Леопард

— Идем, не то она раскричится на весь замок.

Но в его груди глубоко под сердцем закипала юношеская ярость. Он наскоро прибрал их место завтрака, взял меч и направился в сторону Негойры под руку с сестрой. Было очевидно, что своим состоянием та пугала даже собственную дочь.

Как только они оказались с глазу на глаз, женщина грубо взяла Янору за руку, как будто силилась ее оторвать с концами, и зашипела:

— И даже не думай к ней приближаться. Моего сына ты погубил, но дочь не позволю. А тебя я запру в четырех стенах, чтобы не шлялась где попало!

Янора выносила все со стоическим достоинством, закусив губы до крови. В ее взгляде была такая сталь, которой мог бы позавидовать сам Гравис, и меж тем глубокий стыд. А сам он закипал все больше.

— Будешь так с ней разговаривать, я сообщу отцу, — процедил он, с трудом сдерживаясь.

— И что он по-твоему сделает? — Негойра с вызовом подняла брови.

Казалось, что до испытания, каких-то долгих полгода назад он был младше, слабее и куда терпеливее, чем сейчас. Он больше не ощущал себя щуплым юнцом, который из страха за свое будущее трудился и учился воинским азам. Он вытянулся на добрые две головы, теперь возвышаясь над Негойрой и смотря на нее сверху, сухие мышцы облепили его кости, и он чувствовал невероятную силу в своих руках. Одним движением он мог свернуть ей шею. За все тяжести, которые пришлось пережить его матери, за все колкости, оставшиеся без ответа, за тот клин, который жадная до власти наложница пыталась вбить между братьями. Хоррена больше не было, теперь его ничто не останавливало.

Наверное, во всем его виде проскальзывало нечто такое, что заставило Янору легонько коснуться его руки, чтобы успокоить. Ее доброе лицо умоляло его не делать того, о чем он подумал яростно вздыбив ноздри и сжав кулаки. И он не посмел, бросив только:

— Не знаю, но я могу в один момент не сдержаться и отрезать тебе язык за твои слова. Помни, что говоришь с будущим герцогом.

Это ударило Негойру больнее всяких замахов. Она отшатнулась, но не позволила своей ненависти трусливо сбежать. Потащив за собой Янору, она оставила шлейф из невысказанных угроз и намерений, которые точно совершит в другое время, когда придет час. И Гравис его ждал.

Пусть в этом поединке она не выиграла, но насолила ему по-другому, когда действительно заперла Янору в ее покоях и не выпускала. Гравис жаловался на это отцу, но тот отмахивался, впрочем, как и всегда: так было со всеми конфликтами, случавшимися в семье. А идти против Негойры одному значило удвоить наказание сестры. Он решил, что будет навещать ее, как только сможет тайком брать ключ или посылать письма через кухарок и слуг. А чтобы про их содержимое не прознала Негойра, было решено придумать свой шифр, который знали только они вдвоем. Янора любила птиц. Они и послужили им буквами. Бумаги, испещренные каракулями о птичьих повадках и оперениях не были никому интересны, поэтому обмен письмами совершался часто и очень охотно. Никто кроме них не знал, что сквозь певчие позывы зяблика Гравис узнавал у сестры что она делала, а в списке добычи беркутов и ястребов он перечислял, как готовился к своей поездке по графствам Рудия.

Так прошел этот маленький кусок лета. Вскоре приехал отец со своей охоты. Наступила осень, и меж тем на плечи Гравису легла новая ответственность. Наступило время уезжать — впервые он так надолго покидал свой дом. Его не страшила бурная погода, в ней он находил утешение. За Янору и мать он тоже не беспокоился, они займутся приготовлениями к скорой зиме.

За день до отплытия он пришел на могилу брата. За замком, где кончался город и возвышались сосны и клены Бурого леса, вилась узкая тропка, спрятанная под пожухлой листвой. Она вела на небольшую поляну, своего рода семейный склеп, со всех сторон огражденный низкоруслыми можжевеловыми кустами. Никаких статуй, никаких надгробий — только присыпанные холмики, деревянные столбики с именами и памятные вещи покойных. Рудийцы не кичились богатым убранством своих склепов, для них это было бесполезной тратой денег, ведь зачем мертвецам вся эта роскошь? Вместо этого они складывали более памятные и дорогие сердцу вещи.

Кладбище было небольшим несмотря на то, что Конгелаты жили на этой земле испокон веку и считались одной из древнейших семей Адантии. Большинство из их родословной погибали в море — на китовой охоте, в путешествиях или после нападения пиратов. Другая часть кончала на чужих землях во время жестоких войн, а рудийцы вели их охотно и часто. Вот и осталась лишь малая толика погребенных, чьи души могли упокоиться в своем родном доме.

