- Скорее, играть вместе. К взаимной выгоде.
- А что мне за это будет?
— Ты блестяще выполнишь задание. Принесешь в клювике много ценной информации. Заодно и читательниц порадуешь захватывающим материалом.
-Выглядит неплохо. Я подумаю.
- Решай здесь и сейчас.
- Я давала присягу.
От тебя не потребуют измены, поверь. Ты ничего не проиграешь. А выиграть можно много-много.
- А что выиграет твоя фабрика ?
Они уже давно сидели на балконе в удобных плетеных креслах и смотрели на склон горы освещенный красным заходящим солнцем. Она спокойно курила глядя на горы и о чем-то задумавшись.
«Женщина в разведке — это завораживает», — подумал он.
- Хороший вопрос, Настен а- ответил он . Правильный вопрос. Ничего не выиграет, кроме некоей благосклонности.
- Благосклонности ?
- Твоей благосклонности, а через тебя – благосклонности твоей конторы. Ты ведь офицер, не правда ли ?
- Лейтенант.
- О ! Так я должен называть вас «сэр» !
- К черту формальности, переходи к делу.
Дело в том, что у нас, похоже, проблемы с государством. Вернее, оно на нас за что-то обиделось. Вам ведь знакомы его достойные восхищения приемы.
- Это ваши дела. Мы не вмешиваемся.
— Мы не просим у вас защиты. Просто доведи до своих ребятишек: на нас объявлена охота. Мой коллега Сергей Петрович снабдит тебя всей необходимой информацией.
- Но чем вы им не угодили? По моим сведениям Корпорация исправно платит налоги. Так что им еще от вас нужно ?
- Как что ? Мы слишком много знаем о своих пользователях. И они хотят, чтобы мы поделились с ними этим знанием.
- А что мешает пойти им навстречу ? Хотя бы отчасти.
— Предать пользователей? Я никогда на это не пойду.
Мне кажется, — добавил он, немного помолчав, — мы немного отклонились от темы
- А по моему – мы в самом ее средоточии.
Стало совсем темно . Она закурила и глубоко затянулась.
- А знаешь как я начала курить ?
- Расскажи.
- Это было в Колумбии. Я отлично прижилась в их партизанском отряде. Они были славными ребятами. Очень простыми. Верили в светлое будущее и всё такое. Я писала о них книгу. А по ночам спала с их командиром. Он был неплохим парнем. Лучше многих. Классный мужик, я его иногда вспоминаю. Меня выдал двойной агент. Чтобы спасти себя, он передал им списки наших людей. Ну и я была в одном из списков. Они схватили меня и приговорили к расстрелу. Разбирательство продолжалось минут десять и казалось совершенно нереальным. Будто это делают не со мной. Будто смотришь фильм, один из тех, которые я так любила в юности, про нашу гражданскую. О, они были очень галантны, эти ребята. Предложили последнее желание на выбор: сигарету или стакан виски для храбрости.
- И ты выбрала сигарету ?
- Конечно, ведь это занимает больше времени. Я закурила первый раз в жизни и страшно закашлялась.
- А они ?
- Они смеялись. Они стояли вокруг и смеялись !
- А потом, Настена, что было потом ?
- Потом ? Потом меня расстреляли
- И как тебе удалось выкарабкаться ?.
- Чудом. Они плохо сделали свою работу.
- Забыли сделать контрольный выстрел ?
- Или не успели. Наши высадили десант и всех перебили. А меня подобрали еле живую. С тех пор я курю.
- Ну вот, – сказал он, улыбаясь, – теперь я узнал, что делают со шпионками, когда их поймают.
- Ок. Где у тебя пистолет ?
- Так может быть все же – сотрудничество ?
- А ! Я почти забыла !. Что ж – сказала она не слишком твердо Давай сотрудничать ! Она притянула его к себе и поцеловала в губы длинным грубым поцелуем, так что Гольц не сразу смог освободится. Наконец ему удалось оттолкнуть ее.
- Представление начинается, - подумал он.
Она тяжело опустилась в кресло и снова взяла бокал.
- Послушай тебе по моему хватит - сказал Гольц стараясь говорить предельно мягко. Сейчас мои люди отвезут тебя домой. А продолжим завтра.
