Командировка в прошлое

– И что теперь, Михаил Анатольевич?

– Теперь собирай свои пожитки и дуй на Театральную. Сейчас покличу Тараса, он тебя отвезет. Там выберешь любую квартиру по вкусу. Их сейчас много пустует.

– Так Театральная же рядом вроде, – удивился Аносов, – пешком минут пять-семь.

– Нынче наши сотрудники по одному по городу не ходят даже днем. Или тебе в лесу понравилось? – усмехнулся начальник.

– Да нет, не очень, – вздохнул Виктор, – а кто такой Тарас?

– Водитель наш. Тарас Круглик. А вот и он. Бери нашего нового сотрудника Виктора Аносова, вот познакомься, – Городецкий обратился уже к вошедшему невысокому, крепко сложенному парню, в шоферской кепке и выцветшей гимнастерке когда-то стального цвета, какие носили танкисты в сороковых годах, – и можешь уже не возвращаться сегодня. Через час темнеть начнет, а в темноте тебя и обстрелять могут, если будешь туда-сюда мотаться. Машина, опять же пострадает.

– Машину вам жалко, значит, – заулыбался Тарас, – а меня нет?

– Конечно, – хмыкнул Городецкий, – новенький «газик», больше таких и не выделят, а водителей мы еще наберем по объявлению.

Тарас рассмеялся, оценив шутку начальника, и повернулся к Аносову, протянув при этом руку.

– Тарас.

– Виктор.

– Очень приятно, Виктор. Друган у меня на фронте был, тоже Виктором звали. Только разорвало его снарядом ровно напополам, – по лицу водителя пробежала тень, – прямой наводкой «Тигр» шарахнул. Ну да пойдем подбирать тебе хату, чего стоишь?

– Виктора два раза уговаривать не пришлось. Тем более желудок уже недовольно урчал, и в планах значилось перекусить выданным сухпайком сразу после обустройства на новом месте.

«Газик», оказавшийся не таким уж и новеньким, бодро прокатился по Друкарской улице и свернув на Площадь рынок, добрался до Театральной. Виктор, в бытность свою сотрудником ИПВиП, никогда не был в бывшей столице западной Украины, и мощеные булыжником, узкие улочки Львова показались ему тесными, пыльными и почти лишенные зелени, похожими на ухудшенные и уменьшенные копии старого Арбата. Хотя, как и любой исторический центр европейского города, центр Львова имел и свой шарм, а кукольность разноцветных прилепленных друг к другу домиков даже нравилась. Проникнуть во дворы тут можно было либо через арку, зачастую перекрытую плотными деревянными воротами с калитками, либо через проходной подъезд. Но Тарас вырулил в один из редких промежутков между строениями, и они вкатились в царство кошек, сохнущего на веревках белья и нависающих деревянных «скворечников» надстроек. Зелени тут тоже никакой.

– Давай сюда, – Тарас захлопнул дверцу советского внедорожника, поправил кобуру и показал рукой в сторону кое где облупившихся деревянных створок подъезда, – только осторожней. Тут и днем потемки, а лампочку еще в прошлом месяце кто-то кокнул и заменить некому.

– Главное не вляпаться ни во что, – ответил Виктор, – запашок тот еще.

– Это да, – хохотнул водитель, – за звание дома культуры и быта тут соревнования явно не проводилось. Да и не могло проводиться. Советской власти, почитай и не было. Года полтора что ли перед самой войной? – обратился он к Аносову.

– А я и не знаю, – соврал Виктор. Хотя и раньше знал и в процессе тренингов в ИПВиП все это подробно разбирали, да и сейчас бы он мог вызвать с чипа на смарт-линзы какие-то данные об этой эпохе. Но Виктору Аносову из предвоенного и военного Рыбинска в отличие от темпорального прыгуна такое знать не полагалось. Теоретически конечно мог услышать что-то на политинформации или по радио в новостях, но вряд ли бы и запомнил, что там происходит в каком-то далеком Львове.

– Я тоже не особо, – Тарас открыл подъезд и пропустил Виктора вперед, – одна польская старушка рассказывала, как в тридцать девятом сюда наши войска входили. Сейчас она уже в Польшу уехала, как и многие тут. Отсюда и квартир брошенных полно. Здесь на втором этаже одна большая и на четвертом двухкомнатная и трехкомнатная.

– А на втором?

– Четыре комнаты, – Тарас поднимался вслед за Виктором, глядя себе под ноги, чтобы не споткнуться на крутых ступеньках коротких и узких лестничных пролетов. Одной рукой он держался за старые деревянные перила, а второй за расстегнутую кобуру.

