- Ничего. Сейчас пройдет.
- Может быть Вас подвезти ?
— Нет, тут близко, — сказал Гольц и вышел, не попрощавшись.
Он не помнил, как добрался до Замка, но к вечеру, очнувшись от забытья, обнаружил себя на диване в собственной спальне.
Было темно. Посланник и переговорщик сидел в кресле напротив.
- А, это ты, – сказал Гольц. – Черт тебя подери.
Пётр Сергеевич оглушительно захохотал. «Чёрт подери, это хорошо, это по-нашему! Тебе привет от моего начальства, дорогуша!»
- Да пошел ты подальше ! Я спать хочу !
— Грубишь, дорогуша! А я ведь к тебе спешил, хорошие новости у меня, благая, так сказать, весть!
- Знаю, видел я твою весть… Тут в больнице лежит, мертвая... почти.
- Живая, дорогуша, почти живая. Просто в наших краях климат для ваших не подходящий, подмерзла она немного, но это пройдет! Жить будет, если...
Гольц опять то ли заснул, то ли забылся. Очнулся он оттого, что мобильник разрывался от «Призрака оперы».
Сергей Петрович! Гольц, не вставая, взял мобильник, который, как оказалось, лежал на полу рядом с диваном.
- Очнулся, дорогуша! Вот и ладушки! А я уж думал, ты совсем поплохел.
- Я спал.
- Мне докторишка этот звонил, напугал, сказал, что ты ушел как-то странно, будто не в себе. Я думал, ты на фабрику вернешься, а тебя всё нет и нет. Вот я и стал названивать… Хотел уже бригаду посылать, но какой-то хмырь (слуга, что ли) сказал, что ты спишь и до полудня тебя беспокоить не нужно.
- Кто это был, из обслуги?
- Нет, я их всех по именам знаю! А этот назвался Петром Сергеевичем! И тут я испугался по-настоящему, потому что никакого Петра Сергеевича у нас нет!
- Ну ты даешь, Петрович, – засмеялся Гольц, – это робот, робот. Это я такую программку к нему прицепил на досуге, чтобы зря не беспокоили! И для смеху назвал Петром Сергеевичем.
- Предупреждать надо, дорогуша !
- Ну извини, не успел, смастерил только вчера и спать завалился. А новости есть ?
- Меня чуть кондратий не схватил от всей этой чертовщины, вот и все новости ! Но поговорить бы надо.
- Хорошо, я тебе пришлю, – сказал Гольц. Встретимся позже.
- Вот что, дорогуша, – сказал Сергей Петрович, когда они встретились в одном из мелких разбросанных там и сям заведений. – Я тут узнал кое-что. Им не нравишься именно ты.
- ВВот как.
- Мне нелегко об этом говорить, но им нужно, чтобы ты исчез. Растворился. Ты мозолишь им глаза.
- В каком смысле исчез ? И кому нужно ?
— Трудно сказать. Там такая запутанная система, Иван кивает на Петра, Петр на Ивана, говорят, что сложилось мнение…
- Чепуха, полная чепуха. Мое исчезновение ничего не решает.
- Им кажется, что решает. Не мне тебя учить. Важна не реальность, а картинка в головах. И ещё громкая новость с картинкой.
- Вот как ? Новости они захотели ? Нате выкусите !
И Гольц грохнул по краю стола кулаком с такой силой, что стол накренился и посуда посыпалась на пол. Возникло замешательство, официанты бросились подметать осколки. Сергей Петрович слегка побледнел.
— Дорогуша, — сказал он, — ты, конечно, прав, но зачем же стулья ломать? Давай обсудим ситуацию спокойно, без эмоций.
— Слушаю тебя внимательно.
— Тебе, дорогуша, хорошо бы уйти. Но так уйти, чтобы остаться.
— Имитировать отход от дел?
— Да. Мы организуем торжественные проводы. Мы будем бережно хранить твое наследие и двигать дело дальше. А ты будешь наслаждаться жизнью в каком-нибудь райском уголке и рулить по-прежнему, но из тени. Как тебе такой план?
Сергей Петрович замолчал. Молчал и Гольц. Только смотрел на Сергея Петровича своим долгим, спокойным и очень внимательным взглядом, так что тот забеспокоился: «Ты что, дорогуша, ты что?»
