Командировка в прошлое
Львов сорок четвертого удивил. Даже несмотря на годы фашистской оккупации, несмотря на уличные бои и танковые сражения, его улицы вовсе не утратили своей пряничной сказочности. Аносов видел столицу западной Украины на видео девяностых годов. Вот тогда уже город выглядел хуже. Обшарпанные стены с потеками, поломанные ограды, залатанные крыши. Мусор, грязь, лужи, растрескавшийся асфальт и множество ларьков и палаток. Сейчас всего этого не было. А черно-белые кадры советской кинохроники, конечно же не могли передать всю палитру красок, сверкающую в теплых летних лучах солнца. Виктор чуть шею не свернул, рассматривая архитектуру бывшего Лемберга. Он даже на время забыл о всех своих проблемах.
Больничка встретила гостей суетой. Работы тут всегда было полно. Аносова определили на третий этаж, и едва коснувшись несвежего вида подушки, он словно провалился в небытие, разомкнув глаза только утром следующего дня.
– Проснулся, голубчик? – в палату, где лежало еще человек десять, заглянул боец лет шестидесяти, с винтовкой Мосина с примкнутым штыком. И если бы не фуражка с синим околышем – вылитый буденовец времен гражданской войны.
– В туалет можно? – спросил его Виктор.
– В утку ходи, – пошевелил усами охранявший его милиционер, – мне в туалет с тобой тащиться не резон.
– Начальство твое, когда будет? – решил взять быка за рога Аносов, – поговорить надо.
– Ишь ты какой шустрый, – ухмыльнулся милиционер, – когда надо, тогда и будет. Не твоего ума дело. Лежи себе, полеживай.
Виктор вновь устроился на неудобной скрипучей койке. А что ему оставалось делать? С самого начала в этом прыжке все пошло не так, не по плану. По плану они с Вадимом должны были, не привлекая внимания «органов», прибыть в место назначения – общежитие строителей автомобильного завода, устроиться там, состряпать и опустить в ящик донос на Леньку Сыча, и наблюдать за результатами. Потом, убедившись, что Сыч арестован и устранен, отправиться в место прыжка, где в течение четырех обозначенных суток, ежедневно в одно и то же время будет активироваться установка. Грубо говоря, появятся те самые два кресла на небольшой площадке.
А теперь что? Теперь ему еще надо как-то выпутаться из этой истории. Того и гляди за шпиона примут!
У темпоральных прыгунов профессиональный риск не меньше, чем у космонавтов. Всего в прошлом не предусмотришь, особенно в эпохах войн, революций и других подобных потрясений. Поэтому и работать в ИПВиП идут люди определенного склада характера. Аносов и был таким. Он ничего не боялся, хотя и не подозревал, какая опасность нависла над ним. Вечером его привезли в кабинет к усталому майору СМЕРШ Баранцу – человеку лет сорока, сорока пяти, с огромными синяками под глазами и пожелтевшими от табака пальцами. Он уже отправил запрос на Виктора в Рыбинск, и теперь с нетерпением ждал ответа. А ответа все не было.
Как потом выяснится, архивы паспортного стола в Рыбинске сгорели во время бомбардировки в сорок втором году, и хотя товарищи Аносова подтвердили, что неделю назад проводили Виктора на поезд, увозящий его к новому месту работы, этого было недостаточно. То же самое было и с Егором Паничкиным, на имя которого были документы у Вадима. Только вот его фото никакой возможности теперь уж сделать не было. Голову-то бизнесмена, а по легенде ярославского инженера, так и не нашли. В Ярославль так же ушел запрос, и так потом был получен ответ. Но все это Аносов узнал позже. А сейчас он сидел перед майором и держал ответ: кто он, откуда, куда и зачем направляется, и волею каких обстоятельств оказался на лесной дороге рядом с изуродованным трупом Егора Паничкина.