– Не. Четыре мне не надо, – возразил Аносов, – куда мне одному? Я там заблужусь в этой квартире. Лучше до четвертого, в двушку шагать буду.

– Ну как знаешь. Зато там пианино, на втором-то.

– Это ве-е-е-ещь, – протянул Виктор, и они засмеялись.

Впрочем, в двухкомнатной ему тоже не понравилось. И дело даже не в затхлости и в чужом неприятном запахе. Пыль можно стереть, комнаты проветрить, но детскую мебель, игрушки и расписанные картинками стены никуда не денешь.

– Знаешь, Тарас, я бы лучше в общаге остался на койке, – Аносов еще раз посмотрел на качалку в виде лошади.

– А хочешь, поселяйся у меня. Я свою квартиру уже обжил, и комната вторая пустует.

– Вот это дело. И вместе веселей будет, – оживился Виктор, – а где это?

– В соседнем подъезде. Пошли.

Тарасово жилище тоже находилось на втором этаже. Как позже объяснил ему Круглик, на первом селиться нынче опасно. Могут или гранату закинуть, или «коктейль Молотова».

Тем временем на город спустились сумерки, и черная утроба соседнего подъезда выглядела уже как-то устрашающе. Просто не хотелось в нее нырять. Лампочки здесь тоже не было. «Скомуниздили», подумалось Виктору. Но вслух, конечно, произносить он этого не стал. Хотя коммунистические порядки здесь только устанавливались, поэтому термин из девяностых как-то и неуместен даже. Надо отвыкать.

– О! – Тарас повернул отполированный до блеска выключатель, – опять электричество дали. Я-то уж думал сегодня керосинку жечь придется.

– Часто отключают? – поинтересовался Виктор.

– Как месяц назад электростанцию восстановили, это уже третий раз какие-то черти провода перерезают у подстанции. Ну ничего мы их поймаем, дай только время, – Тарас снял кожанку и повесил ее на крючок в прихожей, – зато вот и в нашем районе и водичку дали. Уже третью водонапорную станцию запустили, что немцы при отходе взорвали. Оперативно работают. Вокзал ты уже видел, электростанция, водопровод, и трамваи уже бегают.

«Как всегда, в город ворвались «советские оккупанты» и принялись строить вокзалы, электростанции и больницы», – подумалось Аносову.

– Сейчас согреем чайку, – Круглик потер ладонью о ладонь и начал разжигать черный от копоти примус, – и картошечки пожарим. На свинячьем жиру. У тебя ведь тушенка?

– Нет, ветчина консервированная. Американская, – ответил Виктор.

«Сижу, никого не трогаю, починяю примус» – вспомнилось ему, глядя на фитиль агрегата, сменивший оранжевый цвет на синий. Вроде бы Булгаков в сороковые уже запрещен был? Или нет? Во всяком случае с цитатами нужно быть поосторожней.

Картошку они просто сварили, а ветчина оказалась такой же дерьмовой на вкус, как и импортная ветчина из девяностых. Это тебе не «ножки Буша».

В квартире действительно было уютно. Хотя и немного пустовато. Лишняя мебель видимо еще во время оккупации ушла на растопку, и поэтому в комнате у Тараса стояла только кровать, небольшой пузатый шифоньер и маленький столик с изогнутыми ножками. Ну пара стульев еще. В комнате, которую предстояло занять ему и вовсе под большой картиной с изображением речной заводи стоял одинокий диван, а у окна развернул свои три зеркальные створки трельяж. Зато диван был из настоящей кожи и очень мягкий, в чем Виктор и убедился, плюхнувшись в него сразу после того как оглядел свою физиономию в зеркало. Там он увидел осунувшегося молодого человека с тревожным взглядом и нестриженой шевелюрой. Он специально не стал стричься перед прыжком. Боялся не угадать с прической и не попасть в эпоху.

С бельем потом что-нибудь придумаем, – Тарас, вошедший вслед за ним, подошел к окну, за которым уже разлилась чернильная ночь, – по пустующим квартирам можно походить.

– Как-то на чужом неохота, – Виктор откинулся на пухлую спинку. Вместе с сытостью пришла скука. Не хватало какого-нибудь гаджета. Смарт-линзы не передавали объем, очки дополненной реальности раздражали переносицу, а обруч фейсскрина натирал виски, поэтому Виктор предпочитал настенный голограф, но сейчас в сорок четвертом никакой сети вообще не было, а на служебном чипе хранить развлекательный контент было нельзя, и он был бы рад чему угодно. Даже бумажной книге в любом эпистолярном жанре, – а тут, я смотрю, даже книжек не осталось, – ответил он, – я бы почитал чего-нибудь.