Гравис нашел холмик брата одним взглядом и по выученной привычке нагнулся над ним, чтобы убрать опавшие листья и прочий мусор, который занес ветер. Все это он делал с заботой и любовью. Под хрустящей грудой он обнаружил рукавички — те самые, которые дала Негойра перед испытанием. В прошлый раз, когда он сюда приходил, их не было. А он все думал, что обронил их по пути домой он положил на них камень, чтобы те не улетели, когда зимние морские ураганы начнут бойко завывать и сбивать с ног, и сам повесил на деревянный столбик, крепко перевязав, ожерелья Яноры. Свой и брата.

Осень только-только наступила, а ее уже будто и не было. Среди коричневой грязи и бурых красок рыжая макушка Грависа выделялась ярче всего. Будто увядающий клен сбросил свой последний листик, которому было суждено так же почернеть, как и всем остальным.

— Я завтра отплыву, — он сел на землю, скрестив руки на коленях, будто вел обычную братскую беседу, — отец сказал, что мне надо знакомиться с моими землями. Сказал, что начнем с Рейльда, помнишь, мы собирались туда? — он усмехнулся. — Мы бы все равно туда не дошли. Но ты не унимался и шел вперед, будто знал, что идешь к смерти.

Его глаза потемнели. Он опустил голову и постарался удержать в груди всхлип. Хватит! Хватит пускать слезы! Хватит траура! Он прошел испытание и стал мужчиной, а мужчины не должны выказывать слабость. Пора, пора менять траур на величие. Пришло его время.

— Я был рожден для того чтобы править, — сказал он дрожащим голосом, будто убеждал сам себя. — Я чувствую это. Ты бы меня понял. Я хочу только добра нашему дому и безопасности. Мне скоро шестнадцать, а это значит, что я должен скорее перенять бразды правления. И взять в жены славную девушку.

От последнего у него перехватило дух — не из страха сковать себя несчастливым браком, а из страха, что вот она — коварная черта взросления. Вот она, настоящая и не обратимая; последствия его победы. Хоррен, наверное, был счастливцем, раз ему не приходится это переживать.

Еще немного побыв с братом, вслушиваясь в игру ветра сквозь скрип покачивающихся деревьев и глухие стуки дятла, скоро он вернулся обратно. А на следующий день уже грузил поклажу на их небольшой торговый корабль, который с наступлением зимы теперь служил ценным звеном в цепи морских путей. Он покидал дом не с горечью, но с глубоким ощущением новой ответственности.

Рудий был большим герцогством, но половину их земель занимали бескрайние леса и небольшие широкие горы, пролегающие у границ с Имитией. Половина графств кучковалась у берегов моря, чтобы иметь неограниченные выходы к их надежному и иногда единственному пропитанию, а другая половина в местах, где были реки или обширные поля для выращивания хоть каких-то зерновых культур — ячменя, вики или ржи. И дорога до соседей занимала не так много времени. Самое ближнее, графство Фрольд, лежало в двух днях пути.

Рейльд был дальше и куда весомее по влиянию, чем все остальные. Как говаривал отец, теперь граф Норхат — старый медведь, просыпающий остаток жизни в своей берлоге, но раньше он стоял бок о бок с принцем Майтусом и давным-давно воевал с пиратами, бороздящими Квиетское море и близлежащие острова в поисках добычи. Норхат не отрекся от клятвы верности своемукоролю и так же как и Фригор не признавал Гетиберта. Чудо, что его вообще оставили в живых, ведь у Салуса не было никаких причин этого делать. Возможно, теперь старик действительно не представлял никакой опасности на военном поприще, когда потерял половину своих людей и ногу. А вот его язык и острый ум Гравису только предстояло испытать.

Волны Квиетского моря били по мощным бокам корабля, раскачивая его из стороны в сторону и намереваясь сбить с курса, но неумолимо несли их вперед. Хмурое темное небо угрожающе клубилось над ними: скоро придет первый осенний шторм. Темно-синие паруса со знаменем Конгелатов пришлось опустить, и Гравис охотно помог команде корабля. И только когда берег пропал с глаз, он смог вздохнуть полной грудью и отрезать в себе тоску по дому, сестре и брату. Он не знал, сколько времени займет у него это важное путешествие, да и не хотел считать дни. Ему нужно было сосредоточиться на своей работе — наблюдении.

Благодаря бурной погоде они добрались до Рейльда чуть больше чем за неделю, тогда как на лошадях это заняло бы вдвое больше времени. Городок был таким же как Акнивис, только поменьше и располагался на двух берегах реки, вытекающей из моря. Каменный замок или Плавник, как его величают, возвышался на скале, черные знамена с акулой бешено метались по стенам от урагана.

