Он хотел видеть Настёну, но без врачей и не на больничной койке.
А иначе зачем? Развлекать больных он не умел, сочувствовать давно разучился. Оставалось ждать ее полного выздоровления, и тогда... Что будет тогда, он не знал, но ждал ее возвращения.
И этот день наконец наступил.
Когда она переступила порог его жилища, он сразу понял: что-то изменилось в ней. Да, немного бледнее, чем прежде, но медно-рыжие густые волосы всё те же, и карие с зеленоватым оттенком слегка раскосые глаза на месте, а осанка еще прямее, но взгляд, взгляд...
Ни былой уверенности, ни дерзости, взгляд куда-то вдаль, словно пытается разглядеть кого-то за моей спиной. Спокойствие, ничего еще не произошло. Одни нелепые догадки. Нужно раскопать, докопаться, разговорить!
- Здравствуй, Настёна ! Давно не виделись !
- Здравствуйте, Александр Борисович.
- Что же ты стоишь ? Проходи.
.Зачем ?
Он махнул рукой медсестре, которая сопровождала её, и, когда та ушла, сказал: — Зачем? Мне кажется, чашка кофе нам не повредит. Я сейчас распоряжусь.
- Александр Борисович, я бы хотела побыстрее войти в курс дела. Какие будут поручения ?
-- В курс дела? – он даже чуть-чуть растерялся. – Да, конечно, побыстрее, но мне кажется, по чашке кофе с пирожными нам вовсе не помешают, я сейчас, сейчас...
Он помог ей снять куртку и попытался взять за руу.
Кофе и пирожное нам больше не помогут, — тихо, но отчётливо сказала она и отвернулась.
- Нам поможет правда, Настёна. Правда.
- Правда? – сказала она всё так же тихо. – Какая правда? Правда про тебя? Или про меня?
- Про нас.
- Нас больше не существует. Есть ты то есть простите Александр Борисович , Вы, а есть я. Отдельно.
- Ах отдельно, Настена ? А мне казалось...
- Вам казалось, Александр Борисович.
— Показалось… Стало быть, показалось, — медленно, словно пробуя слово на язык, повторил Гольц. — Ну тогда посмотри на меня, Настена. Может, и я тебе только кажусь?
- Нет. Но на На Вас я смотреть не буду.
- Вот как, даже взглядом не удостоишь?
- Нет.
Ну-ну, — сказал Гольц. — А впрочем, и не надо. Хотя бы объясни. Или я не заслуживаю объяснения?
- Было-прошло, Александр Борисович. Так бывает. И давайте обойдемся без объяснений.
- Хорошо, Настёна, - сказал он. - Будем молчать. Он вышел, чтобы отдать распоряжения слугам. Когда он вернулся она стояла в дальне муглу почему-то лицом к стене.
- Вы еще здесь, Анастасия Федоровна?
- Вы меня не отпускали, Александр Борисович!
- Ах, простите, Вы свободны. Совершенно свободны.
- А как же работа ?
- Боюсь, я больше не нуждаюсь в Ваших услугах.
- Вы меня увольняете ? За то, что я не хочу быть Вашей любовницей ? Это низко, низко !
-Вы меня не совсем поняли. Я не нуждаюсь в Ваших услугах как помощницы по связям с общественностью. Но из Корпорации Вас никто не гонит. Вам найдут достойное место в одном из отделов, возможно, в бухгалтерии… Или еще где-нибудь. И в оплате Вы ничего не потеряете, уверяю. Вас.
- Меня предупреждали, что Вы подонок !
- Помилуйте, что же здесь дурного? Ваша должность предполагает почти ежедневное общение со мной, но как же мы будем общаться, ежели Вы на меня даже смотреть не можете?
Она молчала стоя лицом к стене.
- Вы забываетесь, — продолжал Гольц и даже побледнел, это бывало с ним, когда он изо всех сил пытался сохранить спокойствие. — Вы забываетесь и несколько переоцениваете себя. Уверяю Вас, здесь нет ничего личного…
А Соколовский ? И там — ничего личного?
Он понял: она ждет взрыва, она провоцирует взрыв. Стало быть, надо держаться, и в какой-то момент взорвется она.
Это сложная история, Настёна, — сказал он. — Это было давно и не имеет никакого отношения ни к тебе, ни ко мне.