«Ничего, — сказал Гольц, отхлебнув из чашки. Кофе совсем остыл.»
Затем встал, сделал еще один глоток и поставил чашку на стол.
«Посмотрим, сказал слепой, – проговорил он. – Между прочим, это любимая поговорка моей тетушки, а она жила довольно долго».
После этого он покинул кафешку, даже не взглянув в сторону окаменевшей фигуры Петровича.
Войдя в свой кабинет, кабинет Большого шефа, он приказал секретарше никого не пускать. Неясное и необъяснимое чувство, а точнее, предчувствие требовало немедленных действий. Он пробежался по последним новостям. Ничего серьезного, один словесный мусор, слухи, грязь, идиотские прогнозы.
Искать дальше, искать дальше! Прокуратура, спецслужбы, парламент, стоп-стоп. Вот оно: «Депутат Иванов требует провести дополнительное расследование загадочного происшествия пятилетней давности!» Да, сомнений уже не было. Оставалось только открыть личный сайт персонажа со столь редкой фамилией. Так и есть! Иванов требовал еще раз расследовать самоубийство Юрия Соколовского, случившееся 5 лет назад.
Телефонный звонок. Ага, Сергей Петрович!
— Ты что, никак обиделся, дорогуша! Это же только один из вариантов… На крайний случай!
— Хорошо, я тебе пришлю, — сказал Гольц.
За эти годы он выучил Петровича наизусть. Всё понятно. Тот закинул удочку, чтобы проверить, но, увидев ответную реакцию, испугался. А замысел простой, как мычание: уход Гольца развяжет Сергею Петровичу руки. Малый Шеф превратится в большого, а большой — в малого. Рокировочка!
Постой, постой, а разве я не смогу объявиться? В любой момент?
Теоретически — да… Но Петрович это понимает и примет меры… За мной будут присматривать, и еще как! Каждый чих под контролем… Под контролем! Это главное… Я им нужен, но под контролем… А контроль — через него. И он на месте, и корпорация работает, и я как генератор идей!
Ему снова стало не хватать воздуха и он быстро вышел на улицу.
Ноги сами понесли его в больницу, к ней.
Доктор был всё тот же и столь же почтительно вежлив.
= Увы, Александр Борисович, наша спящая красавица еще не проснулась.
Знаю. Я просто хочу посмотреть.
- Хорошо.
Так и есть, . Все то же неподвижное тело и то же белое лицо.
Возможно, она проснется, если я буду на нее смотреть? Глупо, глупо… Мертвые не пробуждаются… Стало быть, и сидеть здесь, у этого неподвижно лежащего тела, бессмысленно. «Нужно работать, и спасение придет само». Эту фразу, звучащую как заклинание, он вычитал в какой-то очень старой книжке. Но рядом с этим неподвижно лежащим телом она звучала как насмешка. Всё бессмысленно, всё кончается смертью, любое нечто кончается ничем. Так не всё ли равно, сколько других жизней ты проживешь вместе со своей изначальной единственной?
- Совсем ты, дорогуша, раскис! - услышал он насмешливый голос.
Гольц вздрогнул и оглянулся.
Сергей Петрович? Нет, Пётр Сергеевич стоял за его левым плечом! И даже дружески по плечу похлопал, мол, не унывай, дорогуша!
Всё! Хватит! Гольц встал и огляделся. В палате никого не было.
Он вышел из палаты. Врач ждал его в коридоре.
- Скажите честно… Есть ли надежда, доктор?
- Как Вам сказать… Мы не знаем причин…
- Ясно, что ничего не ясно. Продолжайте наблюдать и держите меня в курсе.
Он брёл по Главной улице, пошатываясь, и ему казалось, что редкие прохожие проходят сквозь него, как тени. В висках стучало. Лечь, лечь, лечь! Сказаться больным, запереться в замке и лежать, спрятавшись под одеялом! А что такое? Сломался наш несгибаемый, наш непробиваемо спокойный? Не дождетесь! Бред… Вот и замок, и сад над обрывом… Упасть навзничь, вот так, вот так… Будут искать, и пусть ищут!
Спать, спать, спать!
