Айнгеру

– Молодец!

Остаток дня Даниэль провел в отделении полиции. Зрение у него восстановилось довольно быстро. Дышать было тяжеловато, скорее всего, трещина в ребре. Но тут главное покой. Заживет потихоньку.

Гораздо хуже было другое. Во-первых, на вызов приехала обычная полиция, а не та, что занимается каторжанами и другими существами. Это значит, что им не расскажешь правду о том, почему дроу его избил. Даже не расскажешь, что это дроу. Во-вторых, местные прекрасно знали господина Гургена Инджижяна и не имели никакого желания с ним связываться, тем более никто не пострадал. Почти.

Вечером, укладываясь в постель, морщась от боли, Даниэль подумал, что это еще не конец. Гурген от него не отстанет. Он хочет найти Егник и сделает для этого всё. Поможет ли ему полиция Каторги? Не факт. Их семья стояла вне системы, поэтому, обращаясь к «знающим» полицейским, можно нарваться на еще большие неприятности. Он ведь совершил несанкционированную ворожбу с Егник.

Он посмотрел на часы – уже десять вечера. Отец, скорее всего, уже спит, он обычно встает в четыре утра. Поэтому Даниэль позвонит завтра. А сейчас спать. Хватит ему приключений, чтобы уснуть раньше часа ночи.

Четырнадцать лет назад

Отец пришел к нему вечером накануне праздника бар-мицвы. Даниэль уже лежал в постели под толстым одеялом. Зима в этом году выдалась очень мягкая, но он всё равно любил тепло.

Когда зашел отец, Даниэль вскочил, так что стала видна пижама с мордой Беззубика5 на груди. Но отец предостерегающе остановил его:

– Лежи, лежи, – и поставил рядом с кроватью стул. Заметив, что сын чуть ли не подпрыгивал от волнения, махнул рукой: – Хорошо, сиди. Тебе удобно? – увидев утвердительный кивок, опустил глаза, рассматривая свои руки.

Даниэлю, конечно, не лежалось. Происходило что-то необычное, и он пытался понять, что именно.

– Завтра ты станешь взрослым, Даниэль, – голос стал медленным, глубоким. Отец помолчал, словно ему было очень тяжело говорить. – Я действительно не знаю, правильно ли поступаю. Надеюсь на милость а-Шема… – еще одна долгая пауза. – Прежде чем я скажу то, что собираюсь, хочу, чтобы ты знал: ты всегда был моим любимым сыном. Даже несмотря на Натаниэля. Ты Божий дар, и мы с мамой очень тебя любим. Помни об этом, что бы ни случилось.

Боясь нарушить тишину зимней ночи даже шорохом, Даниэль сжался в комок.

– Дело в том… – теперь отец смотрел ему в глаза, – что по крови ты не мой сын, – наконец произнес он самое мучительное. Подождал, а потом уточнил. – Понимаешь?

Даниэль не понимает. И отец рассказывает о страшной потере во время поездки к другу в гости. Потере, которая закончилась обретением.

Какое-то время они молчат. Мальчик, вдруг оставшийся без имени, осмысливает услышанное и неожиданно чувствует облегчение. Всё не так страшно! Он отбрасывает одеяло, прыгает на пол и крепко обнимает отца. Тот плачет, прижимая его к себе.

– Ты тоскуешь по нему? – тихо спрашивает мальчик.

– Нет! – горячо восклицает отец. – Правда, нет, Даниэль. Ты мой сын. О таком, как ты, можно только мечтать. Сначала ты спас маму. Потом меня.

– Маму – когда она пришла в себя в подвале и согласилась уехать домой? – спросил мальчик, вновь обретший имя. Отец кивнул. – А тебя?

– Разве не помнишь, как пришел ко мне в больницу?

Даниэлю было тогда лет шесть. Он помнил, что приходил, но больше ничего, и отец, видя его непонимающий взгляд, продолжил рассказ, поглаживая волосы сына и неотрывно глядя ему в глаза.

– Мне проводили последние обследования перед операцией. Ты, конечно, подробностей не знал. Рак селезенки нашли неожиданно. Шансов на исцеление не давали… Ты пришел сам, – отец прикоснулся губами к его лбу. – Я так удивился. Открывается дверь примерно часов в двенадцать. Заходишь ты, обнимаешь меня как сейчас, – глаза отца наполняются слезами. – Если честно, подумал, что ты попрощаться со мной пришел. Положил голову сюда, – отец показал на бок, – и сидел так долго. Я боялся пошевелиться, боялся тебя оттолкнуть. Потом ты сел на кровать, а я позвонил маме. Она была в панике: гуляла с вами тремя в парке, на мгновение отвернулась – ты исчез. Она боялась сказать мне, что потеряла тебя. Позвонила подруге, оставила с ней малышей, а сама искала тебя по городу. Ты же и раньше частенько уходил в другие дворы, довольно далеко от дома. Помнишь?