– Спалили вместе с книжным шкафом, наверное, – пожал плечами Тарас, – а ты почему решил, что книги здесь были?

– Картина висит, – кивнул Аносов наверх, – значит хозяева из интеллигенции, книжки они читали точно.

– Да ты просто Пинкертон, – засмеялся Круглик, – нам такие пригодятся.

В девяностые бы сравнили с Шерлоком Холмсом, подумалось Виктору. Про Пинкертона он и не читал ничего. Хотя слышал.

– А ты как в угро попал? – поинтересовался Аносов.

– Когда после госпиталя комиссовали, – Тарас присел на подоконник и принялся изучать что-то там в темноте двора, – хотел в свои Сумы вернуться, но сеструха троюродная написала, что и дома-то нашего нет. Ничего не осталось после попадания немецкой бомбы, – Круглик вздохнул, – и могилки нет ни у отца, ни у матери. Немцы сразу в город вошли, и некому было откапывать и хоронить. Ну и не поехал я. Решил тут остаться. Сначала хотел вон на стройку по объявлению бульдозеристом устроится или водилой. А куда еще контуженному механику-водителю податься? Но не осилил. Мне же еще и по руке попало, – Тарас засучил рукав рубахи, будто в потемках Виктор мог разглядеть что-то из другого конца комнаты. Светомаскировку они решили не нарушать из-за близости линии фронта. Да и с улицы по силуэту запросто могла пальнуть какая-нибудь нечисть. Так что комнату освещала только керосиновая лампа, стоящая на полу у дальней стены, отчего по потолку и стенам гуляли причудливые тени, а лица собеседников напоминали гипсовые маски древних богов.

– Но мир не без добрых людей, – продолжал Круглик, – в этот же день завгар стройки определил меня к себе механиком. А на следующий день в гараж прикатили битый «Виллис». Никто из местных с таким агрегатом не сталкивался, а мне на фронте довелось поковыряться с этой машиной. Поправил я ее, ну и поручили мне этот «Виллис» отогнать обратно в отделение милиции. Заезжаю во двор, значит, а навстречу бегут Анатолич вместе с Вовой, прыгают в машину и кричат, чтоб разворачивал и гнал к больнице. Тогда они мне ничего не объяснили, но потом оказалось, что из госпиталя, где я и сам лежал недавно, врача и медсестру бандиты похитили. Прислали поддельный приказ явиться к генералу, для оказания медицинской помощи. Сыскари думали, что еще успеют их догнать. Но куда там! Тех и след простыл. А врачей так до сих пор и не нашли, – Тарас махнул рукой, – а Городецкому видать понравилось, как я на «Виллисе» виражи закладывал, да и взял он меня к себе. Не все же, говорит, старшему следователю самому баранку крутить. «Виллис», правда, потом себе милицейское начальство забрало, а я вот задержался.

Аносов посмотрел на Круглика. Ему как-то не верилось, что этот низкорослый, тщедушный мужичок воевал механиком-водителем на знаменитой «тридцатьчетверке», ворочал рычаги, лупил кувалдой по заклинившим тракам, катал бочки с дизелем и дошел от берегов Днепра почти до Польши.

За окном начал накрапывать дождь, завыла видать голодная собака, и где-то далеко прозвучало несколько винтовочных выстрелов. Им ответила автоматная очередь. Потом все стихло. Пора на боковую.

И хоть отключился Виктор довольно быстро, спал он беспокойно, несколько раз просыпался. Последний раз от какого-то шума в соседней комнате. Кто-то вроде даже кричал.

Прислушался.

Тихо.

Все равно решил встать и посмотреть, что там.

Тарас в трусах и майке сидел на краю кровати, обхватив обеими руками голову и едва заметно покачивался.

– Что случилось? – Аносов повернул выключатель, и комнату залил непривычно яркий электрический свет, который помог рассмотреть необычно красное и с каким-то мученическим выражением лицо Тараса. Тот, не в силах произнести ни слова, только махнул рукой, чтобы Виктор выключил освещение. Аносов этого делать не стал.

– Может воды? – спросил он.