Сложная? Он мешал, и его убрали, вот и вся сложность! Вы и меня хотите убрать, Александр Борисович?
- Хочу, - сказал Гольц, широко улыбаясь. - Убирайся, мерзкая девчонка! С глаз долой!!
Он видел как она вздрогнула и как бы сгорбилась а потом стала медленно оседать на пол и только тогда до него дошло: обморок ! Он резко встал чуть не опрокинув кресло, схватил кувшин быстро наполнил его холодной водой из кулера,в одно мгновение пересек кабинет , оказался у стены и наливая воду в ладонь стал беспорядочно брызгать ей на голову и лицо. Потом, оказалось,что он, в каком-то безумном порыве, вылил на ее голову почти целый кувшин. Наконец она открыла глаза и с удивлением посмотрела не него сидящего на полу с пустым кувшином в руке.
— Привет, начальник, — сказала она слабым голосом. — Потуши свет.
- Но почему, почему ?
- Потому что мне с тобой можно только так…
Он осторожно помог ей встать и усадил в кресло.
Некоторое время они молча сидели в почти полной темноте, только немного дневного света проникало из-за штор.
- Ну что, Настёна, будем в несознанку играть?
- Полицейский какой-то у Вас лексикон, Александр Борисович. От Сергея Петровича, что ли?
- А чем Вам Сергей Петрович не угодил ?
- Да нет – просто он полицейский и все тут. Точнее - чекист, или как это теперь называется ?
- В моей юности говорили - гэбист
- Я знаю, кто такие гэбисты. Гэбист и чекист - одно и то же.
- А! Я совсем забыл, Вы ведь закончили Университет в Столице. В том, что наш словарь в какой-то части совпадает, я не вижу ничего странного. В чем-то мы сходимся, в чем-то нет, это нормально.
О, это вы верно подметили, – засмеялась она, – мы плодотворно сотрудничали!
- Да, - сказал Гольц серьезно, хотя ее смех как-то резанул его. Она что-то узнала? Но разве он что-то скрывал? И разве не читала она про него ежедневно такого, от чего волосы шевелились на голове?
- Что за прокурорский тон Настена ? Разве ты узнала про меня что-то новое ?
— Новое? — повторила она и вдруг заплакала по-детски в голос.
- Ну-ну, - сказал Гольц, стараясь быть по-отечески сострадательным, - сейчас нам что-нибудь перекусить принесут, тебе и выпить не помешает. Чуть-чуть хотя бы.
- Только не говорите мне «ты», - отвечала она уже более спокойным голосом, - и не думайте приближаться. Я вас ненавижу и боюсь, вы мне отвратительны !
- Мы как-то крутимся на одном и том же месте. А я то думал, что у вас еще хватит смелости сказать мне правду.
- Зачем Вам правда?
- Просто любопытно, что обо мне еще можно рассказать, помимо того, что и так всем известно.
Она закрыла лицо руками. Рассказать — означало снова вернуться туда.
Невозможно, никак невозможно было снова оказаться на этой холодной, в осенних лужах дороге вдоль реки с вечно висящим над ней туманом в толпе таких же, как ты (или нет, ведь их невозможно узнать), тихих, сгорбленных, озябших. Совсем покорных. Ожидающих, что же теперь с нами будет? Ясно, что ничего хорошего, и всё же надежда умирает последней, не так ли? Ты движешься в колонне, вокруг множество, но кого? Вроде бы людей, но все какие-то прозрачные... Только голоса, вот только голоса ты слышишь вполне отчетливо.
-Эй там шевелитесь ! Что замерли ?
- Не знаем, какая-то пробка !
- И здесь пробки, блин ? Все как у нас ?
- Хуже !
- А кстати , где это мы братцы ?
- А ты не догадываешься, чудило?
Здесь не разговаривают, здесь кричат. А тут еще дождик начинает идти, мелкий, противный. А на тебе какое-то неимоверное тряпье — невесть откуда взявшееся.
- М-да, неплохо бы горло промочить, братцы.
- Забудь. Здесь не продают.
Охранники, сонные амбалы со звероподобными лицами, лучше и не смотреть – стошнит. Пятнистая, грязно-зелёная форма, в руках – резиновые дубинки.
— Пошевеливайся, шалава!
— Это он мне, что ли?
— Тебе, тебе. Что тормозишь? Шевелись...