Река была достаточно широкой, чтобы вместить в своем русле два ряда кораблей. Сначала они проплыли через одни ворота, потом через другие, и вот их корабль пришвартовался в гавани. Ожидающий экипаж домчал их до крепости. Ром Норхат встречал их со всей семьей и дворовой свитой.

— Добро пожаловать, Фригор, — граф басовито поприветствовал и склонил голову. — Здравствуй, юноша.

Норхат и правда был как медведь — широкий, большой, косолапый из-за отсутствующей ноги, которую заменял деревянный колышек, но улыбка у него была акулья. Хищная, оценивающая, холодная. От нее у Грависа пробежали мурашки, хотя он был одет в теплый полушубок, но он не подал виду и кивнул.

Пока главы семейства обменивались приветствиями, Гравис беглым взглядом рассмотрел семейство Норхатов. У Рома было несколько жен, хоть это и противоречило вере Единому; Гравис бы сказал, что здесь попахивало «отверженными» — кучкой культистов, поклонявшихся второму божьему лику. Рудийцам не запрещалось иметь наложниц, наоборот, чем больше их было, тем сильнее считалось семя мужчины. Но в женах они могли иметь только одну единственную. И детей у Рома было куча — от мала до велика, будто весь замок только в них и был.

Одна из девушек с темно-русыми волосами и веснушками по всему лицу, графская дочь, улыбнулась Гравису. Он кивнул, и чтобы долго не отвлекаться на мелочи, устремил все свое внимание на отца.

Им устроили добротный пир — столько меда Гравис еще никогда не пил. Оказалось, что у Норхатов была своя пасека. Вот еще одно знание, которое ему может пригодиться. Ближе к вечеру, после танцев и музыки, Гравис удалился в свои покои. Ему выделили просторные комнаты, и тут даже был балкон, выходящий на дальнюю часть замка с небольшим прудом, от которого исходил пар. В Морской Твердыне их не было, потому что замок был длинным, а не высоким.

Каждый день отец занимал его делами. Каждый божий день. Гравис должен был обойти город, чтобы он был на слуху у своих подданных, должен был узнавать, как обстоят дела с торговлей. Он впитывал в себя все ценные сведения как мох воду. Здесь Конгелатов уважали и почитали, поэтому у него не возникало с этим проблем. Его тут любили. И ему нравилась эта любовь.

Граф был с ним почтителен и всякий раз за ужином выводил на беседы. Светские ритуалы Гравису были не по душе, поэтому когда он мог, то постоянно сбегал. Но когда его заставали врасплох многочисленные дети Рома — тут уж было никуда не деться. Особенно, если это была Вьюр — та самая девушка, улыбнувшаяся ему в первый день. Она была его ровесницей, а может чуть старше, высокая, длинная как тростинка. И у нее были радостные веснушки — весьма редкая черта в здешних мрачных местах, где почти не было солнца.

Иногда она заставала его в конюшнях, седлающего лошадь на прогулку, или за ужином, когда весь замок собирался в чертоге. Часто болтала обо всем и ни о чем одновременно. Гравис сравнивал ее с Янорой — сестра была молчаливой и говорила только тогда, когда знала о чем, а Вьюр не замолкала ни на один вечер. Он от этого уставал, но не осмеливался сказать об этом вслух. То ли боялся обидеть, то ли надеялся, что болтовня это всего лишь длинная прелюдия к чему-то большему. Просто так она бы к нему не втиралась в доверие, здесь был совершенно другой мотив.

Так прошли две насыщенные и тяжелые недели в Плавнике.

Когда пришло время собираться в дорогу — теперь уже не на корабле, а в экипаже, потому что Дилор был всего лишь в пяти днях пути от Рейльда и располагался выше по течению реки у березовой рощи — Гравис ждал, когда же заявится Вьюр. Ужин давно отгремел ложками и ножами, время близилось ко сну — самый подходящий момент, какой бы он ни был. Небо потемнело быстро, ветер успокоился, как и море, но Гравис прекрасно знал суровую погоду своего дома и ждал на рассвете новую бурю.

К нему скромно постучали; ему даже показалось, что стук ему привиделся. Но когда он повторился, то не было сомнений в том, что к нему пожаловала гостья.

Так и было — на Вьюр была надета теплая накидка, и до того, как она тихо защебетала, улыбаясь во все зубы, Гравис понял, какой вечер его ждет.

— Не хочешь искупаться в наших горячих источниках? Туда сейчас почти никто не ходит, но место отличное, тебе понравится. Я слышала, в Морской Твердыне у вас такой роскоши нет.