- Я тебя боюсь – сказала она глядя на него в упор.. Ты на все способен. Завтра меня найдут где-нибудь в овраге с проломленной головой.
- Да, нет же тебе нечего бояться.Зачем мне ссорится с твоим ведомством ?
- Не знаю. Я просто боюсь.
- Ладно, - сказал Гольц. - Пошли баиньки.
- Баиньки? С тобой ?
- Нет, сэр. Как почетному гостю, вам отведут отдельный гостевой номер.
- Воля ваша, начальник.
- Давай я тебя провожу.
- Изволь.
Он взял ее за руку и повел п коридору. Ее немного пошатывало. Открыл дверь, и когда они вошли в номер, вручил ей ключи.
Располагайся. Здесь есть все необходимое. Спокойной ночи !
Она ничего не ответила, только помахала рукой.
Гольц пошел к себе, рухнул на кровать и мгновенно уснул.
Среди ночи он вдруг почувствовал, что кто-то гладит его по щеке.
- Ты ? Как ты здесь оказалась ?
- Ты меня узнал ? Ты меня, наконец, узнал ? Милый, как тебе холодно холодно и одиноко там во тьме !
- Узнал. Обними меня, Настена.
- Вот так ?
- Да. Так тепло. А тебе ?
- Теперь лучше милый. А там было ужасно. Очень холодно.
- Где - там ?
- Во сне. Какой-то ночной кошмар. Не хочу вспоминать.
- Успокойся и спи. У тебя был тяжелый день.
Они и заснули одновременно, в обнимку, и спали без сновидений.
Кома
Когда Гольц проснулся, её уже не было. Он понял: ушла по-английски, не захотела просыпаться с ним в одной постели и в его доме. Одно дело – ночь, и совсем иное – беспощадное хмурое утро.
Утро действительно выдалось хмурым, но в пяти минутах отсюда его ждала фабрика, рабочий кабинет, старый друг – компьютер и работа, для которой утро – самое что ни на есть лучшее время!
Через пару часов Сергей Петрович вошел в его кабинет с благодушной и слегка глумливой улыбкой, которая редко покидала его лицо. Он и только он мог заходить к Большому Шефу в любое время.
- Ну что, нелегко тебе досталось, дорогуша?
- Обычно, - отвечал Гольц, - ты же меня знаешь.
- Конечно знаю! Обаял…
- Старо как смертный грех, - сказал Гольц, подавляя лёгкую досаду, ведь Петрович появился, когда он с увлечением набрасывал строки программного кода, крутившиеся в голове. - Ладно, пойдем кофе пить.
Это была традиция. За чашкой кофе они время от времени обсуждали текущее и насущное. За все годы, прошедшие со дня их памятной встречи, оба ни разу не пожалели, что работают вместе. Казалось, ну что в них общего?
Сосредоточенный, погруженный во что-то своё Александр Борисович и пошловатый жизнелюб Сергей Петрович, трудно было найти людей более несовместимых, чем эти двое. Но успех Корпорации был бы невозможен без этих двоих, столь удачно дополнявших друг друга.
«Нет, что ни говори , изменился этот хлюпик Треплев - думал Сергей Петрович, в который раз поражаясь холодноватому спокойствию Гольца, его умению играючи, без надрыва подчинять себе людей и обстоятельства.
Он давно понимал Большого шефа не то что с полуслова, с полувзгляда. Изучил он Гольца за эти годы, да и с самого начала, когда он только начал листать дело Александра Борисовича Треплева, которого приятели называли Санечкой, ему кое-что приоткрылось.
. Мечтатель, болтун, так могло показаться вначале, но на чем-то застревал взгляд, что-то не сходилось. Э, брат, да ты не так прост, — понял Сергей Петрович, перечитывая донесения агентуры.
В обычных интеллигентских разговорах участвует, но как-то отчужденно, с некоторой долей презрения, будто с другой планеты явился. Не те интересы? Да, но какие? Подаёт себя так, будто знает что-то, о чём другие не догадываются. Странная заторможенность взгляда (а это что за характеристика, набрали идиотов в агенты!), иногда — будто только что из преисподней (интересно!). Похоже, не совсем верит в реальность происходящего (а вот здесь агент на высоте — нашел нужное словечко!).