Нет, рассказать такое невозможно. Еще раз пройти босиком по хлюпающей зловонной жиже? Мочиться под ухмылками охранников в придорожных кустах? Расталкивать руками и давить ногами бесплотные тени? Не могу, Александр Борисович. Лучше налейте мне немного коньяку , и пойдем дальше.
Ну вот теперь можно и продолжить, — сказала она, сделав хороший глоток . — Я ведь не всё хорошо помню, урывками только. Помню какую-то каморку, там у них что-то вроде контрольно-пропускного пункта. Помню надпись на дверях, большую, с дождевыми подтеками: «ВЫХОДА НЕТ». Помню, осматривали, ощупывали, рожи тошнотворные, и все как на подбор неимоверно толстые, отъевшиеся, животы чуть ли не висят. Командир у них почему-то в черных очках, хотя кругом пасмурно, почти темно. Смотрит на меня, черные очки, кривоватая улыбка. «За что тебя так, красавица? Вроде и набедокурить не сильно успела?» И снова стучит по клавишам. Тут входит другой мордоворот, что-то на ухо ему шепчет. А тот в черных очках вновь в меня взглядом впивается и вдруг расплывается в улыбке. «У тебя особые заслуги небось, красава?» Я молчу, губы слиплись, внутри пустота.
Приведите ее в порядок, — продолжает тот, — и тон торжественный, повелительный. Князь замарашек не терпит !
Она замолчала. Пустой стакан стоял на столе.
Не надо дальше, — сказал Гольц. — Хватит. Продолжим в другой раз.
- Нет, Александр Борисович, в другой раз я, возможно, не смогу.
Гольц встал, наполнил стакан и выпил залпом. Может быть так удастся унять дрожь. Взял еще один стакан, наполнил наполовину и протянул ей. Пусть пьёт и говорит.
Его трясло. Лишь бы не заметила, —стучало в голове - лишь бы ничего не заметила !
Будет самое интересное, Александр Борисович, – сказала она, снова сделав глоток.
Самое страшное, — догадался он.
Не помню, как я оказалась у того, кого они называли Князем. В одно мгновение, как это бывает во сне. Там было всё по-другому: роскошные залы с надраенными до блеска полами, старинные люстры с какими-то висюльками, золотыми, очень яркими. Золото было везде, и оно так блестело, что у меня заболели глаза. Помню, мы стояли в какой-то просторной, но очень холодной комнате, помню ледяные сосульки на стенах, странное сочетание золота и льда. Вдруг заиграла музыка, и меня заставили встать на колени. Вошел человек, вовсе не страшный, средних лет, с красивыми длинными седыми волосами.
В глаза смотреть, не отворачиваться, – кричали мне мои конвоиры, а я и не могла отвернуться, невозможно был оторваться от его взгляда.
Хороша, — сказал Князь спокойным голосом. — Ну-ка, разденьте ее!
И я оказалась перед ним голой, на коленях. Откуда-ни возьмись появилось кресло и князь сел. Минут пять он смотрел на меня а я стояла на коленях стуча зубами от холода, холод прожигал насквозь, но даже кричать не хватало сил.
- Хороша, сказал князь, так хороша, что оставил бы при себе... Ну что там у вас ? Наш друг, кажется, в большой печали...
- Да, Ваша светлость, он очень просит её вернуть.
- Совсем обнаглел – сказал Князь. Не аора ли унять молодца ?
Никто не отвечал.
От холода я почти потеряла сознание и очнулась оттого, что кто-то вливал мне в рот какую-то горячую жидкость.
Князь что-то говорил – на этот раз мягким, отеческим голосом.
«Вижу-вижу, девочка, очень хочешь к нему… Хочешь вернуться, не правда ли?»
- Хочу жить, отпустите меня !
- Жить все хотят, девочка, только что в ней толку в жизни? Оставайся у меня в прислугах, у меня хорошо, у меня весело!
Я молчала…
- Соглашайся, соглашайся, дурочка, — неслось из всех углов.
- Отпустите меня, я не сделала ничего плохого.
Боже мой, как они засмеялись !. Я до сих пор слышу этот разноголосый смех!
- Ой рассмешила девочка ! Здесь у нас все невиновные, здесь виноватых нет. Посмотрим-ка твое личное дело…
В руках у него оказалась тоненькая папочка, а там всего несколько листков.