Гравис стоял в нерешительности. Впервые он не знал что сказать и как поступить, хотя предполагал, чего ожидать от чрезмерного девичьего внимания. Он никогда его не пугался, в отличие от Хоррена, который смущался компании служанок. Просто он не думал, что это случится так скоро. А может так и было нужно? Мужчина же не только тот, кто прошел испытание, но и тот, кто завоевал женское сердце?

Он взял плащ отороченный мехом и направился следом за убегающей Вьюр, которая весело и энергично вела его прочь из замка. На удивление, снаружи было не морозно, а душно и сыро.

— Это все теплые источники под землей, — пояснила Вьюр, — они никогда не мерзнут и дают тепло всему Плавнику. В этой части замка они скапливаются в прудик, и мы ходим сюда купаться. Тебе понравится! И не бойся, сегодня тут никого не будет.

Она лукаво улыбнулась, взяла его за руку и, ловко отодвигая еще не замерзшие стебли кустов и густой растительности, направилась к горячим источникам. Гравис не успел и глазом моргнуть, как они остановились у рыхлого земляного берега. Деревья, стоящие друг за дружкой, скрывали широкими стволами их силуэты. Светом им служили луна и звезды, свободно светящие благодаря огибающим озеро кронам.

Несмотря на еле уловимый затхлый запах, здесь было довольно уютно — насколько это может быть уютно для пруда. И закрыто. Словно сама природа сделала из этого места убежище для заблудших душ, нуждающихся в утешении.

Лунный свет серебрил длинные волосы Вьюр. У нее был маленький нос и правильные пухлые губы. И глаза цвета меда, светло-светло карие. На своего отца она не была похожа — ни акульим оскалом, ни медвежьей походкой. Может быть потому, что в ней текла незаконная кровь. Вся она истончала ломаную грацию и меж тем холодное спокойствие.

Он понял, что смотрит на нее слишком долго, и поспешно отвел глаза. Но Вьюр это нисколько не оскорбило, больше позабавило. Она тряхнула волосами, избавляя их от кокона капюшона, и скинула с себя накидку, обнажив голое тело. Тонкое, сильное, дышащее жизнью.

— Я тебе нравлюсь? — спросила она, сохраняя привычную улыбку. Ни тени смущения не было в ее лучистых глазах.

Гравис не мог отвести от нее взгляд, когда она, не дожидаясь ответа, опустилась в воду и быстрыми рывками оказалась в сердце пруда. Ему хотелось скинуть с себя мешающие ткани, освободиться от пут и инстинктивно прильнуть к ее телу и жару. Он уже чувствовал себя там, рядом с ней, и уже начал снимать сапоги. Но на полпути помедлил.

Неправильно все это. И место, и время, и обстоятельства. Желание и вожделение сменились на подозрение и отторжение. Улыбка Вьюр, ее внимание и пустой пруд — это все обман. И он был в состоянии понять, к чему это все вело. Вот только зачем он согласился с ней идти?

В глубине души ему хотелось почувствовать это тепло. Не любовь так страсть. Но все это не то, совершенно не то.

Недолго думая он надел сапоги и бросился бежать обратно к замку. Вьюр кричала ему в спину, но он не слышал и не разбирал. Его гложил стыд за то, что он оставил ее там, но недолго. Эта ночь была слишком длинной для мыслей.

Наутро все вели себя как обычно, только теперь Вьюр отводила глаза и пряталась в тени. Нетрудно было заметить еле скрытое негодование Рома Норхата. Но какие бы игры здесь не затевались, они расстались с Конгелатами на доброй ноте.

Когда их карета отъехала от Плавника и город остался позади, Фригор усмехнулся:

— Ты поступил правильно, сын мой. Не по нашему статусу якшаться с незаконными девками, чьими бы дочерьми они ни были.

— Но Норхаты довольно сильны, — возразил Гравис скорее из любопытства, чем из чувства спора.

— Был бы ты с этой Вьюр или с другой его дочерью, эта партия была бы неплоха, бесспорно. Только Ром подложилтебе дочь, а не предложил. В этом и вся разница. Он хотел удобно пристроиться у подножия моего трона, но не тем способом, который одобряю я. Поэтому мы сделаем вид, что ничего из этого не было и продолжим наши деловые отношения как обычно. А подходящую партию мы тебе еще сыщем, не беспокойся. Я горжусь тем, что ты не поддаешься на мимолетные желания.

Гравис обдумывал слова отца весь путь до Дилора. Понятное дело, теперь он единственный сын могущественной династии, и все графы начнут предлагать ему своих дочерей и сестер. Неужели каждый раз в этом путешествии ему придется сталкиваться со столь обольстительным искушением?

Одно облегчало ему путь — наконец-то он забыл о своей скорби.