Даниэль кивнул. Он помнил это очень хорошо даже сейчас. Мог сидеть в песочнице у ног мамы, а потом вдруг, словно волна его подхватывала: поднимался и шел, иногда довольно далеко. И мама никогда не могла поймать этот момент, чтобы удержать. Иногда находила его за три улицы от их квартиры, иногда он сам возвращался.

– А потом оказалось, – завершил отец, – что все анализы у меня в норме. Врачи стали делать повторное обследование: не мог же я вылечиться за один день? Но больше никакой онкологии никогда у меня не находили. А помнишь, как мама в больницу собиралась, когда ждала Рахель? – Даниэль снова кивнул. – Когда она ждала Натаниэля, ты маленький был, поэтому наверняка тоже забыл, что тогда сделал. Но там было то же, что и Рахелью. Ты подошел, положил ладошку ей на живот, и у нее прошли боли. С братиком она все-таки полежала недельку в больнице, а с сестренкой даже и не пошла. Уже точно знала: теперь всё будет хорошо. Думаю, без твоего вмешательства их бы тоже не было.

Он опять прижал Даниэля к сердцу, а потом предложил:

– Ты садись в кровать, чтобы тебе удобно было. А то мне много еще рассказывать. Я почему сегодня пришел? Мне кажется, ты должен быть готов ко всему, что произойдет. Ты же помнишь, когда проводится обряд бар-мицвы?

– В тринадцать лет и один день, – уверенно заявил Даниэль.

– Верно. Поэтому завтра он будет у тебя. Но на самом деле, мне кажется, что тебе не тринадцать, а только одиннадцать. Когда ты пришел к нам, ты выглядел младше, чем первый Даниэль, – он помолчал, будто обдумывая что-то. – Потом ты вытянулся и как будто нагнал его и по росту, и по уму. Но, судя по тому, что зубы у тебя начали меняться в третьем классе, а не в первом, тебе сейчас все-таки одиннадцать. Но, ты же понимаешь, что я никому не могу сказать об этом? – он пытливо всматривался в сына в темноте. – Если скажу, тебя могут отобрать, а я этого не хочу. А ты?

–Нет, пап! – немедленно воскликнул он.

И отец улыбнулся.

– Поэтому для всех ты мой первый сын, а ему в этом году исполнилось бы тринадцать лет. Я надеюсь, Адонай простит мне этот обман. Но из-за этого тебе придется столкнуться и с другими неприятностями тоже раньше, чем положено, – он вздохнул и пригладил бороду. – Мы живем на Каторге…

И отец рассказал о мире, который оказался еще более удивительным, чем Даниэль предполагал. Мире, где множество других существ выглядят как люди, одеваются как люди, говорят как люди, но всё же не являются людьми. Всех, кто окружал Даниэля, можно было разделить на две группы: те, кто знает о Каторге, и те, кто не знает. Те, кто знает, делились на каторжан, ссыльнопоселенцев, нелегалов и вольнонаемных. Последние могли работать в системе, то есть принадлежать к сотрудникам полиции, следящим за каторжанами, или найти себе работу вне системы.

Сложнее всего было магам. Если они не хотели работать в системе, как Исаак Адлер, за ними всю жизнь присматривали, опасаясь, что они неправильно будут использовать свои способности. Теперь для всех стало очевидным, что Даниэль – тоже маг. А значит, завтра он познакомится с одним из тех, кто будет за ним наблюдать. С такими, как Тадеуш Хайнрихович, лучше не ссориться, не провоцировать их и вообще всячески демонстрировать лояльность. Они могут создать огромные проблемы.

– Дядя Тадеуш? – изумленно переспросил Даниэль. – Это значит, что Леся тоже…

– Конечно, – улыбнулся отец. – Я думал, ты уже догадался.

– Папа! – от избытка чувств, он снова прыгнул к отцу и чуть не задушил его в объятиях.

Все-таки сегодня был лучший день в его жизни.

Правда, назавтра ему уже не казалось всё таким радужным.

В первой половине дня всё было замечательно: он прочитал отрывок из Торы, отец произнес благословение. Они прошли все необходимые обряды, и Даниэль не чувствовал себя маленьким, всё получилось просто прекрасно.

Вечером в доме собрались самые близкие на праздник. Было шумно, весело…

А потом пришел Тадеуш. Даниэль видел, как меняются лица гостей. Как они каменеют, им хочется бежать отсюда, но они сдерживают себя, чтобы не показаться предателями.

Тадеуш сегодня в черном классическом костюме, высокий, стройный, волосы, тронутые сединой, аккуратно уложены назад. Квадратные очки придают ему облик профессора. Доброжелательная улыбка… вызывает озноб по коже. Всегда вызывала, сколько Даниэль его знал.

