Мотыльки Психеи

Я встал и, не одеваясь, вышел на кухню. В раковине громоздилась гора немытой посуды. Так, очень интересно, я ведь вчера всё помыл за собой после ужина, да и посуды тут явно на целую компанию.

Я прошел на террасу. Посреди стола в бутылке из-под пива понуро торчал завядший колокольчик с поникшей синей головкой. Я почувствовал слабость в коленях, опустился на стул и тоже поник. Опять накатывалось тупое тоскливое отчаяние, в ушах звенело, а в груди бухало мое бедное сердце.

Но в этот раз я не дал себе скатиться в пропасть малодушного мрачного бездумья. Я вспомнил разговор на пляже с Семеном Петровичем, свой анализ ситуации вчера вечером, собрал свою волю в кулак, решительно встал и огляделся – надо понять и зафиксировать, что еще сегодня не так со мной и вокруг меня.

Я начал с терраски: бутылка с колокольчиком, которого я обыскался вчера вечером, – раз. В «посудной» кошелке – с десяток пустых пивных бутылок и пара больших бутылок из-под водки, происхождения которых я не понимал, – два. На кухне, кроме грязной посуды в раковине, стояла на плите большая кастрюля с мутной водой, в которой, судя по запаху, варили пельмени или вареники. Я вчера ничего не варил – три. В комнате наличие Ирины – четыре.

Я выглянул из окна в сад. На столе под березами стояли две стеклянные банки с растекшимися в них остатками свечей и лежала забытая разделочная доска с крошками хлеба, которые весело клевал нахальный воробей. «На Витальку чем-то похож», — подумал я. Пять. Банки и доска, конечно, не воробей.

Так, надо это тоже занести в листок с накладками и несуразностями, которые я записал и начал анализировать вчера. Постой, а где же он? Где листок? Где я мог его оставить? На столе в комнате, где уютно посапывает Ирина, его нет, я прошерстил тетрадки на этажерке — нет, на терраске тоже нет, ни на столе, ни на буфете. Я заглянул на всякий случай под стол — ничего, кроме валявшейся на боку закатившейся к стенке пустой зеленой пивной бутылки и дохлой черной мухи. Так, это уже шесть!

Я сел голым задом на продавленный диван и, уставившись на поникший колокольчик, попытался задуматься над новыми открывшимися обстоятельствами.

Но погрузиться надолго в размышления мне не удалось – послышалось шлепанье босых ног по крашенному полу кухни, и из дверного проема на терраску высунулась взлохмаченная голова Ирины. «Кофеек еще не варили? - спросила она игриво. - А чего сидим, о чем мечтаем? Там со вчерашнего осталось что-нибудь на легкий завтрак, типа омлета с ветчиной?» «А черт его знает, - я пожал плечами, понимая, что совершенно не представляю, что вчера тут было и что могло остаться. – Глянь в холодильнике».

Лохматая голова исчезла, и до меня донеслись шуршащие звуки из открытого холодильника. «Ура! Даже пиво осталось! А еще колбаска, помидорчики, зелень, яйца. Сейчас сварганю яичницу. Ты чай будешь или кофе?» - к звукам присоединился голос. «Все равно, - крикнул я в ответ, - что ты будешь, то и я! Но сначала давай бабахнем пива. Организм просит!»

«Ага, сейчас принесу, только накину на себя что-нибудь!» «И причешись уже!» – крикнул я ей вслед и услышал, как она возмущенно зафыркала в комнате сквозь смех. «Пожалуй, и мне надо штаны натянуть, а то неудобно как-то за столом без порток сидеть, - подумал я, вставая с дивана. - А вот почему – непонятно, ведь без одежды в такую жару гораздо легче и приятнее.

Ну ладно я, мой голый вид, может быть, и не украсит застолье, но уж девушка в своей естественной природной красоте была бы вполне уместна в летнем дачном интерьере. А всё воспитание, понимаешь, будь оно неладно! Да и полупрозрачный тюль белых оконных занавесочек на застекленной по кругу терраске, всё-таки, недостаточная защита приватности, а главное — приличий!»

После завтрака Ирина сообщила, что сегодня поедет домой — завтра с утра надо появиться на работе. Поэтому мы решили сходить на речку покупаться и позагорать, а ближе к вечеру прямо с пляжа пойдем на станцию, на электричку.

Мы бездумно провалялись на берегу весь остаток дня, болтая о пустяках. Я не задавал никаких вопросов про вчерашний день, но Ирина сама охотно вспоминала некоторые моменты, зачастую весьма пикантные, что, как ни странно, вызывало у меня уколы ревности, хотя речь шла о НАШИХ с ней причудах. А еще я выяснил, что вчера был вечер песенных воспоминаний с участием Витальки, во дворе при свечах, который затянулся чуть не до зари.