М-да, мелкие шалости не в счет… Так-так… Мелкие грешки с одноклассниками и одноклассницами (уже лучше), опять учеба, некие поиски, как всегда ни к чему не приводящие, разведка — там тоже не ангелы, легкий блуд, обман — обычное дело, шпионаж - славное занятие и, наконец, Корпорация, огромная удача, тебя взяли в Корпорацию… и сразу в помощницы к Главному!! А ты говоришь — ничего…. Да ты девочка в самом средоточии… Так сказать, в собрании развратителей, хорошо писали, однако, классики! Впрочем, я, как сама понимаешь, не моралист!
- Отпустите меня пожалуйста….
— Отпустите меня, дяденька, я больше не буду! Поздно, милочка, поздно! Здесь ты вляпалась, и вляпалась по-крупному! Впрочем, нравятся мне такие, как ты, совсем чистенькие, только чуть-чуть тронутые тлением. Только чуть-чуть замаранные… Глазенки почти детские, а внутри уже червоточинка! Красное яблочко, но с гнильцой! …. И в собрание… в благородное наше собрание, как пчелку на мед тянет! Соглашайся, соглашайся, девочка, на мое предложение, я такими предложениями не разбрасываюсь!
- Отпустите меня…. К нему...
К нему ? Да он только тень, только кукла на веревочке…. Хочешь, покажу тебе его художества ?
И показал? – спросил Гольц после тягостного молчания. – Стоило посмотреть?
Стоило, Александр Борисович… Стоило…
- Ну Настена, будто ты раньше про меня ничего не знала….
- Тут не сеть тут все было перед глазами…
- Соколовский ?
- Да. Как его убивали.
- Его не убили. Он прыгнул из окна и разбился.. Не было приказа убить. Должны были просто поговорить.
- Только поручили вы это уголовникам, которые умели только убивать.
А потом сожгли его дом. Вместе с женой.
- И это тебе тоже показали ?
- А как же… в деталях. Ну сказал Князь, когда меня после привели в чувство влив несколько капель какого-то снадобья… Тебя все еще к нему тянет ?
- И ты ?
- Я не могла говорить…. Только кивала головой…
- А потом, что было потом ?
- Не помню, что-то грязное, гнусное, осталось только ощущение тошноты. - Я очнулась но …
- Пей, сказал Гольц … тебе сейчас нельзя быть трезвой.
- Отвези меня домой. Ничего уже не воскресишь.
Гольц открыл новую бутылку и сделал большой глоток, прямо из горлышка.
Возможно, мы не воскреснем, – сказал он, – но хотя бы немножко согреемся!
- Отпусти меня.
- Но дома ты умрешь от холода.
- Мне теперь все равно.
- Ну так, значит, они добьются своей цели. Ты превратишься в ледышку и вернешься к Князю. Будешь ему прислуживать по-всякому. Уж он-то только ледяных и любит.
- Мне все равно.
- Зачем же ты сразу не согласилась ?
- Я хотела..жить.
- Ну так живи, если хочешь. . Это и есть жизнь. Грязная, гнусная, в постели с таким чудовищем, как я.
А я хочу без чудовищ! Без таких гнусных выродков, которые здесь рулят!
- Ты думаешь, найдешь таких ? Ну-ну. Поищи.
- Отпусти меня.
- Хорошо, - сказал он -- отпускаю. А дальше что ? Уйдешь совсем ?
- Уеду к родителям. У них тихо, хорошо. Забуду всё,
- И выйдешь замуж за простого и честного парня
. - Кто угодно, только не ты.
- Нарожаешь ему кучу детей? Убирайся, я дам тебе денег.
- Нет. Не надо денег.
- Да. Со мной не спорят.
- Нет. Не хочу быть тебе благодарной.
- Ты их заработала.
- В твоей постели ?
- Нет. Я не оплачиваю подобного рода услуг.
- Ну и мерзавец же ты, Александр Борисович!
- Да, я чудовище. А ты — красавица. Классический сюжет — красавица и чудовище. Чудовище хочет быть добрым, но у него это получается как-то чудовищно, чудовище пытается шутить, но у него это получается как-то неуклюже. Впрочем, если красавица останется с чудовищем, то он, возможно, станет менее чудовищным.
Хватит! – крикнула она.