Круглик еле заметно кивнул. Виктор сходил на кухню и принес единственную в доме кружку, из которой вчера вечером они по очереди пили чай. Тарас вцепился негнущимися пальцами в ее зеленые бока с отбитой эмалью и тяжело глотнул. На лбу его сразу выступили капельки пота, но дыхание стало ровнее и реже. Через какое-то время Тарас почувствовал себя получше, и водитель снова попросил выключить свет.

– Посижу с тобой, – Аносов взял за спинку и развернул к себе скрипучий стул.

– Иди лучше спать, – ответил тихим голосом Тарас и добавил, – не обращай внимания, это после контузии головные боли. Бывает и похуже.

– Ладно, – Виктор не стал садиться, а в дверях обернулся, – ты, если что, зови.

Утро следующего дня намекнуло, что такой прохлады, как вчера ожидать не стоит. Как только косые лучи солнца пронзили листву редких на этих улочках деревьев, и метнулись в этих лучах в разные стороны частицы невидимой в тени пыльной взвеси и заискрились серебряные нити паутины, заиграли в мутных стеклах солнечные зайчики, Тарас и Виктор уже оседлали свой «газик» и поехали в сторону отделения.

Кто раньше встает, тому Бог подает. Конопатые чистильщики обуви были уже на своих местах, лоточники с кукурузой и семечками спешили за товаром, а продавцы газет вообще уже возвращались домой. Утренние разбирали сразу, потому что новости узнать было больше неоткуда. Интернет в сорок четвертом еще не завезли, а те же радиоточки регистрировали и оставляли только у организаций и больших партийных начальников. У остальных они даже ликвидировались, у кого до войны было радио. С какой целью, Виктор еще не понял. На занятиях в ИПВиП об этом не говорили.

В отделении на своем рабочем месте оказался только Марк Францевич. Ему по-стариковски, как обычно не спалось, и вот теперь этот аксакал, этот ветеран и гуру уголовного розыска сидел в своем уголке и занимался самому себе придуманными делами – по памяти восстанавливал картотеку львовских домушников, щипачей, карманников и конокрадов. Это его, можно сказать хобби, не очень-то поощрялось и одобрялось начальством. И, на взгляд Виктора, напрасно. Конечно, многие из старых уголовных авторитетов и просто мелких шавок уже сгинули в водовороте великой отечественной войны, и, наоборот, бывшие бухгалтера, кондитеры и билетеры стали матерыми убийцами, садистами и маньяками, но из своего опыта розыскника «Института проблем пространства и времени» Виктор знал, что порой самая малозначительная и неприметная деталь биографии человека может навести на его следы в этих самых пространстве и времени. Да еще доступ через смарт-линзу к обширной базе данных ни в какое сравнение не идет с бумажной картотекой. Это тебе не контекстный поиск или поиск с двадцатью фильтрами, а берешь и шуршишь послюнявленными пальчиками засаленные карточки и вписываешь в них что-то этой перьевой ручкой, макая в чернильницу. Или тыкаешь одним пальцем раздолбанную печатную машинку, как вон Вова Фомичев давеча. А весь поиск, он в твоей черепной коробке и больше нигде. И в усердии, конечно. Сиди перебирай эти карточки.

Ну и жизнь тут у предков!

К сожалению, тут Виктор никак не мог помочь своему коллеге. И даже не из-за того, что нельзя раскрываться, а просто его смарт-линзы не имели доступа в интернет. Ну не изобрели еще такой сети, которая была бы доступна сквозь века. А объем памяти чипа сильно ограничен. Там только самое необходимое об эпохе и персоналиях и несколько прикладных программ типа искусственного интеллекта, аудио и видео кодеков, онлайн переводчик, светофильтры и тому подобное.

– Эх жизнь, житуха – голова, два уха, – пропел ввалившийся в кабинет Вова, – спать охота больше, чем есть.

– Не часто с тобой такое, Владимир, – прогнусавил из своего угла Марк Францевич, – я удивлен. Твой желудок побеждает даже твое либидо, чего уж говорить о бодрости тела?

– Точно, Марк Францевич, – поддержал старого специалиста Тарас, – помню Вова даже заснул вот тут за столом с сухарем во рту. Голод не тетка.

– Ну ладно-ладно, – не стал спорить Фомичев, – а что там с либидо? Оно причем? Я же правильно понял, что вы имеете ввиду под этим вашим старорежимным словечком?

– Вполне себе научный термин, молодой человек, – возразил Шталь, – он есть и в учебнике по криминалистике, переизданном в тридцать пятом году. Можешь почитать.