Я тут же вспомнил его вопрос — почему он меня до сих пор не видел, а еще стало ясно происхождение банок на столе в палисаднике.

Ближе к семи вечера мы собрались, и я проводил Ирину до электрички. Уже на перроне я сказал ей, что в следующую субботу буду праздновать день рождения и хочу, чтобы она приехала. Но, конечно, до этого еще ей позвоню.

Подошла электричка, мы поцеловались. Из вагона она посмотрела на меня своими бархатными глазами, улыбнулась и помахала ладошкой. Двери закрылись, поезд, с гудением набирая скорость, зазмеился в сторону Москвы.

Мне стало грустно, я вообще не люблю проводы и прощания, да и кто их любит. Я спустился с высокого перрона, сел на велосипед и поехал к опустевшему дому. Впрочем, мне было чем заняться дома одному. Было над чем поразмышлять, да и исчезающую статью про толкование снов надо было «зафиксировать» на бумаге, «хош-не-хош». Но прежде надо позвонить в Москву Ирэн.

Я остановился у полубудки телефона и снова набрал её номер. На этот раз мне повезло – она была дома, и мы договорились, что я подъеду к ней в среду к двум часам. Ну хорошо, хоть тут все складывается более-менее нормально. Я на неё очень рассчитывал, всё же.

Все еще с чувством легкой грусти я направился к дому. Первое, что я увидел, зайдя на терраску, был поникший подвядший колокольчик в пивной бутылке на столе под старым матерчатым оранжевым абажуром.

…и снова 21 июля, воскресенье, утро

Продолжая с недоумением разглядывать свою так неожиданно отозвавшуюся болью забинтованную руку, я прошел к столу, сел голым задом на продавленный диван и осмотрелся. Все вроде как обычно, все на своих местах, правда, все прибрано после вчерашнего пельменно-песенного вечера, но непонятно кем и когда.

И тут я увидел прямо перед своим носом лежащий на столе листок из тетради и на нём шариковую ручку. Листок был весь густо исписан, расчеркан линиями, скобками и стрелками, и даже на полях громоздились вертикально положенные пометки мелким почерком. И, конечно же, опять, почерк этот без сомнения был моим.

Мне стало муторно, я протяжно с подстаныванием выругался, взял листок в руки и стал разбирать «свои» записи, начиная с подчеркнутого заголовка – «Несуразности и накладки» (в обратном хронологическом порядке):

20 июля, суббота…

Закончив разбор, я отложил листок и ошеломленно подумал: «Но, чёрт возьми, всё это мне очень напоминает мои собственные несуразности, правда, с обратным знаком, но решительно ничего из того, что здесь написано, со мной не происходило!» Особенно меня заинтересовали моменты с внезапным появлением Ирины с утра, так как в эти же дни утром у меня происходило её внезапное исчезновение. Что за дьявольщина такая? Она что, перемещается из одного места в другое, как ведьма какая-нибудь?

Я сходил в спальню, оделся, выдрал из тетрадки листок, вернулся в кухню, сел за стол, положил исписанный листок, а рядом с ним свой еще чистый и начал выписывание и сопоставление своих «Несуразностей и накладок», сохраняя ту же обратную хронологию, с уже написанными на листке. Написанными мной или кем-то другим, абсолютно владеющим моим почерком и невидимо обитающим в моем доме? Я начал прямо с сегодняшнего утра, хотя «тот» список начинался со вчерашнего и уходил в прошлое на неделю.

Итак: 21 июля, воскресенье.

У «него» – информации нет.

У «меня» – утром – Ирины нет, признаков вчерашней вечеринки нет, колокольчика нет, рука порезана и свежезабинтована…

Так я продвигался день за днем, углубляясь в недалекое прошлое, шаг за шагом, факт за фактом, обстоятельство за обстоятельством, следуя логике «того», кто составил этот список. Было полное ощущение, что «тот» список составлен мною же, но как будто бы и не мною, несмотря на явное совпадение «пространственно-временных параметров», выражаясь языком Бартеньева, который почему-то пришел мне на ум.

Когда я закончил свой анализ, у меня было полное ощущение, что передо мной перевернутое зеркало – там, где у «него» Ирина исчезала, у меня она появлялась, и наоборот. У меня статья про трактовку сновидений исчезала, у него, этого «Я-2», она появлялась к его удивлению. Порез на руке у меня исчезал, у него появлялся и наоборот. И так до каждой мелочи, которую «он» вспомнил и скрупулёзно выписал, вплоть до немытой посуды, пустых бутылок на терраске и полных в холодильнике. И даже исчезающий и появляющийся колокольчик не забыл.