Он заходит, слегка опираясь на трость, – мальчику всегда казалось, что это оружие, ходить Тадеуш может и без палки. Проходит прямиком к сыну заповеди, смотрит на него сверху вниз и говорит величественно:

– Я хотел бы поговорить с тобой наедине, мой мальчик.

Даниэль робко смотрит на отца, а потом идет с отцом Леси в детскую. Отец уже несет туда еще один стул, аккуратно прикрывает за собой дверь, когда выходит.

– Итак, теперь ты сам отвечаешь за свои поступки? – взгляд Тадеуша, кажется, вскрыл мозг Даниэля и теперь ищет что-то нужное ему.

– Да, дядя Тадеуш, – соглашается он.

– Объяснил ли тебе отец, что это значит для тебя? Что значит «отвечать за свои поступки»?

– Нет, дядя Тадеуш, – он мотнул головой. – Папа сказал, что вы мне это расскажете.

– Хорошо, – усмехается он. – Это значит, ты можешь работать в полиции, когда вырастешь. Окончить юридический, стать оперативником, следователем или же магом-надзирателем. Тогда ты будешь уважаем, тебя будут защищать, у тебя будет хорошая зарплата. Или же ты можешь пойти по пути твоего отца: жить сам по себе. Но тогда, прежде чем совершить хоть что-то, связанное с магией, тебе нужно получить разрешение. В противном случае ты подвергнешься суровому наказанию. Возможно, тебя вообще лишат возможности заниматься магией. Понимаешь меня?

– Да, дядя Тадеуш.

– До сих пор за тебя отвечал отец, – все-таки еще раз уточнил высокий светловолосый мужчина. – Теперь ты отвечаешь за себя сам. Если ты ошибешься, я спрошу с тебя. Понимаешь меня?

– Да, дядя Тадеуш.

– Хорошо. В таком случае никакой магии, – он помахал указательным пальцем перед его носом, – пока не получишь разрешение. Понимаешь меня?

– Да, дядя Тадеуш.

– Хорошо. Тогда можем вернуться к гостям.

Самое ужасное было то, что, выполнив свой долг, Тадеуш Павловский никуда не ушел. Он сел за стол, начал шутить, что-то рассказывать, задавать вопросы, словно не замечая, как действует на людей.

Гости начали потихоньку расходиться. Тадеуш поднялся из-за стола последний. Уже надев шубу, посмотрел на отца, сказал внушительно:

– Я надеюсь, ты будешь хорошим советчиком для сына, Исаак.

– Я постараюсь, – ответил отец, пряча взгляд.

– Или по крайней мере научишь его тому, как важно быть послушным.

– Да, Тадеуш Хайнрихович.

– Соблюдайте правила, и я больше никогда к вам не приду, – завершил Тадеуш, но тут же деланно рассмеялся: – Шучу! Конечно, приду.

Когда дверь за ним закрылась, Даниэль вложил холодную ладошку в руку отца.

– Он мне не нравится, папа, – тихо сказал он.

– Я думаю, он даже собственной жене не нравится, – усмехнулся отец. – А значит, его можно только пожалеть.

Глава 6

Ночью Лесе приснилось, что она зашла в спальню опекунов. Их кровати никогда не стояли вместе: односпальная кровать Эмилии располагалась у окна слева, а кровать Тадеуша – в противоположном углу, ближе к двери.

Леся присела у его изголовья, вгляделась в красивое даже сейчас, когда ему почти семьдесят, лицо. Тадеуш был безмятежен, совсем не выглядел опасным. И Лесе вдруг стало так жаль его! Кажется, никто и никогда не любил его, кроме Эмилии. Но и у нее любовь была очень специфичной, скорее, как у боевого товарища, чем супружеская. Наверное, некоторым людям этого достаточно.

Девушка протянула руку, но остановилась в миллиметре от его лба.

– Не обижай меня, – попросила она беззвучно.

Слова превратились в облачко серебристой пыли, скользнули к кончикам пальцев и растворились в голове Тадеуша. Он улыбнулся какой-то очень детской искренней улыбкой и повернулся на бок, положив ладонь под щеку. Леся еле успела отдернуть руку, чтобы не коснуться его. Иначе проснется.

Потом поднялась и пошла к Эмилии.

У той на лбу мученическая складка, будто она партизан и ее пытают враги. Леся смотрит на ее совершенное лицо, лишь слегка покрытое морщинами, и это выражение страдания. Наяву такого ни разу не было. Что мучит эту железную леди, круглый год носящую классические костюмы? Вдруг ей снится, как она нянчит собственного ребенка, а потом его отбирают? Вдруг в ней осталось не только железо?