Другие жизни
В такие периоды, на грани, ему удавалось многое, почти всё. Дни проносились мимо, как дорожные огни в окнах ночного поезда, и он начисто забывал о таких вещах, как усталость, сомнение, уныние. Работа снова делала его тем Гольцем, к которому его сотрудники давно привыкли: спокойным и натянутым, как стрела.
Нет, он ничего не забыл. Он просто переключился. Он всегда считал, что жизнь – не что иное, как совокупность сюжетов, и между ними можно перемещаться: выйти из одного, войти в другой, приостановить, запустить снова столько раз, на сколько хватит времени и сил. И он оставлял зазор между собой и ситуацией, чтобы иметь возможность безболезненно сменить последнюю Это и поражало в нем: казалось, будто он всегда существует немного по ту сторону, не здесь и не сейчас.
«Ты всегда, как страус, прячешь голову в песок», — говорила старая тетка, его вырастившая. А он и не думал прятаться: просто он уже тогда любил бродить в нескольких жизнях, таких разных и таких своих.
Собственно, так и была построена его «Другая жизнь»: как совокупность жизненных историй, которые пользователи могли собирать из готовых блоков, а особо продвинутые — создавать свои оригинальные компоненты, развивая тем самым игровую среду.
Комбинация сюжетов, обстоятельств и персонажей создавала уникальный жизненный путь пользователя, причем таких путей могло быть множество, столько, сколько позволит воображение. Вся совокупность пользовательских историй охранялась и в дальнейшем использовалась. Специально созданная нейросеть заглатывала все эти сюжеты, перетряхивала и создавала новые. Подобно снежному кому, возникающему из маленького снежка, подбирающего по мере того, как его катят, лежащий снег, Корпорация подбирала и включала в свою среду мечты, страсти и фантазии своих клиентов. И если в начале еще можно было каким-то образом обозреть содержимое этого гигантского снежного кома, то теперь это представлялось совершенно невозможным. Процесс вышел из-под контроля. Игровая среда воспроизводила саму себя подобно живой жизни.
Это было именно то, чего он хотел добиться. Виртуальный мир, создаваемый всеми пользователями из некоей основы, как ветвистое дерево, выросшее из крошечного ростка
Просматривая статистику игровой среды Гольц в который раз убеждался,насколько убогим было воображение большинства.
Да, погружаясь в игровую среду люди уходили от унылой повседневности, но куда ? В злачные помойки мегаполисов, и прочее пряное ням-ням ?
Удивительным было то, что находились и другие. Выбиравшие далекие страны и неведомые миры, строители новых городов где-нибудь в Антарктике, фанаты межзвездных экспедиций и строители «светлого будущего», как оно виделось в начале прошлого века.
Находились и те, кто пытался продать свою бессмертную душу, и те, кто хотел воспарить к небесам, и многие другие, желающие и того, и другого, и третьего.
Впрочем, Гольца ничего не удивляло. Так было, так будет. Корпорация торговала возможностями. А кто и как этими возможностями пользуется, считал Гольц, не наше дело и не наша забота.
Так прошла зима, одна из самых успешных и плодотворных. Шла повседневная работа, разработка, тестирование, исправление ошибок и эта текучка не оставляла времени для пустых надежд.
. Днем он был в своей стихии – стихии дела. Он допоздна сидел в Главном Здании и возвращался в свой Замок только после наступления темноты.
Как только он входил в своё убежище, тишина, которая когда-то успокаивала, каменной плитой наваливалась на плечи. Он садился за стол, и молчаливые почтительные слуги, бесплотные и безглазые тени, ставили на стол всё необходимое, кланялись и уходили. И тогда, оставшись один, он прижимал лицо к теплому дереву стола и пытался заплакать. Но плакать он не умел, и, чтобы прекратился этот позорный кошмар, он вставал и плюхался на диван, пытаясь заснуть. Нужно было как-то перетерпеть ночь, но тут его начинал бить мелкий, всё возрастающий озноб, тот, который и раньше приходил время от времени, но сейчас посещал его еженощно, как назойливый приживал.
«Ну что тебе надо, что? – вопрошал Гольц. – Уймись, отстань, растворись в темноте!»