Виктор смотрел на раздраженного следователя из шестого отдела и думал, что, окажись на его месте специалист по середине двадцатого века, а лучше именно по ВОВ, он бы вел себя более естественно и знал бы точно, что говорить, а о чем лучше и умолчать. Но вот придется выкручиваться именно ему. Хотя на допросе-то один раз он был. В двадцать шестом году уже двадцать первого века в поселке Стрижавка Винницкой области его сцапала СБУ. Сидел он на стуле с руками, заведенными за спинку и скованными пластиковыми наручниками. Допрашивающие его сотрудники, казалось, должны были рвать его на части в бессильной злобе, ведь дело-то шло к концу. Но они, наоборот выглядели как-то вяло и трусливо. А через полтора часа допроса в здание и вовсе прилетел полупакет «Торнадо-Г», и сотрудник ИПВиП в пыли и суматохе слился через выбитое взрывной волной окно.
Здесь и сейчас сбежать не получится. Уже после допроса его хотя и не препроводили в камеру, но оставили «погостить» в милицейском общежитии, больше похожем на казарму. Тут и режим был пропускной и даже окна зарешечены. Двухъярусные нары, тумбочки со скрипящими дверцами, стены, выкрашенные до половины зеленой краской, а до половины белой, лампочка Ильича под потолком, потертый дощатый пол и в комнатах, и в коридоре, санузлы общего пользования с пожелтевшими ваннами и унитазами с ржавыми потеками, кухня с массивной плитой и титаном. Сколько по времени теперь придется провести здесь темпоралу неизвестно. Дни? Годы?
– Вы поймите, – пытаясь скрыть раздражение втолковывал ему Баранец на очередной беседе, а вернее сказать допросе, – мы вам не то чтобы не доверяем… Мы, наоборот, очень даже сочувствуем вам. Получили контузию, потеряли товарища, друга… Но слышали пословицу? «Доверяй, но проверяй». Придут на вас документы, разберемся, определим вас по месту назначения.
– Да мы с товарищем Паничкиным особо подружиться-то не успели. Я рассказывал. Познакомились по дороге сюда в поезде. Он из Ярославля, я из Рыбинска. Можно сказать, земляки, – начал повторять заученную легенду Аносов.
– Да погоди ты тараторить, – опять не сдержался Баранец. Очень уж раздосадован он был тем, что его по ранению перевели из первого в шестой отдел, и теперь, когда его товарищи занимаются оперативной работой в прифронтовой полосе, он вынужден тут, в тылу, едва ли не кражу белья с чердаков соседями у соседей расследовать. Ну образно говоря, конечно. Так-то всякой твари и тут хватало: дезертиры, паникеры, саботажники. Националисты опять же, активизировались и украинские и польские из «армии крайовы». У последних только в окрестностях города четыре радиостанции работает. Но душа-то просит поединка с гестапо, рисковой радиоигры, поимки немецких диверсантов. Вот в свое время бывало…
Аносов кашлянул, видя, как его собеседник замер, наблюдая за струйкой дыма, уносящейся под потолок.
Баранец вздохнул.
– Тараторишь будто на зубок заученное шпаришь, – майор затушил очередной окурок папиросы в уже переполненной пепельнице. Внутри Виктора все похолодело. Плохо дело, если это так выглядит. Но судя по тому, как следователь вел себя дальше, это просто был один из его приемчиков. Аносов читал про СМЕРШ что-то в этом духе. Играет плохого и хорошего полицейского одновременно и раскачивает ситуацию. Или «берет на понт», как сказали бы иные.
– А что Паничкин говорит? – решил поиграть в свою очередь Виктор.
– Погиб той попутчик. Голову оторвало. А ты не знаешь?
– Это чем его так? – вопросом на вопрос ответил Аносов, а сам подумал: «вот не веришь, поди, ты мне, товарищ Баранец, сомневаешься. Понятно, по должности положено. А расскажи я тебе, что из двадцать второго века перед тобой человек, где такие вот папироски можно увидеть только в музее, ни спиртного, ни наркотиков тоже в помине нет, как и преступности, тем более войн и шпионов, которым смерть. У тебя точно крышу снесет, и за ТТ свой схватишься.»