Девушка точно так же садится возле постели, приближает пальцы ко лбу. Молчит. Не знает, что сказать. И наконец выдыхает:

– Пусть твоя радость будет светлой.

И всё повторяется: серебристая пыль исчезает под кожей Эмилии, страдальческие складки разглаживаются, она улыбается, как женщина, которой сделал предложение любимый мужчина. Губы чуть открываются призывно. Леся беззвучно смеется. Как бы ей хотелось попасть в ее сон! Наверняка ей снятся не колбы и не удачные эксперименты с подопытной.

Потом Леся забирается на подоконник, легко проходит сквозь него и, раскинув руки, падает в небо. Летит к звездам и смеется уже громко, счастливо. Звезды становятся всё гуще, луна заполняет половину неба, но она легко уклоняется в сторону и падает в гигантскую звездную воронку. Сердце колотится в горле, дыхание перехватывает от восторга.

Девушка распахивает глаза и смотрит в потолок. Девять фосфоресцирующих звездочек. Звезды – это прекрасно.

На неделю ее заперли дома, выходить можно только в туалет или на кухню. Но горечи от этого сегодня было еще меньше. Наверно, из-за такого хорошего сна. Как будто на аттракционах покаталась и при этом была полностью, абсолютно свободна. Никто не смог бы ее удержать.

Кроме Даниэля. Сердца коснулась тень, но Леся быстро ее прогнала. С ним всё будет хорошо. Он будет счастлив. И она будет настолько, насколько это возможно. Вот сейчас откроет новую книгу в жанре ромфант и с головой окунется в счастье других. И сама будет счастлива, пока читает. А книг с плохим финалом она избегает всеми силами.

В дверь постучали ноготками и тут же открыли. Эмилия посмотрела на девушку.

– Доброе утро, Леслава! Не спишь? Может, позавтракаешь с нами? Я сделала овсяные оладушки.

– Да, конечно, – тихо кивнула Леся. – Сейчас приду.

Снимая пижаму и надевая домашнее платье, она размышляла, что бы это значило. Овсяные оладушки ей не готовили ни разу в жизни. Но звучало это гораздо вкуснее, чем овсянка с сухофруктами.

Когда минут через десять она появилась на кухне, там со вчерашнего дня как будто ничего не изменилось: Тадеуш смотрел что-то в телефоне, машинально макая оладушки в мед и запивая чаем. Эмилия расправлялась с ними с помощью ножа и вилки. Но, когда Леся села на стул, они как по команде отодвинули блюдца, Тадеуш остановил видео на экране.

Леся настороженно всматривалась в них. Что еще они придумали?

– Мы обсудили еще раз то, что вчера произошло, – заговорила Эмилия. – И решили, что наказание было слишком суровым.

Сердце Леси лихорадочно забилось. Хотелось закричать от радости, запрыгать на месте, но она еще боялась поверить в то, что слышала.

– Твое несанкционированное вмешательство, к счастью, не имело серьезных последствий, – подхватил Тадеуш. – Мы не оставим без внимания то, что ты не спросила разрешения на него, иначе ты решишь, что и дальше можно поступать так же. Но аналитики сказали, что в целом то, что ты сделала, принесет пользу людям и что ты действительно вмешалась в нужное время. Ни раньше, ни позже твои действия не имели бы такого эффекта.

– Поэтому, – продолжила Эмилия. Сколько они репетировали этот дуэт? – мы решили, что твоим наказанием станет отсутствие дружеского общения. Ты не будешь ходить на работу в эту неделю – оформим тебе больничный. Но ежедневно выделим на прогулку три часа. Без нашего надзора.

– Вернее, – уточнил Тадеуш, поправляя очки на переносице, – надзор, конечно, будет, но дистанционный, как обычно. Во время прогулок тебе разрешены только социальные контакты6. Если ты нарушишь правило, нам придется вернуться к первому виду наказания – полной изоляции на неделю. Понимаешь меня?

– Да, Тадеуш Хайнрихович. Спасибо, – Леся опускает ресницы, чтобы они не увидели ее ликования. А то еще решат, что слишком расщедрились.

– Мы еще раз проверим, насколько ты ответственна, – уточнила Эмилия, поправляя ворот на блузке под летним пиджаком. – Если ты используешь это время, чтобы увидеться с кем-то из знакомых, ты будешь наказана. Если ты случайно встретишься с кем-то, ты должна сказать, что очень спешишь и не можешь разговаривать. Запрещены также и телефонные звонки, общение в соцсетях. В остальном в перемещениях ты не ограничена. Можешь поехать в парк, в бассейн, в тренажерный зал, посетить выставку или сходить в театр. Тебе разрешено всё, кроме общения. И, конечно, ровно через три часа ты должна быть дома. Надеюсь, ты нас поняла.

Примечания