- Нет, не хватит. Меня не перебивают !Меня слушают ! Слушают и мотают на ус ! Разве ты чего нибудь не знала, когда пошла работать к нам ? Или репутация нашей фабрики тебе не была известна ? Или относительно меня были иллюзии ? Или история Соколовского была для тебя новостью? Не верю, пиарщица, не верю. Потому что я тебя знаю. Всю сеть небось облазила, все факты собрала, всю грязь, все помои на меня вылитые аккуратнейшим образом проанализировала. И что же остановило это тебя… Ничуть !
Молчать и слушать! — крикнул он, заметив, что она хочет возразить. — Так что же ты сейчас, Настена, оскорбленную невинность из себя строишь? Да, Настена, да! Я хорошо знаю, кто я и где мое место! Но ведь и про тебя кое-что читал, дите ты человеческое. Да не бойся, не бойся, ничего по нынешним временам страшного… Ну разве что работа на фирму «Магнетик». Да-да, ту самую! Понимаю, ты была мелкой сошкой, от тебя не зависело ничего… Но ведь платили, работала, и обрати внимание, красавица, работала с чудовищем и прекрасно с ними уживалась! Дальше — подавальщица в баре, ну тут ничего интересного, пиво не разбавляла и доливала при оседании пены, респект и уважуха, как говорит нынешняя молодежь! Тут тебя и заметил некто Первоткин… Не думай, что я тебя в чем-то упрекаю, пиарщица, я не ревнив, тем более к прошлому… Но «Роман и Франческа» — это ведь совсем дно... Жертв — сотни тысяч. И опять же — ты только мелкая служащая, старший сотрудник пиар-службы, даже не руководитель, но ведь как-то с ними уживалась, с этими ребятишками... А насчет партизан, об этом я и вспоминать не буду, тут служба, высочайшие мотивы.. Правда эти наивные ребята, тоже не святые ! Но они тебе доверились, а ты.. Или ты не знаешь, где обитают «обманувшие доверившихся им»? И опять же — я далек от осуждения… Вполне возможно, и мое место там… По пояс во льду, а возможно, и по самую глотку! И не надо изображать оскорбленную невинность — я всё равно не поверю !
Гольц остановился, чтобы перевести дыхание. Давненько не покидало его спокойствие, зато теперь от него и следа не осталось.
Настена молчала.
Ну что ж, – сказал Гольц, – иди, тебя отвезут.
Сейчас, – сказала она каким-то странным, чужим голосом, – вот только приведу себя немного в порядок. Где у вас можно лицо помыть… и эти… как их… удобства…
- В коридорчике, за углом…. Я тебя провожу.
- Не надо, я сама.
Она почти бесшумно вышла из комнаты. Позже он никак не мог вспомнить, почему почти сразу забыл о ней. Возможно, новый приступ озноба ударил в спину, и он погрузился в какое-то полузабытье, в котором смешались все его жизни.
Не убивал я тебя, Соколовский, — говорил он куда-то в пустоту, — у меня и в мыслях не было! Я хотел, чтобы ты стал моим другом, я, которому всегда было достаточно себя самого! И я предложил тебе свою дружбу, то, чем ты занимался, ничуть не мешало нам, мы могли бы объединить усилия и зарабатывать вчетверо больше! Но ты… ты ломался… Тебе мешала твоя воображаемая невиновность. Я в твоих глазах был в лучшем случае сомнителен. Помню, как ты посмотрел на меня однажды, во время очередного разговора, и в глазах твоих была жалость, жалость! Вот единственное, что могло бы довести меня до бешенства… Но я не убивал тебя, не убивал… Я просил только поговорить, в последний раз поговорить, убедить, что так будет лучше… Мы могли бы стать друзьями, но ты смотрел на меня с жалостью, смотрел свысока, ты был молод, гениален и невиновен, а это трудно вынести. Да-да, тебя убил не я, и даже не те мерзкие отморозки, которых я немедленно передал правосудию, а именно невиновность… Быть одним из нас и быть невиновным, разве это возможно, дружище?
Он очнулся внезапно и стал искать глазами Настёну. Комната была пуста, на полу стоял пустой стакан.
Чёрт, сколько же времени прошло? Он бросился в коридор и подергал дверь в ванную.