– Я почитаю, почитаю, – Вова устроился на своем скрипучем стуле. Казалось, еще чуть-чуть, и он развалится под молодым сотрудником львовского угро, – только вот сейчас…

– Все здравствуйте, всем на выход, – дверной проем закрыла широкоплечая фигура начальника, – а тебе, Аносов, что, отдельное приглашение нужно? – Городецкий строго посмотрел на подчиненного, – давай обратно в «газик». Мотор поди еще остыть не успел.

Вообще на убийство должна была выезжать опергруппа, а расследовать его полагалось прокуратуре, при полном содействии органов госбезопасности. Ведь в августе сорок четвертого Львов – фактически прифронтовая полоса. Вон навстречу им по Волынской улице пылит целая колонна «студебеккеров» с боеприпасами, а сзади подпирают три санитарные машины, спешащие в госпиталь. Но хроническая нехватка личного состава вынуждает заниматься такими делами угро. Хотя бы убийствами гражданских. На всякую прочую пузатую мелочь зачастую элементарно не хватает ни людей, ни времени. Вот и живет город под властью всякой шушеры. Люди по ночам нос из дома боятся высунуть. Как там в песне? «Расцвела буйным цветом малина, разухабилась разная тварь».

В этот раз они совсем потеряли границы. Убийство произошло поутру, в центре города, в общественном месте, и каким-то особо зверским способом.

Когда «газик» подкатил к бильярдной, у ее входа уже околачивалась любопытствующая публика. Желание узнать подробности дела такого рода, перевешивало страх получить пулю или ножа.

Вспомнилась сценка из фильма “Берегись автомобиля” со старичком: «кто свидетель? Я свидетель. А что случилось?»

На этот раз даже таких свидетелей не нашлось, хотя убитый, раскинув в разные стороны руки и ноги, и лежал на самом видном месте, посреди зала, между двух бильярдных столов, и заведение уже было открыто, и партнер по игре у него, судя по всему, был, и другие посетители тоже. Но где их теперь найдешь? Если бы у всех и каждого здесь, как и в двадцать втором веке, была обязательная пленочная камера, с непрерывной записью и сохранением в сети текущей онлайн трансляции процесса под названием жизнь… Но тут даже завалящей камеры наблюдения, как в его любимых девяностых, не могло и появиться! Пусть с ужасным качеством изображения, пусть с записью на архаичный магнитный носитель, но как бы она пригодилась! А теперь вон хозяин бильярдной, и тот отсутствовал. Единственный, кто был в наличии – испуганный паренек лет двенадцати, в обязанности которого входило: протереть столы и лавки, собрать окурки с пола, да вывести на улицу случайно забредшего сюда бездомного пса.

Пока Городецкий, присев на корточки возле хлюпающего носом мальчишки, расспрашивал того о чем-то тихим, вкрадчивым голосом, Тарас перегородил вход, чтобы не пускать публику во внутрь, а Вова разговаривал о чем-то с участковым, Виктор принялся изучать место преступления. Впрочем, делал он это так, будто просто разглядывал все из любопытства, но при этом делал скрины на смарт-линзу. Может пригодится потом.

Бильярдная находилась на первом этаже дореволюционного городского особняка. Плотные двустворчатые входные двери прикрывали что-то вроде небольшого холла, с левой стороны которого была запертая на амбарный замок пыльная дверь. Скобы по-варварски врезаны в изящную филенку. Разве что досками крест на крест не заколотили. Справа же такие же точно двери были открыты. Дальше короткий узкий коридор вел в просторный зал. Толи танцевали тут дворяне, то ли у них тут была обеденная зала, история умалчивает. В любом случае в этом помещении места хватило и для двух массивных бильярдных столов, стоящих посередине друг напротив друга, и для еще одного такого же, но поменьше, расположившегося у дальней стены, в плохо освещенном месте.

И вообще со светом тут было не очень. Маленькие оконца с глубокими рамами пропускали солнечные лучи неохотно, и даже в этот светлый утренний час в нескольких местах горели масляные светильники, а у бара и вовсе свечи в бронзовых тяжелых подсвечниках. Накладно поди такое-то освещение, но видимо электрическое еще дороже выходит.

В сумрачном пыльном воздухе можно было разглядеть тяжелые гардины лилового цвета, разноцветную обивку стен с какими-то ангелочками, темно коричневую, в основном, мебель и низко нависающий желтоватый потолок. Так не удивительно. И свечи, и курят тут много.