– Чего улыбаешься? – удивленно спросил Баранец, – предположительно напоролись вы на мину-растяжку направленного действия. Правда следов от бечевки на деревьях мы не обнаружили, хотя стволы местами посечены и даже обгорели кое-где. Вопросы, вопросы… Не было бы этих вопросов, не держали бы мы тебя здесь. Уже бы «прописывался» в своем общежитии на Стрыйской.
Аносов-то это понимал. Но он так же понимал, что если в ближайшее время не предпримет что-то для спасения деда бедолаги Вадима, то вся его эта командировка станет просто бессмысленной. Если только спасательная команда не вытащит его отсюда, и потом они с уже живым Вадимом не повторят попытку. Ну или он один. Но судя по всему, не вытащит, ибо, если была бы такая возможность, всей этой трагедии просто бы не произошло. В другой ситуации Виктор бы и не переживал ни за Семена Камшу, ни за его внучатого племянника Вадима. Очень редко, но во время прыжков случалось, погибали либо объекты, либо кто-то из их друзей, родственников или вообще посторонних людей. В таких случаях организовывалась повторная экспедиция, и все исправляли. Иногда застрявших прыгунов вызволяла команда спасателей, но вот про повреждение оборудования во время прыжка Аносову ничего не было известно. Вообще само название его конторы, «институт ПРОБЛЕМ времени и пространства», как бы говорило само за себя. Отрасль новая, механизмы, принципы и закономерности взаимодействия все еще в процессе изучения. Прыгнуть – считай тоже самое, что в открытый космос выйти. Даже опаснее. Поэтому-то Виктор отдавал себе отчет, что «подмога не пришла», и дальше действовать придется ему одному.
– А глянуть можно что там? – Аносов заерзал на стуле.
– Ишь ты, «глянуть» – майор впервые без раздражения посмотрел на собеседника. Как человеку, увлеченному своим делом, ему понравилось, что Виктор проявил интерес к обстоятельствам занимавшего его дела, – у самого голова в бинтах, язык заплетается, а ему видишь ли «глянуть».
– Голова обвязана, кровь на рукаве
След кровавый стелется по сырой траве
Эй, эй. По сырой траве, – Аносов затянул куплет из песни о Щорсе. Этот фильм он видел в детстве, когда гостил у дяди.
– «Хлопцы, чьи вы будете, кто вас в бой ведёт?
Кто под красным знаменем раненый идёт?» – подхватил Баранец, – люблю этот фильм. Мы с женой его перед войной в Липецке смотрели в центральном кинотеатре. А Щорс, между прочим, здесь, на Украине, на Житомирщине с Коновальцем воевал. А сейчас этих «коновальцев» полные леса, – майор посмотрел в окно. Аносов тоже. Издалека доносились отзвуки канонады. Житомирщину Алексей хорошо знал. Но только побегать от последователей Коновальца там ему пришлось на сто лет позже легендарного красного командира. Еле ноги тогда унес с полей Украины, усеянных догорающими «Абрамсами» и «Леопардами». Знал бы сейчас майор СМЕРШ, что почти через сто лет его потомкам опять придется останавливать немецкие танки под Харьковом и Курском.
– Вам еще повезло, – Баранец встал и прошелся по кабинету. Заскрипели яловые сапоги, – тот дед просто испугался чего-то и ссадил вас с телеги, а вез, наверняка прямиком в засаду. Неспокойно у нас. Сам вон слышишь, – майор кивнул в сторону окна, – что там окрестные леса, мы в городе едва ли не каждый день товарищей теряем. Лютует враг. Особенно по ночам.