Выводы, где же выводы, братцы, опасен — не опасен, пресекать — не пресекать? Не очень ясно. Что ж, напишем просто: «Продолжать наблюдение» - в таких случаях спешить не стоит. Да кто же тогда мог предположить, какая рыбина вырастет из этого головастика? Нет, не ошибся он тогда, никоим образом не ошибся!
-Так готова наша пиарщица к сотрдничеству или нет ? – спросил Сергей Петрович, все с той же улыбкой.
- Сказала, что подумает. Но не отказалась.
- Тебе бы разведчиком стать, дорогуша, цены б тебе не было в разведке!
- Ты мне это уже сто раз говорил. Вернемся к нашим баранам. Кто-то там наверху перестал нас любить?
-Не кто-то. Похоже, первый после Бога!
- Вот те на, – сказал Гольц, – именно первый! Чем же мы его обидели, что он так осерчал ?
«Дурака разыгрываешь, — подумал Пётр Сергеевич. — Знаю я тебя как облупленного! От меня хочешь услышать, а сам понимаешь всё».
- Слишком многие стали в нас играть, дорогуша.
- Ну и что? Раньше их всё устраивало.
- Раньше было раньше. А теперь всё по-другому. У них новый бзик: реальность, мол, должна быть только одна.
- А !, - рассмеялся Гольц, жизнь дается один раз ! И прожить ее надо мучительно больно !
- Перевираешь, дорогуша: «чтобы не было мучительно больно»
- Не продолжай, меня сейчас стошнит.
- Видишь ли, дорогуша, нынче всё в стране и мире становится слишком несерьезным. Многоразовым. Не идентичным. Если у тебя пять жизней – ты можешь ускользнуть в любую из них. Или выдумать шестую. А это безобразие, беспорядок.
- Они много лет закрывали на это глаза.
— Тогда это было полезно, теперь вредно. Диалектика, дружище.
Пахнуло старорежимным бредом. Гольца слегка передернуло, но он быстро взял себя в руки.
- Мы не можем свернуть лавочку, – сказал он. – Да и я не могу заняться чем-то другим.
- Это крайности, дорогуша, крайности. ! Не свернуть, а повернуть. Развернуть. Раскрыть объятья !
- Подскажи – как?
- Пока не знаю... Надо бы посоветоваться.
- Ну так советуйся побыстрее, - сказал Гольц и встал из-за стола настолько резко, что Сергей Петрович даже подскочил от удивления.
- Да ты что, дорогуша?
Гольц ничего не ответил, и спокойно направился к выходу.
Было уже 13:30, а пиарщицы всё еще не было. Он позвонил секретарше.
— Настя не появлялась?
— Нет, Александр Борисович.
«Странно», — подумал Гольц, — «обычно она не опаздывает».
Дабы не терять времени, он стал снова читать её объёмистое досье.
Отчет не содержал ничего нового, кроме нескольких эпизодов изложенных с некоторыми даже избыточными подробностями ( Петрович постарался ?)
«В свои тридцать она уже повидала многое и многих. С 17-ти - приняла решение твердое и окончательное: в убогом своем городишке она не останется Нечего гробить себя на нищенской работе как родители, спиваться как одноклассники, или, стоя в короткой юбчонке на трассе, торговать своим телом как несколько ее подруг. Уехать, уехать на север-юг-восток-запад, в ад, или в рай, но только бежать из этой безнадеги !
Ей удалось поступить туда, где чему-то учили. Пышное название не говорило ни о чем, ну пусть «Public relations», пусть будет хоть черт в ступе, но не жить там и не жить так, как жили все они. Голова у нее была на месте, а вместо глаз не глаза, а глазищи, жадно впитывающие всё, что происходит вокруг, внимательные, чуть смеющиеся. Чудо-девушка была замечена, причём не только преподавателями. Посыпались предложения разного рода, в том числе и самые откровенные. Но она твердо решила завершить высшее образование, и это ей удалось.