Но особенно интересной была удивительная забывчивость Ирины о некоторых событиях, звонках и разговорах. И я был согласен с тем моим оппонентом, этим «Я-2», что вся эта чехарда началась с того злополучного посещения «города гномов» и моего абсолютно реального ощущения, что я нахожусь одновременно в двух разных местах – в тоннеле за дверкой сарайчика и на берегу пруда у замка Мейендорф.

А потом пошло это странное раздвоение действительности: у «него» Ирина со Светкой уходят на электричку, а у «меня» они идут ко мне домой; «он» находит у себя листок с телефоном, который дала мне Ирина, а у «меня» листок бесследно исчезает. И так далее день за днем.

Что бы всё это могло значить и что с этим теперь делать – вот были два вопроса, которые двумя мрачными беспросветными глыбами встали предо мной во весь свой гигантский рост, и ответы на которые требовалось как-то получить.

Успокоившись, позавтракав и поразмыслив, я решил попробовать наладить коммуникацию с этим «Я-2», ну или хотя бы проверить себя на вменяемость, сохранность рассудка и отсутствие раздвоения личности. Я сделал приписку внизу своего списка несуразностей, то ли для себя, то ли для этого «того»: «Смотри в буфете в жестяной коробке из-под чая», отнес оба списка в спальню и положил их прямо на середину стола, покрытого светло-зеленой скатертью с желтой бахромой по краю.

Потом выдернул из тетрадки чистый листок и написал на нем: «Я написал эти строки в ознаменование того, что обнаружил присутствие в моей жизни некоего двойника, который живет в моем доме и действует от моего лица, либо сознательно, либо неосознанно. Если ты – мое реальное «альтер эго» и найдешь эту записку там, где я ее оставил, припиши на этом листке несколько слов от себя или о себе».

Так мы сможем установить некую коммуникацию, которая, возможно, позволит нам разобраться с той «неразберихой», которая возникла в нашей жизни, и попробовать выработать план действий для выхода из сложившейся ситуации или хотя бы попытаться взять происходящее под контроль».

Получилось немного выспренно, но вполне подходяще для моих обстоятельств и моего состояния ума. Я аккуратно сложил листок, вложил его в пустую жестянку из-под индийского чая и убрал в буфет на терраске за стеклянную дверку.

Это простое действие принесло мне некоторое успокоение и надежду, что проблема может быть решена в принципе. Но ненадолго. У меня возник вопрос: а как проверить, что я не сам в беспамятстве возьму коробку и припишу туда что-нибудь, а потом и не вспомню? Так и буду переписываться сам с собой, и уж точно это не даст мне возможности убедиться, что я не страдаю раздвоением личности. Тут нужно третье лицо – свидетель для объективного контроля. А что, если отнести коробку хозяину – Виктору Николаевичу, уж он-то точно вспомнит, когда я или этот «он» брал у него коробочку.

Я был вполне доволен этим решением и уже взял свою записку со стола в спальне, чтобы переписать место нахождения коробочки, но понял, что это ничего не дает – если я буду действовать в беспамятстве, все будет выглядеть для меня так, будто это проделал не я.

Я сел и задумался – как же точно определить, кто действует – я сам или это мое «альтер эго». И тут меня будто молнией ударило – так ведь решение уже у меня перед носом! Порезанная рука! Я сейчас с порезанной рукой, значит, надо будет только спросить у Виктора Николаевича – когда я брал у него коробочку, я был с порезанной рукой или нет?

Странный вопрос, конечно, что может подумать Виктор Николаевич? Ну да ладно, пусть думает, что хочет, это не важно. Я решительно взялся за листок, но тут же опять скис – черт побери, но ведь вчера порезанная рука у меня была снова совершенно целой. А какой она будет завтра?

И вот ведь этот «он» пишет, что не помнит, где, как и когда порезал руку, а я отлично помню, но зато я не помню, как ходил с Ириной в лес, и про этот дорогой ее сердцу колокольчик тоже ничего не знаю. Выходит, вчера я был не я, а «он»? Бред какой-то! Это уже на простое раздвоение личности не спишешь. Я что, был в чужом теле с непорезанной рукой, которое расхаживало у меня по дому и выглядело в точности как я? Пило, ело, забавлялось в постели с Ириной, пело песни с «Хиппончиком» и по ощущениям никак не отличалось от меня? Это же ни в какие ворота не лезет!

Я снова оказался в тупике. Выходит, логические решения здесь не проходят. Дьявол! И что же делать? Ладно, есть у меня человек, который дружит с мистикой и необъяснимыми явлениями. Но прежде я сделаю кое-что для ориентировки.