Виктор что-то такое себе и представлял, готовясь к прыжку во Львов сорок четвертого. Но ночью им предстояло просто пересидеть глубоко в лесной чаще, а днем отправится в город, и тут уже по ночам носа на улицу не высовывать. Когда им с Вадимом разрабатывали легенду, как раз и отталкивались от того, что настоящие Аносов и Паничкин так и не доехали до строительства автозавода. Исчезли где-то по дороге. Скорей всего их как раз бандеровцы и убили.
Ответ на запрос пришел из Рыбинска через несколько дней, и, слава всевышнему, проблем не принес. Биоконструктор не подвел, и фото из личного дела в отделе кадров завода было похоже на фото сделанное с поцарапанной физиономии Аносова. Они могли бы возникнуть, если бы «Паничкина» отправили для захоронения на малую родину. Ну, родственник какой-нибудь не признал в обезглавленном теле настоящего инженера. По комплекции, еще по какому-нибудь признаку. Но в нынешней обстановке заниматься отправкой было некому и некогда, и Вадима похоронили в братской могиле на окраине города.
Мда!
Погиб не от руки рэкетира там у себя в девяностых и не от пули бандеровца, а от собственной глупости. И переиграть теперь вряд ли что-то удастся. Разве что у Аносова все-таки получится отыскать место прыжка самостоятельно и в короткий срок, и что-нибудь придумать там уже на месте. Ну, а пока он сидел все в том же кабинете у майора СМЕРШ Баранца и пил чай из стакана с подстаканником. Такие все еще случалось, попадались в поездах дальнего следования в его двадцать втором веке. Ну или почти такие.
– Сейчас ты пойдешь встанешь на учет в паспортном столе. Тут рядом, – пояснил майор, – а я пока позвоню туда, в управление, чтобы они сопроводили тебя в заводскую контору. Объяснят им все, растолкуют. Сам понимаешь, ситуация такая, требующая разъяснений. Вас же с инженером Паничкиным еще позавчера ждали.
Аносов спустился на первый этаж, показал дежурному пропуск, врученный ему молчаливым сотрудником в приемной возле кабинета Баранца, и направился к отделению милиции, располагавшемуся наискосок по улице в том же здании, что и управление НКВД по Львовской области. А майор уже крутил ручку телефона: – алло, майора Трофимова дайте. Баранец на проводе. Сан Саныч? Я к тебе там хлопца одного направил. Надо его в заводоуправление на Стрыйской доставить в целости и сохранности.
– Ну ты молодец конечно, Аркадий Сергеич, но у меня людей для этого нету. Мы тут с ног сбиваемся. Я вот уже вторые сутки не сплю.
– Я все понимаю, Сан Саныч…
– Хорошо, что понимаешь. Сотрудников у нас все меньше. Вот вчера машина в засаду попала. Троих недосчитались. И опера моего третьего дня подстрелили. Я третью неделю жду обещанного пополнения, и никого нет. Не присылают. Не могу, одним словом. Не проси.
– В городе действует враг, товарищ капитан – голос майора СМЕРШ стал жестче, – матерый, опасный и многочисленный. Возможно, случай нападения на вновь прибывших – это не единичный случай, а начало его диверсионной кампании. Так что это не просьба, а приказ. Выделишь сопровождающим не просто бойца, а толкового сотрудника, а он пусть на месте уже сориентируется, поспрашивает, кто еще знал о прибытии Паничкина и Аносова кроме начальства и кадровиков.
– Так точно, товарищ майор, – ответили на том конце провода.
– А насчет пополнения, ты, Сан Саныч к этому пареньку присмотрись, – контрразведчик опять перешел на неофициальный, дружеский тон, – хлопчик смышленый, нашим делом интересуется, неравнодушный в общем. Стройка завода, она и без него может обойтись. Негоже нам такими кадрами разбрасываться, я так считаю.
– Хорошо, Аркадий Сергеевич, – вздохнули в трубке, – только у меня к тебе тоже будет просьба.
– Слушаю.