Хозяин «Магнетика» (имя его давно забылось) заметил ее сразу, еще на выпускном экзамене. И ему действительно была нужна помощница. Это был энергичный молодой человек: несколько весьма неординарных идей варились одновременно в его коротко остриженной голове.
Он уже сумел заработать первый миллион неизвестно на чем и теперь приступил к реализации настоящих проектов, совершенно сумасшедших по амбициозности. При всем своем многообещающем многообразии проекты эти имели одну общую черту: для их реализации требовались столь внушительные суммы, что располагать оными могло только государство.
Такое положение дел нисколько не смущало хозяина «Магнетика». Почти ежедневно, вооруженный ворохом бумаг, одетый с иголочки и в сопровождении ослепительной помощницы Насти, посещал он несколько чиновников не слишком мелкого масштаба. На чиновников, уставших от кабинетной рутины, эта парочка производила действие, кое можно сравнить только со свежим морским ветерком в душный день. Требуемая сумма обрушивалась на них немного позже того, как щедро мотивированный чиновник соглашался на выделение средств. Впрочем, молодой человек не был каким-нибудь авантюристом и предлагал поэтапное финансирование, причем на первом этапе довольствовался относительно малым.
Хозяин «Магнетика» был убедителен во всём. Их взаимное влечение становилось все сильнее по мере того, как росли суммы бюджетного финансирования. И все безумнее казалась жизнь- будто едешь по трассе с явным превышением скорости – жутко и весело одновременно.
Количество контрактов уже превышало десяток, а суммы авансов перевалили за пару миллионов в очень твердой валюте, когда хозяин «Магнетика» исчез.
На нее внезапно обрушилось всё, что ранее казалось веселой игрой, а теперь обернулось бесконечными звонками встревоженных заказчиков и разъяренных кредиторов. Почти сразу обнаружилось, что вместе с хозяином исчезли и деньги со всех счетов. Несколько дней она колебалась, отбиваясь от бесчисленных телефонных звонков, и наконец приняла очевидное решение: пойти в полицию.
Ее нерешительность чуть было не привела к катастрофе. Ее заподозрили в соучастии и задержали. Впрочем, адвокату удалось добиться того, что дело ограничилось домашним арестом.
Перечитывая всё, что относилось к этой громкой истории, — арест, экстрадиция главного фигуранта на родину, скорое следствие и длительное, сильно затянутое судопроизводство, — Гольц отметил для себя одну вещь. Молодая помощница, будучи привлечённой всего лишь в качестве свидетеля, старалась изо всех сил не ухудшить и без того нелёгкое положение хозяина. Она так ловко манипулировала фактами, что в деле как-то растворялся преступный умысел, а вместо этого на первый план выходило юношеское легкомыслие и переоценка своих возможностей. Суд, впрочем, поддержал позицию обвинения и отправил незадачливого миллионера заниматься тяжёлым физическим трудом долгие-долгие годы.
Помощница отделалась легким испугом. Адвокат сделал почти невозможное — из свидетеля она не превратилась в обвиняемую. Впрочем, на это ушли почти все еще остававшиеся деньги. После вымотавшего всю душу следствия и процесса она снова оказалась в исходной точке.
Молода, одинока, без средств и с сомнительным будущим. Точнее, без будущего. Теперь все казалось бессмысленным. И если один день ничем не отличается от другого то не все ли равно где, когда и с кем ? Именно таких всегда искал Первоткин. Он наткнулся на нее в одном из столичных клубов, в которых она бывала теперь каждый день, стараясь забыть все что было. Получалось плохо, деньги таяли быстро, а забыться. не удавалось. Она не хотела быстро пойти не дно. Пила но не напивалась, плясала, но не была готова лечь с кем попало.
Первоткин решил не спешить. Присмотреться. Поговорить. Тем более ему нужна была не какая-нибудь, а с образованием, языками и поставленной речью. Он и сам был таким: книгочей, эрудит, один из победителей конкурса знатоков, расплевавшийся со всем этим старым хламом и твердо пришедший только к одному: у кого сила, тот и прав. А силу дают только деньги, очень много денег. С этим убеждением он и вступил в те сумасшедшие годы, когда государственная кормушка приказала долго жить, а для умных людей открылись неимоверные возможности. А он был умен. И не только в бизнесе. Она еще никогда не встречала столь тонких и проникновенных говорунов. Он был многоопытен и мудр, как змий, он умел не только говорить, но и слушать, и слушать внимательно, с огромным интересом и почти молча, тем самым давая ей выговориться до конца — верный способ завоевать сердце женщины, особенно юной и неприкаянной.