- Экий ты, батенька, нежный, – отвечал тот из темноты. – До тебя только дотронешься, сразу в караул кричать? Ведь я по-дружески, чисто по-дружески! А то, что холодный такой, – так не обессудь, тут природа, а против законов природы разве попрёшь? Законы природы не добрые и не злые, они просто законы и ничего более. Вот, скажем, родился ты и считаешь это для себя благом, а это просто закон такой, сперматозоид с яйцеклеткой случайно встретились. Или вот: ты помер, ну это ж великое для тебя зло, ан нет, ничего личного, просто клетки перестали делиться. Так и тут: я холодный в своем законе, а ты слишком тёплый пока. Вот станешь одним из нас, и страдать перестанешь, и эту забудешь, как её? О! Смотрите, как нахохлился, прямо герой, а зубки-то стучат, стучат… Закон природы, против него не попрёшь!
Обычно Гольц с трудом дотягивался до дверцы шкафа, нащупывая в темноте,бутылку коньяка.
«Не поможет, батенька, не поможет, — слышал он вкрадчивый голос. — Только бросать начнет из холода в жар, а из жара обратно в холод… Впрочем, я совсем забыл, что ты, дорогуша, еще и мазохист, любитель острых ощущений». Гольц открывал бутылку и делал большой глоток прямо из горлышка. Потом делал еще один глоток и наконец замечал, как в дальнем углу комнаты вырисовывался знакомый силуэт.
— Это ты, Пётр Сергеевич?
— Я, родимый. Посланник и переговорщик.
Пётр Сергеевич выглядел совсем как прежде. Всё та же обходительная повадка, интеллигентская бородка и душноватая навязчивость манер.
«Давненько не виделись, – продолжал Петр Сергеевич, – а ты преуспел, молодец… Хватка у тебя еще тогда проглядывалась.
- Не тяни резину – говори, зачем пришел.
- Вижу, поплохел ты сегодня, - сочувственно замечал Петр Сергеевич, - коньячком здоровье поправляешь, угости приятеля по старой памяти…
Гольц обычно доставал еще одну бутылку и бокал.
- Наливай и пей. Мне с некоторых пор ни к чему.
- А что так?
- Действовать перестало. Ваши небось проделки.
Мы здесь ни при чём! Хороший коньячок, настоящий, французский. Я налью, если позволишь.
- Валяй, - устало сказал Гольц и отвернулся.
«Вот повернусь, и пропадет», — думал он без особой надежды.
— Ну, без обид, — говорил Пётр Сергеевич, поднимая полный бокал. — Поехали, дорогуша!
Выпил он быстро, деловито и даже не поморщился.
Гольц поворачивался— никуда этот мерзавец не исчезал, только причмокивал удовлетворенно.
- Не обессудь дорогуша, но живешь ты кучеряво
- К делу, Пётр Сергеевич, к делу, а то устал, сил никаких нет..
- А мы о чем батенька? Мы о деле.
- Не о чем нам толковать.
- А ты, дорогуша, молодец!
- Заслужил одобрение начальства ?
-Ты таких дел наворотил, что и мы бы не смогли. Я всегда считал, что вы лучше нас всё устраиваете. Но начальству виднее — оно считает, что вас направлять надо.
- Ты что же, привез указания?
- Нет никаких указаний. Ты в них не нуждаешься.
- Тогда зачем?
- Так просто. Посмотреть. Доложить.
- Посмотрел? А теперь убирайся.
- А передать-то что? Пожелания, просьбы?
- Ничего.
- Ну я пошел?
- Стой! Стой!
— Стою, дорогуша.
— Передай — пусть ее вернут.
— Тут незадача. Я-то передам. Но вернут ли — вопрос!
— Да разве не вы ее на тот свет отправили?
— Еще не на тот. Еще только в предбанничек.
- Зачем ?
-Она мешала. Ты уже почти наш стал. А тут поплыл, стал подтаивать. Непорядок. Да и зачем она тебе? Отработанный материал. Шлак. Забудь ты о ней! Мы тебе новых приведем, у нас лучше есть!
- У вас они холодные очень, — отвечал Гольц, плавая в каком-то тошнотворном бреду, — а она теплая, живая!
— Холод жжет, дорогуша, холод жжет, — возражал Петр Сергеевич, поправляя пенсне.
На этом месте Гольц обычно пытался бросить в него бутылкой, но проваливался в беспамятство, а наутро просыпался почти здоровым. Почти.
- Ну, – спрашивал он Петра Сергеевича очередной ночью, – передал?