– Организуй нам комендантскую роту, для вытеснения всякого сброда с вокзала. Там сотни беженцев, цыган каких-то и прочих классово чуждых элементов. В такой каше не то что два инженера, целый завод пропасть может. Я говорил, комендант меня не слушает.
– Добре, – Баранец посмотрел на портрет Дзержинского, висящий на стене напротив, – считай, что уже сделано. Будет тебе комендантская рота в помощь.
Глава 2
Без малого четверо суток прошло, с тех пор, как Аносов находился тут, на Львовщине сорок четвертого, а дело, ради которого он сюда прибыл, так и не сдвинулось с мертвой точки. Пока ему не удалось написать донос на Леньку Сыча, а ведь Семена Камшу тот попытается убить уже через три дня. И убьет, если ничего не предпринять!
Виктор еще в кабинете у Баранца стащил несколько сероватых, не очень плотных листов бумаги, но написать текст доноса было нечем. И вот только сейчас, сидя в кабинете заместителя начальника строительства, он не тратил времени зря в ожидании, когда его определят в одну из бригад, а огляделся и начал писать ту самую записку, текст которой он итак за эти недели выучил, как «Отче наш», хотя его в любой момент и можно было выгрузить из чипа на смарт-линзу. Все-таки добился своего его начальник в ИПВиП. Аносов макнул перьевую ручку в чернильницу и принялся аккуратно выводить буквы. Этой нехитрой, но чрезвычайно трудной, для современного человека, операции они с Вадимом обучались несколько дней. Дело очень непростое. То кляксу поставишь, то лист, впитавший в себя чернила вспорешь пером, как ножом, то размажешь ладонью уже написанный текст. Школьники прошлого – асы своего дела и гении терпения.
Наконец, дело было сделано, и теперь осталось только уединиться, чтобы бросить бумагу в ящик возле почты. Но вот как раз этого Аносову уже давно не удавалось сделать. С тех пор, когда он покинул паспортный стол и вошел в комнату, которую занимал отдел уголовного розыска, рядом с ним постоянно кто-то находился.
– Заходи, не стой в дверях, чай не привратник, – кивнул в сторону свободного стула, стоявшего как раз напротив него, начальник отдела по борьбе с бандитизмом Михаил Анатольевич Городецкий. Он, в отличие от Баранца был чисто выбрит, свеж, а сапоги его сверкали, будто он каждые полчаса выходил их почистить к пареньку, разложившему свои принадлежности в самодельной фанерной будке как раз между управлением НКВД, общежитием и управлением НКГБ. Ладно сидящая гимнастерка, галифе без единого шва или зацепки, тщательно выглаженный подворотничок – все это многое говорило о капитане. На вид ему было лет сорок, но Аносов знал, что война сильно старит людей. Если не шрам, то преждевременная морщина или седина, осыпавшая голову от пережитого. Но так-то Городецкий был не только хорошо одет, но и внешне вполне себе подтянут. Крепкое, широкое лицо с волевым подбородком. Никакой припухлости или одутловатости, никаких щек или брыльев. Разве что едва заметные мешки под глазами. Фигура тоже спортивная, прическа короткая. Такой деловой человек с цепкой бульдожьей хваткой. Если бы не милицейская должность, Аносов определил бы его в коммерсанты. «Крутой», как сказали бы в любимые темпоралом девяностые.
Аносов обогнул два сдвинутых конторских стола, накрытых старой, местами подклеенной картой города, и устроился на шатком, скрипучем стуле. Наверное, здесь усаживали допрашиваемых.
Кабинет ему сразу понравился. Ничего лишнего, только столы, шкаф с папками дел, вешалка с разветвленными рогами и крючками, сейчас летом, впрочем, пустующая и чайник со стаканами на подоконнике. На выкрашенных синей масляной краской стенах обычные для такого учреждения агит-плакаты про «не болтай», «повышай грамотность и сознательность» и «будь внимателен к оружию». Ну и портрет Дзержинского. Куда уж без него. Ленина и Сталина Виктор нигде не приметил, к слову.