С самого начала решив завоевать ее, этот седой волчара не торопился. Ну пусть это будет вначале просто дружба. Пусть для нее он станет поначалу просто интересным собеседником, которому можно всё рассказать, поплакаться, доверить свои маленькие тайны. С которым можно запросто выпить бокал вина в дружеской обстановке. Надежный, умный, всепонимающий, многоопытный. Такой всегда посоветует, посочувствует, проявит готовность помочь. А в помощи она и вправду нуждалась.
Ей нравились их ни к чему не обязывающие встречи в маленьких уютных кафешках, а еще больше атмосфера непринужденного доверительного общения, которую так умел создавать многоопытный Первоткин.
Её первое падение и первое отчаяние возвращали ему какую-то почти забытую свежесть чувств. Давно сжегший всё, чему когда-то поклонялся, он испытывал неодолимое влечение к юным душам с легкой червоточинкой, подраненным, но еще живым. Души почти невинные, только-только тронутые тлением, разумеется, в привлекательной телесной оболочке, доставляли ему редкое, неизъяснимое наслаждение. И в этом смысле Настя была просто находкой, счастливо случившейся в нелегкий период его многотрудной жизни…»
Бой настенных часов отвлек его от чтения. Полдень, а Настёны всё ещё нет! Он решил не беспокоить секретаршу и позвонил сам. Ответа не было.
Он набрал Сергея Петровича.
- Ты не знаешь, где Настя?
- Нет. А где она должна быть, дорогуша?
- На работе.
- Прогуливает, что ли?
-Не ёрничай ! Пошли к ней кого-нибудь, проверь.
- Хорошо.
- И поторопись, там что-то не то.
Чтобы как убить время, он стал строить предположения. Попытка к бегству ? Бессмысленно, далеко здесь не уйти. До ближайшей трассы восемьдесят миль по бездорожью. Пешком – верная гибель, на машине – не проехать, да и откуда у нее машина ? Вертолет? Мало шансов… слишком заметно…Он еще раз набрал ёё мобильный: "вызываемый абонент выключен или находится вне..." Бесполезно !
Сергей Петрович, появился внезапно, будто нарисовался прямо в кабинете. Он тяжело опустился в кресло и долго молчал. Куда-то делись его сомнительные шутки, бодряческая повадка, глумливая усмешка.
Лицо его было каким-то усталым, да и веяло от него растерянностью, столь чуждой его натуре .
- Ну что? – прервал молчание Гольц. – Что случилось?
- Случилось, дорогуша… Настя нашлась.
Гольц изо всех сил старался оставаться спокойным.
- Вот как! А где же она, где?
- Дома.
- Вот как? И как она объясняет свое столь долгое отсутствие?
- Она ничего не объясняет. Она в коме.
- Постой, дружище...Кома ? По порядку... По порядку давай!
- Открыли комнату,а она на кровати... Меня словно обухом... Думал, мертвая!
- А дальше, что дальше?
- Осмотрели комнату. Всё на своих местах, в комнате порядок, мобильник выключен, она на кровати, одетая... Вызвали доктора из клиники, Анисимова... Он осмотрел, говорит – жива, но в коме. Отвезли в клинику. Теперь они там над ней колдуют. А я к тебе рванул... У меня, дорогуша, голова кругом...
Наступило тяжелое молчание. Сергей Петрович рассказал все, что знал.
Ладно, — сказал Гольц, — поставь в клинике охрану, и пусть круглосуточно дежурят. А я, пожалуй, пойду посмотрю на нашу спящую красавицу.
- Зачем тебе идти, дорогуша? Пойдешь, когда она очнется, — сказал Сергей Петрович, словно угадывая его мысли. — Или хочешь разбудить ее поцелуем, как ту, из сказки?