- Думают, – невозмутимо отвечал тот, попивая коньячок, – начальство всегда долго думает. Дело твое ускорить невозможно, все инстанции нужно пройти.
И так — до следующей ночи, когда всё повторялось заново, будто кто-то забыл сменить пластинку.
Тень сомнения.
Сергей Петрович всю жизнь умел быть человеком уместным: он всегда оказывался там, где нужно, и всегда вовремя.
Он давно понял, сколь опасно и сомнительно быть первым, и поэтому старался изо всех сил оставаться на вторых ролях.
За всю свою долгую службу в тайных канцеляриях он пережил множество Первых, которые плохо кончили: одни спивались, вторые сходили с ума, третьи уезжали в места не столь отдаленные, четвертые и вовсе безвременно уходили в мир иной, а Сергей Петрович всегда оставался целым и невредимым на всё тех же вторых ролях.
При этом, будучи вечно вторым, Сергей Петрович всегда чувствовал себя первым, и, возможно, в этом и был секрет его душевного равновесия.
Вдобавок, он на секретной службе, он приобрел множество полезных навыков.
Гольца всегда поражало умение Петровича с легкостью улаживать дела, доставать деньги неизвестно откуда и решать множество скучных вопросов, которые Александру Борисовичу казались неразрешимыми.
Дорогуша, — говорил Сергей Петрович время от времени, — ты не должен отвлекаться на всякую ерунду! Доверься мне, я всё устрою наилучшим образом!
Воистину Петрович был человеком судьбы! Корпорация поднималась, обороты росли, имя Гольца становилось известным всему миру, а Малый шеф оставался в тени, и как всегда на вторых ролях.
Нет, они не были друзьями, Александр Борисович и Сергей Петрович.
Напротив, Гольц так и не избавился от стойкой неприязни к бывшему чекисту, а Петрович — от легкого презрения к хлюпику и фантазеру Санечке Треплеву. Но они были неразлучны, как человек и его тень.
Кто из них был тенью другого? Ни один из них, каждый из них? Не столь важно, важнее — их нераздельность. Но с некоторых пор легкий холодок пробежал между ними, будто сквозным ветерком повеяло. Конечно, казусы и недоразумения бывали и раньше. Даже эксцессы исполнителя. Но и они не могли привести к тому, что появилось только недавно; а завёлся между ними маленький, очень маленький червячок, червячок недоверия.
Откуда он взялся, этот мелкий паразит? Последние события, пожар в Питерском отеле, смерть Димыча, Настёна и её загадочная кома — не было ли в этих событиях некоей связующей нити замысла? Или смерть Соколовского громкая и внезапная запустила этот легкий сквознячок
— Да, но при чём здесь Петрович? Ведь он — моя тень?
— Тень? Постой, погоди, откуда это? Тень, захотевшая стать хозяином?
— Быть не может! Тень без хозяина — никто!
- Рокировочка, дружище, рокировочка! Тень станет хозяином, а хозяин — тенью!
- Ты не так меня понял, дорогуша Гольц! Ты будешь рулить, но будешь рулить из тени!
- Нет, дружище Петрович, я тебя правильно понял. Я стану твоей тенью, а ты будешь рулить. Но не будем торопить события, пусть всё останется по-прежнему. Я понял смысл игры - ход за тобой...
Они по-прежнему встречались почти ежедневно и по-дружески обсуждали текущие дела. Ничего особенного не происходило, крайний случай еще не наступил.
Как там наша спящая красавица? — время от времени интересовался Гольц, стараясь сохранить нарочито равнодушный тон.
— Спит, — отвечал Сергей Петрович тем же тоном. — Ждет принца, который разбудит поцелуем!
Пусть отдохнет, — отвечал Гольц.
После чего они переходили к очередным делам.
Между тем приближался май, месяц, когда после долгой зимы оживают хвойные деревья и одеваются свежей зеленью лиственные. Когда еще не одолевает жара и не мучают душные летние ночи, позднеапрельское время, самое любимое время.