Аносов принялся ненавязчиво разглядывать присутствующих.
День клонился к вечеру, но никто из отдела уходить не спешил. Прямо напротив Городецкого сидел с незажженной папиросой в зубах худой, белобрысый, кудрявый парень в помятой гимнастерке и долбил одним пальцем по расхристанной печатной машинке. Вова Фомичев, как представили его позже. И роста он был небольшого, но при всем, при этом ощущения щуплости не создавал. Широк в кости, говорят про таких. В противоположном углу тихо, как мышка, сидел, похожий на учителя музыки, дядечка. Он что-то изредка перелистывал, слюнявя кончики пальцев и при этом поглядывал на присутствующих поверх круглых очков, словно все время хотел что-то сказать, но в последний момент передумывал. Марк Францевич Шталь, ни много, ни мало. Так было написано на блестящей табличке, прикрепленной к стене возле этого дядечки. Аносов сначала подумал, что это какой-то местный композитор увековечен в этой комнате. А оказалось табличка эта – типа визитки Марка Францевича. Приволок он ее со своей прежней работы и повесил. Кабинета отдельного нет, ну да вот хоть так. Старорежимные замашки, одним словом.
Виктор улыбнулся.
Марк Францевич, впрочем, ни с полицейским, ни тем более с сотрудником НКВД у него никак не ассоциировался. Даже у интеллигентного Шерлока Холмса и то боевитости и хватки было побольше. А тут перед Аносовым сидел действительно какой-то музыкальный работник в вельветовом сюртуке болотного цвета, темно серых брюках из материала, похожего на бархат, ботинках из мягкой кожи. Не хватает еще трости и цилиндра.
– Ну, давай знакомиться, – Городецкий по-простому протянул руку, чуть подавшись вперед, – значит, из самого Рыбинска к нам пожаловал? Знаю. Бывал у вас там перед войной. На моторостроительном заводе продукцию получали.
– Я на заводе дорожных машин работал, – Аносов положил ногу на ногу.
– Это который в грузовом порту?
– Да.
– Знавал я и тамошнего завхоза, – Городецкий смахнул воображаемую пылинку с рукава, – Тимофей Петрович Скоробогатов. В тридцать седьмом я у него партию чугуна выбивал. Эх было время… Не слыхал про него?
– Нет, – Виктор напрягся. Этого еще не хватало. Какие-то общие знакомые, совместные воспоминания – это могло завалить все дело.
– Ну правильно, – ответил начальник отдела, – ты молодой еще, поди на завод не так давно устроился.
– В сорок втором после ремесленного взяли. Наверное, ваш знакомый на фронт ушел. У нас к сорок второму одни старики, женщины, да пацаны молодые остались на заводе.
– Да, – Михаил Анатольевич вздохнул. – все война проклятая. У нас с кадрами тоже не ахти. Ни одного кадрового милиционера. Ну почти. Я – снабженец в прошлом, Вова, – Городецкий кивнул в сторону кудрявого парня, – учеником сапожника в Харькове был. Остальные тоже вроде того. Только Марк Францевич у нас профессионал. Настоящий мастер сыскного дела.
При этих словах из угла, где сидел «учитель музыки» раздался смущенный старческий смешок.
– Да-да, – продолжал Городецкий, – с прошлого века, можно сказать, бандитов ловит.
– Интересно.
– Конечно интересно, но сложно. Но разве комсомольцы привыкли отступать перед сложностями? А, Виктор?
Аносов не сразу отреагировал на вопрос. Он все еще не привык к своему тутошнему имени. Городецкий же по-своему истолковал возникшую заминку.
– Да ты не тушуйся. Мы все когда-то вот так начинали. Поначалу оно всегда все новое сложным кажется. Освоишься, и ребята помогут, – начальник отдела уголовного розыска встал и подошел к окну, за которым ставшее оранжевым солнце, клонилось к западу, туда, к недалекой еще линии фронта. Аносов выпрямился и прислонился к спинке стула. Он вовсе не рассчитывал на такой поворот событий, и пребывал в некоем замешательстве. С одной стороны, уголовный розыск, почему бы и нет? Ведь розыск людей, по сути, – это то, чем он в ИПВиП все это время и занимался. С другой стороны, все это как-то неожиданно и быстро происходит.