Спящая красавица
Гольц ненавидел больницы. Сама атмосфера, в которой протекают болезни, казалась ему оскорбительной. Это началось еще в юности, когда болела тетка. Она болела долго, мучительно и безнадежно, и Санечке приходилось навещать её почти ежедневно. Больницы были переполнены: больные лежали в коридорах, и тошнотворный больничный запах встречал его уже на дальних подступах. Он с трудом заставлял себя подниматься по лестнице и быстро, стараясь не смотреть по сторонам, проходил мимо грязно-белых обшарпанных стен и кроватей со стонущими и умирающими. Да, умирающими! Он как-то сразу понял: это не место, где исцеляют, а перевалочный пункт на пути в смерть.
Тетка умирала долго и мучительно. Иногда ей становилось немного легче, и тогда она заговаривала с ним. Она знала, что ее болезнь неизлечима, что жить ей осталось совсем немного, и ей хотелось поговорить об этом. Но тщетно. Гольц с отвращением к себе вспоминал, как в последние дни и часы он, фальшиво улыбаясь, бодрым голосом рассказывал ей, что лечение идет успешно и врачи надеются на полное выздоровление. А ведь она хотела только одного — чтобы кто-нибудь сказал ей правду, и нужно было просто подать ей руку, чтобы вытащить из мерзкого засасывающего болота лжи, но Санечка, единственный родной ей человек, не мог этого сделать и вместе со всеми участвовал в постыдном спектакле.
«А ведь она ничего особенного не добивалась, – думал Санечка, стоя у ее гроба, – только немного поговорить о смерти. О её смерти. И о том, что с ней будет после. И о том, увидит ли она там своих родителей и свою дочь, погибшую в трехлетнем возрасте. И о своей племяннице, Санечкиной матери, вместе с мужем сгинувшей где-то в горах. Возможно, они все встретятся там, встретятся и обнимут друг друга, это было бы замечательно, не так ли?»
«Нет, ни о чем таком им так и не удалось поговорить», — думал Санечка, глядя на её мертвое, совсем незнакомое лицо. Людям вообще никогда не удается поговорить о самом главном. Говорят они много, но все о какой-то чепухе, и в этом он убедился уже тогда.
До клиники было рукой подать, минут пять хода. Гольц жадно вдыхал свежий воздух. После разговоров с Сергеем Петровичем его часто преследовало ощущение удушья, а после сегодняшнего это ощущение было особенно мучительным.
Вот и клиника. Небольшая, но хорошо оборудованная, врачей немного, но все как на подбор. Его провели в реанимационную палату.
Первое, что его поразило, — необыкновенная, неестественная белизна ее лица. Возможно, это был эффект освещения, возможно, традиционная больничная белизна стен, но нет, это был именно тот мертвенно-белый цвет, какой бывает у человека, уже перешедшего черту и пребывающего по ту сторону.
Смерть, любая смерть была для него столь отвратительна в своем отрицании всех смыслов, что он вычеркнул самую память о ней. В самом деле, как можно помнить то, что нельзя ни понять, ни принять, ни выразить в словах? Потому что смерть — это ничто, никогда и нигде. О ней нечего сказать, а значит, не следует помнить. Она сама напомнит о себе. В нужное время и в нужном месте.
- Доктор, она когда-нибудь очнется?
- Не знаю. Удивительный случай. Она не больна, мы ничего не нашли. Тем не менее, она в коме, и когда выйдет из нее, неизвестно.
- Что вы собираетесь предпринимать?
- Наблюдать и поддерживать жизнедеятельность.
- А если она не очнется?
- Так не бывает. Либо очнется, либо умрет.
- И нам остается только ждать?
Доктор ничего не ответил, только кивнул, и Гольц понял, что разговор окончен. Но уходить не хотелось. Вернее, не получалось. Он всё смотрел на ее мертвое лицо, и это продолжалось так долго, что доктор забеспокоился.
- Александр Борисович !
- Да.
- Александр Борисович, пора !
- Что пора ?
- Вам пора идти.
- Я не могу, пока. Я лучше здесь посижу
- Александр Борисович !
- А ?
- Вам пора…
- Знаю.
Гольц нехотя поднялся.
- Пойду, пожалуй.
Его немного пошатывало и мутило.
- Дайте воды, доктор.
- Вам плохо?