Гольц всегда с радостью ожидал приближения мая — месяца рождения Санечки Треплева, месяца, когда Александр Борисович Гольц чувствовал, что способен еще на многое. Как обычно, он запирался в своем кабинете и непрерывно стучал по клавиатуре. Главное — быстрая запись идей, набегающих, вытесняющих одна другую. Ничего не должно пропасть, а что к чему — разберёмся потом. В такие дни его боялись беспокоить, он бывал груб и нетерпелив, мелкие проблемы доводили его до бешенства, и даже Малый шеф боялся нарушить его уединение. В конце дня он обычно разбирал и сортировал написанное, отсеивая откровенную чепуху.
Несмотря на успех «Другой жизни», оставалась одна проблема, столь же существенная, сколь и неразрешимая: другие жизни предполагали наличие реальности первого порядка, внутри которой только и могли существовать.
И стоило только отключить специальные устройства, создающие виртуальную реальность, как возвращалась реальность настоящая — выморочная, но неустранимая. Если Другие жизни оставались островами в океане твоей единственной и исчезали вместе с последней.
Сделать другие жизни столь же реальными, как реальна та первая и единственная, уравнять в правах реальность и виртуальность по силам одному лишь Господу Богу, в существование которого не верили ни Санечка Треплев, ни Александр Борисович Гольц.
- Стало быть, реальна только смерть ? А пресловутая "Другая жизнь" не более чем игра ?
- Разумеется, дорогуша, разве ты этого не знал ? И эта жизнь, и любая другая !
- Опять ты, Петр Сергеевич ?
- Я родимый.Реальна только игра - все прочее дребедень ! Играй !
В последнее время его всё больше занимала мысль, пришедшая в в поезде. Гольц для себя называл этот проект "Реалити шоу", Реальность изменить нельзя, но можно вмешиваться в ее ход! Заняться постановкой спектаклей на заданную тему в совершенно реальной обстановке и под требования заказчика, который одновременно и будет главным героем
. Разумеется, это будет услуга для очень богатых и пресыщенных. Заказываешь сюжет, ну, например, любовное приключение, что-то вроде случайной встречи в поезде, или опасное преследование, или что-нибудь ещё, взрывающее унылую и благополучную обыденность, и вперед! Ряд событий организуем именно мы: пишем сценарий, подбираем актеров и запускаем процесс! То, что получится в результате, — нечто непредсказуемое, смесь реальности и игры, и в этом-то весь интерес!
- Как тебе такой проект, дружище ? - спросил он Сергея Петровича во время очередных посиделок за чашкой кофе.
-Хм...Интересная мысль, однако ...
- Уверен — это твоя стихия, Петрович! Никаких виртуальных побрякушек, живая жизнь, и ты режиссер-постановщик... Разведка, контрразведка, медовые ловушки... Задействуешь старые связи...Целиком твой проект, и доходы, разумеется, тоже твои.
- Надо подумать. Фантазёр ты, дорогуша, но, чёрт возьми, чем черт не шутит !
«Ага, взял наживку! — Вот и хорошо. Главное — нарисовать перспективу, чтобы не скучал, а там разберемся, кто есть кто и кто чья тень».
-
-
Возвращение из...
Звонок Сергея Петровича разбудил его рано утром.
- Ну что, дорогуша, радуйся ! Проснулась твоя спящая красавица!
- Не моя, а наша, - пробормотал он спросонья и тут же заснул.
К тому времени он давно перестал ходить в больницу. В самом деле, какой смысл смотреть на неподвижно лежащее тело ? Достаточно выслушать врача, который регулярно заверяет, что её состояние стабильно и нужно надеяться на лучшее.
Он решил не торопиться. Главное — очнулась и поправляется, нужно только немного подождать. Время от времени он посылал ей какую-нибудь весточку, но ответа не получал. Что же, ничего удивительного. Судя по ежедневным отчетам, она быстро идет на поправку, но всё еще слаба. Говорит очень мало. Речь восстановилась полностью, но в разговоры почти не вступает, на вопросы отвечает односложно. Тем, кто хочет ее навестить, чаще всего отказывает, ссылаясь на слабость. К делам Корпорации интереса не проявляет. Много спит, и часами может просто лежать, глядя в потолок.
Психиатр (один из лучших в своей профессии) не находил в ней существенных отклонений от нормы. А впрочем, что они знают, эти психиатры? Добрые дядечки в очках, слегка стучащие молоточком по коленке, такими они запомнились Санечке Треплеву из далекого детства, а А.Б. Гольц к ним никогда не обращался.