– В общем даю ночь тебе, чтобы мысли свои в порядок привести, – Городецкий будто угадал то, о чем думал Виктор, – а завтра вы с Вовой пойдете в заводоуправление. Будем тебя на стройку устраивать, как оно и предполагалось. Надо выяснить, не снабжает ли там кто-то бандитов информацией о вновь прибывающих. Это и будет твое первое дело. Твое первое задание, парень.
Утро следующего дня выдалось прохладным. Когда они с Вовой вышли из милицейского общежития и пересекли утонувшую в тумане рощу, раскинувшуюся на пути к будущему ЛАЗу, и ботинки и обе брючины внизу у Виктора стали мокрыми от все еще не обсохшей росы.
Сам будущий автобусный завод начнет строится еще только весной сорок пятого, а заводоуправление, вот оно уже организовано на месте административного корпуса полуразрушенного бетонного завода. Сейчас это конечно скорее штаб стройки. В чистом поле, недалеко от ипподрома уже через год появятся каркасы цехов, а пока окрестности расчищают от развалин пленные немецкие солдаты. Новые стекла в еще не крашеных рамах, наспех сколоченные ступени крыльца, рукомойник во дворе – все здесь свидетельствует о том, что процесс только в самом начале. Люди увлечены, энергичны, заряжены на результат. Все, как и всегда на комсомольских стройках двадцатого века. Работа делается быстро, без проволочек, но никакой суеты и беспорядка нет. Немцы тоже стараются. Видно, что боятся.
Аносов покосился на людей в пыльных потрепанных гимнастерках мышиного цвета. Все-таки впервые вот так близко, а не в кино или хронике, настоящие гитлеровцы.
Виктор с Вовой поднялись на второй этаж в приемную заводоуправления и, минуя секретаря, направились прямиком к заму по строительству. Там выяснилось, что о прибывающих на стройку специалистах, знало достаточно много народу: и в отделе кадров, и в транспортном отделе, в котором, кстати, в тот день не нашлось машины, для встречи Аносова и Паничкина, и даже комендант общежития знал, на каком поезде приезжают эти люди. В общем круг подозреваемых не просто широк, а огромен. Ну и конечно расспросы двух неопытных сотрудников угро тоже не остались незамеченными. Так что устраиваться на стройку, чтобы потом что-то разузнать изнутри Виктору теперь не имело никакого смысла, о чем ему позже и сообщил Городецкий.
– Ты не переживай так уж сильно, – успокаивал нового сотрудника Михаил Анатольевич, прихлебывая горячий чай, который он закусывал странным бутербродом из черного хлеба и насыпанного сверху сахара, – у всех у нас практически первый блин выходил комом. Вам с Владимиром надо было бы разделиться и ходить по заводу по отдельности, а не парой. Но это я виноват. Отвлекся и не проинструктировал вовремя, – Городецкий, наконец, поставил стакан на стол, отряхнул ладони от хлебных крошек и достал пачку папирос. Виктор Аносов в это время понуро сидел в углу, тогда как сотрудник ИПВиП внутри него с интересом разглядывал своего начальника. Сам-то он давно понял, что злоумышленники с самого начала были в курсе всего происходящего, и агент под прикрытием не имел тут никаких шансов. Не так, ох не так и не с этого надо было начинать. По существу, темпоральный розыскник был даже поопытней многих тут переквалифицировавшихся из агрономов и слесарей в сотрудников уголовного розыска, но никак этим воспользоваться и показать это не мог. Ему-то наоборот надо быть тише воды, ниже травы, чтобы за шпиона не приняли. Поэтому Аносов вздохнул и спросил: