её конце. Омужчине со странно спокойным голосом, который приходил к родителям поздновечером. О напряженных лицах мамы и папы после этих визитов. О той ночи, когдаеё заперли в спальне, сказав: «Ничего, солнышко, просто поиграй в прятки». Апотом — шаги, приглушенные голоса, звук, который она опознала бы сейчас каквыстрел с глушителем. И тишина. Долгая, леденящая, всепоглощающая тишина. Она просиделав шкафу, не дыша, пока дверь не выломали люди в форме.

Она не плакала. Просто излагала факты. И каждый фактвонзался осколком не только в неё, но и в него.

Андрей слушал. Не перебивал, не утешал пустымисловами. Просто был рядом. И в её земной, жестокой истории он с болезненнойясностью увидел свою собственную. Два сироты, выброшенные катастрофой на берегчужого мира. Разница лишь в масштабе трагедии и в том, что ему когда-то выпалшанс на спасение. А ей — нет.

— А твои родители? — спросила она наконец, подняв нанего глаза. В её светлых глазах застыл немой вопрос, и тихая готовность принятьлюбую боль, разделить её.

Он отвёл взгляд, уставившись на проплывающий вдалекепрогулочный теплоход, ярко освещённый контур которого резал свинцовую воду.

— Их тоже нет, — сказал он, и его голос прозвучалглухо, но без надлома. — Но мне… повезло. Меня подобрали. Дали дом. Имя.Научили… выживать. — Он сознательно выбрал это слово. «Выживать». Оно былочестным. Оно стирало различия между космической катастрофой и земнымпреступлением. Оно делало их равными. Он не мог сказать больше. Не мограссказать о звёздном ветре, бьющем в лицо сквозь трещину в обшивке, опоследнем взгляде отца, полном немой гордости и бесконечной печали, о долге,тяжёлом, как гравитация умирающей планеты. Это осталось запертым внутри, подслоем карих глаз и русского имени.

Она не стала допытываться. Она просто взяла его руку.Её пальцы были удивительно маленькими и прохладными в его широкой, сильнойладони. Но хватка была твёрдой, уверенной. Так держатся за спасательный круг вбурном море.

— Значит, мы оба… — она не договорила, не нашланужного слова.

Он лишь кивнул и сжал её руку в ответ. Они стояли так,глядя на воду, и оба чувствовали одно и то же. Городской шум, боль прошлого, страхбудущего — всё ушло на второй план. Остались только они и эта минута тишины.

Даша прибежала домой в тот вечер и только у дверипоняла, что летела всю дорогу, не разбирая дороги. Внутри всё дрожало, дышалосьлегко и часто, а в груди разливалось тепло — странное, новое, пугающе приятное.Она влетела в подъезд, проскочила мимо удивленного соседа и ворвалась вквартиру, захлопнув дверь спиной.

В тишине пустой комнаты всё ещё звучал его голос. Онаприслонилась к двери, прижала ладони к горящим щекам и тихо засмеялась —счастливо и немного растерянно. Потом сорвалась с места, заметалась по комнате.Остановиться не получалось. Нужно было срочно, немедленно рассказать кому-то.Единственному, кто поймёт.

Она схватила телефон, руки слегка дрожали, и набраланомер Лины. Тот принял вызов почти мгновенно, будто сестра ждала.

— Сестрёнка? — голос Лины из тишины детдома прозвучалнастороженно. — Что случилось? Всё хорошо?

— Лин, ты не представляешь! — выдохнула Даша, и словаполились рекой, сбивчивые, горячие, перескакивая с одной мысли на другую. — Он…мы гуляли. У реки. Он слушал. Он вообще почти не говорил, просто… слушал. Исмотрел. И у него такие глаза, Лин, ты бы видела… Тёмные, но не пустые, аглубокие, будто в них вся ночь, но не страшная, а… спокойная. И когда он взялмою руку…