Дверь была закрыта, но в ванной горел свет. “Открывай, это еще что за шутки!, – крикнул он
Молчание. И тогда он рванул дверь изо всех сил. Лампы дневного света, включенные на полную мощность ослепили его. В огромной ванне прислонившись к ее стенке головой, лежала Настена
Вокруг нее на белом глянце ярко выделялась лужица крови, ручеек вытекал из ее левой руки
****
...Потом, когда закончился переполох и она лежала бледная, притихшая, но спасенная, он сидел в кресле рядом с ее кроватью и все пытался вздремнуть немного. Получалось плохо. Он все пытался понять, почему она пыталась вернуться туда, откуда ее с силой вытолкали. Возможно, пожалела, что не осталась у того, кого она называла Князем? Но тогда зачем, на приеме в его ледяном дворце, она просила отпустить, хотела жить?
Зачем ты это сделала, пиарщица? – спросил он на следующий день, когда ей стало немного лучше.
Она по-прежнему лежала на спине, глядя куда-то в потолок. Но лицо немного порозовело. И она могла говорить, хотя тихо, очень тихо.
- Мы не можем быть вместе.
- Но почему, почему ?
- Они мне сказали и это было самое поганое.
- Что сказали ?
Если мы будем снова вместе, ты умрешь. А мне в любом случае обеспечен последний круг, вечная мерзлота по горло в ледяном озере, вот так, милый. Потому что после того как у него побываешь, не можешь остаться таким, как был. И, кроме того, я оскорбила его своим отказом… Это было в самом конце — я стояла на коленях, голову прижали к самому полу, а он всё говорил, говорил… Там было еще что-то еще, по-моему, специально для тебя…
- Но что же,что ?
Я очень смутно помню. Что-то вроде того, что они дали тебе всё. А ты обнаглел, а в ответ от них — послание, предупреждение.
- .Не очень ясно, Настена.
- Не мучай меня. Невозможно нам быть вместе -это и есть послание.
Гольц начинал понимать.
- И поэтому ты решила….
- Сначала решила сделать так, чтобы ты меня выгнал. И дело с концом, и ты жив. А потом разозлилась на тебя, решила сама уйти и сделать тебе больно, прости меня ! Ты занят собой, ты самодоволен , спокоен, непробиваем…
- Неправда, !
- Не обижайся! Я знаю, что ты не хочешь быть таким, но у тебя не получается. И мне вдруг пришло в голову сделать так, чтоб ты немного поплакал обо мне. Самую малость, может быть, полчасика. Помучился. Уткнулся лицом в подушку. Я наивная, правда?
- Да, - сказал Гольц подавляя приступ отчаяния.
- И что же нам делать ?
- Продолжать жить. И выкинуть из головы всякую чепуху. Когда лежишь в коме и не такое привидится.
- Это был совсем не сон и не бред.
- Знаю. Но что они могут там, по ту сторону зеркала? Они только отражение, только глупая видимость. Настоящий ад здесь, Настёна! И мы в нём живём, мы к нему привыкли, он нам совсем как родной! Ну так чего же ты испугалась, глупенькая? Постановочных эффектов? Маскарадных костюмов? Ничего не бойся, дай мне руку и постарайся уснуть.
Ладонь у нее была теплая и немного влажная.
- Хорошо. Посиди со мной, милый. Поговори со мной.
Странное время.
По утрам он уходил в Главное здание, а ее оставлял под бдительным оком медсестры. Прислуга тоже была проинструктирована особым образом: за гостьей нужен был глаз да глаз. В Корпорации стало известно, что пиарщица Настя еще не вполне поправилась: после значительного улучшения имел место рецидив, впрочем, не слишком опасный.
Не остался без внимания его окружавших и тот факт, что Большой Шеф, который обычно сидел в своем кабинете допоздна, теперь уходит почти вовремя, ну разве задержится минут на двадцать.что К изумлению многих, Большой шеф чуть-чуть изменился: куда-то исчезли его постоянное напряжение, и чрезмерно спокойный внимательный взгляд, будто отпустила его какая-то грызущая забота: лицо стало более подвижным,а в глазах появилось нечто человеческое.
«Растаял» — это весна так действует, что ли? — спрашивали одни.
А вы что, еще не знаете? — спрашивали другие. — Влюбился Великий и Ужасный, влюбился!
- Ну да , мы и говорим - весна ! А в кого позвольте спросить ? Дама сердца кто ?