Аносов обвел взглядом зал. Вот початая бутылка армянского коньяка на барной стойке и две коньячные рюмки рядом с ней. Пойло не местное, не трофейное, не из Европы, а привезенное с востока. Советское. Интересно. А рюмки изящные, специально под коньяк, а не просто граненые стаканы.

О чем это говорит?

А хрен его знает, о чем. Просто необычно.

Был бы Аносов старым, умудренным опытом следаком, все бы ему было ясно. А сейчас непонятно и то, зачем убитый с партнером по игре притащились сюда с утра пораньше. Какая-то бандитская сходка, деловая встреча? Но в таком случае стрелку забивают на вечер. Посидеть, выпить, поиграть, порешать вопросы. А тут…

Виктор обошел труп, из груди которого, словно копье, торчал обломок кия. Другая, более тонкая его часть валялась тут же под столом. Второй кий лежал на зеленом сукне ближайшего стола.

Хм. Как его!

Похоже, Аносов сказал это вслух.

– Ты не смотри на кровь, – Городецкий, уже передавший пацана в руки Вовы Фомичева, показал на расплывшееся по белой рубашке пятно, – к тому времени, когда в тело воткнули кий, этот гражданин был уже мертв.

– А вы откуда это знаете? – удивился Виктор.

– Гляди внимательней, – Михаил Анатольевич достал папиросу, выдул из мундштука крошки табака, сплющил его пальцами и зажег спичку. Закурив, он поднес ее ближе к мертвенно бледному лицу игрока в бильярд, так, что затененное столом место на несколько секунд перестало быть затененным.

– Видишь шея свернута? Мгновенная смерть, – Городецкий зажал папиросу в губах и взял освободившейся рукой из нагрудного кармана пиджака убитого клетчатый носовой платок, встряхнув, расправил его и повернул неестественно вывернутую голову бильярдиста, – и на затылке ссадина.

– Была борьба, и этот гражданин упал и ударился, – догадался Виктор.

– И не просто ударился, а шею сломал, – начальник угро выпустил облако дыма, – скорее всего напавший на пострадавшего навалился. Можно было бы и на непредумышленное убийство подумать, если бы не это, – Михаил Анатольевич кивнул в сторону торчащего из груди обломка кия.

– А может быть его воткнул кто-то другой, чтоб наверняка, – предположил Аносов и тут же осекся. Не стоило умничать.

«Никогда Штирлиц не был так близок к провалу».

Городецкий удивленно приподнял бровь, но промолчал. Он подошел к бильярдному столу и взял второй кий, который сегодня утром тоже был задействован. Хотя всерьез им воспользоваться не успели, потому, что на деревяшке еще не стерся мел. Виктор сразу это заметил, но озвучивать уже не стал. Ему еще надо как-то научится исподволь пользоваться своими навыками розыскника. Иначе можно спалиться. Того гляди и в шпионы запишут.

– Надо обладать недюжинной силой, – начальник покрутил деревяшку в руках, – чтобы воткнуть его в грудь. Как считаешь?

– Я бы не смог, – ответил Аносов.

– И я бы сломал его снова, – Городецкий ткнул кием в пустоту, – Хотя этот сломали не при попытке воткнуть, а когда пользовались им, как дубинкой. Смотри, на тонкой части кровавая пятерня. Интересно! – начальник угро достал пакет и положил в него более тонкий обломок. Точно в таком же уже лежали рюмки и бутылка.

Наверное, будут пальчики снимать. Так-то в помещении это делать было бесполезно. Толпа народа тут до них побывала.

– Кем бы мог быть убийца, как думаешь, Аносов? – Городецкий посмотрел на труп и почесал затылок.

– Фехтовальщиком, – решил на этот раз не подставляться темпоральный прыгун.

– Нет. У тех хоть и кисти сильные и навык есть, но техника другая, – начальник угро положил целый кий обратно на зеленое сукно, – и потом, фехтовальщик? Здесь? Во Львове и спартакиада никогда не проводилась, и вообще…

– А кто тогда?

– Я бы сказал, лесоруб. Или человек, долго проживший в лесу. Смотри, воткнули, будто топором с двух рук жмякнули, – Городецкий подошел к трупу и, приседая на корточки, изобразил удар то ли топором, то ли кием. За всем этим с интересом наблюдали и Вова Фомичев с участковым и еще два милиционера, и даже отвлекшийся от двери Тарас, и невесть куда запропастившийся до этого Марк Францевич, стоявший с большим фотоаппаратом в руках возле доски, чем-то похожей на школьную с какими-то пометками на коричневом фоне.