Я взял стул, занёс его в кухню, влез на него, и в стыке стен у самого потолка слегка отковырял уголок желтых в белую рябушку обоев, да простят меня хозяева, нарисовал на стенке ручкой крестик и снова загнул уголок на место. Дом-то уж точно никуда не денется. Посмотрим, в каком пространстве мы живем с «двойником» — в одном или в разных.

«Господи, и что я делаю?» — ужаснулся я сам себе на секунду. — «Так и впрямь можно рехнуться! Или уже?» Я потряс головой, как собака, будто пытаясь вытряхнуть из нее весь этот бред, как воду из ушей, затем вышел во двор, сел на велосипед и покатил к телефону на тот край деревни договариваться о встрече с моим «специалистом по мистике».

Но, увы, ее не оказалось дома. Черт, еще одна надежда ускользнула! Но, возможно, удастся договориться вечером? Я снова стал погружаться в состояние прострации, паники и хаоса.

Погруженный в поток своих беспорядочных мыслей, я механически, на автомате, как будто ноги несли меня сами, зашел в магазин, также автоматически купил свою обычную пару бутылок пива, вышел, сел на велосипед и уже было так же автоматически тронулся в сторону поля и дальше к реке, как вдруг в голове словно сверкнула молния, сознание прояснилось, и я резко нажал на тормоз. Ну нет! Я не стану терпеть этот хаос и скатывание к тихому помешательству! Надо что-то делать! Надо вернуться в «город гномов» и на месте попробовать разобраться в истоке всей этой чертовщины.

Я не знал, что конкретно я стану делать и полезу ли еще раз в этот чертов тоннель, но не делать ничего я тоже не мог. Я был на грани отчаяния и безумия. Я не мог спокойно сидеть и дожидаться возможной встречи со своим «специалистом по мистике», я чувствовал, что нужны какие-то действия, если я хочу сохранить рассудок и не шагнуть за грань между здравым смыслом и безумием.

Я решительно развернул велосипед и покатил под горку в другую сторону от магазина, по полю вниз к Барвихинскому лесу. Когда горячий белесый пыльный проселок нырнул в тень высоких сосен и я выкатился на обочину Подушкинского шоссе, до моих ушей донеслись звуки веселой громкой музыки, а ноздрей коснулся запах жареной курочки.

Я остановился и приподнял темные очки, чтобы получше рассмотреть, что происходит на той стороне шоссе. Там была площадка под большим старым тенистым тополем, по краям которой стояла пара ларьков, торговавших мороженым, напитками и курицей-гриль, откуда и доносился манящий запах.

А дальше, на футбольном поле в парке замка, просматривалось нечто вроде развернувшегося праздника или местного фестиваля со всеми присущими ему атрибутами: громкая музыка, бодрое пение в микрофон, пляски в народных костюмах, выездные буфеты, оформление цветными флагами.

Я вдруг сообразил, что за всей утренней суетой я забыл позавтракать и сейчас отчетливо ощутил, как у меня подвело живот. Я потянул носом воздух, плотно пропитанный дразнящим запахом гриля. «Ладно, — решил я, — сначала съем кусок курицы, а потом пойду в «город гномов». Он никуда не убежит!»

Я пересек шоссе, прислонил велосипед к толстому стволу развесистой липы и прошел по площадке, на которой стояли четыре пластиковых столика под красно-белыми зонтиками «Кока-кола», за двумя из которых на белых пластиковых стульях сидели маленькие, но уже веселые, громкоголосые компании над тарелками с недоеденными кусками курицы и стаканами в руках.

Я встал в короткую очередь из пары человек к окошку ларька, из которого тянуло запахом жареной курицы, а чисто отмытая прозрачная витрина призывно блестела стеклянными брюшками бутылок с пивом, вином, водкой, коньяком и ликерами с цветастыми наклейками и латинскими буквами.

Наконец, дошла очередь и до меня. Я просунул голову в окошко и вместе с продавцом принялся выбирать самую аппетитную половинку курицы. Когда я определился с едой и напитком — я взял бутылку белого вина, и уже расплачивался, я почувствовал, как меня кто-то нахально оттирает локтем от окошка, сопровождая эту наглость словами: «Эй, додик, мать твою, давай, отваливай уже!»

Я повернул голову – надо мной нависал, обдавая меня плотным перегаром, здоровенный краснорожий бугай лет тридцати пяти, под два метра ростом, в замызганной белой футболке и черных спортивных штанах «Адидас» с белыми лампасами. Бугай держал на коротком поводке такую же здоровую, под стать ему, немецкую овчарку. За спиной бугая маячили еще две красные, напитые рожи его друзей, с заплывшими глазками и довольными ухмылками.

Я забрал сдачу, смерил верзилу взглядом, который, по моей идее, должен был быть наполнен презрением, чтобы скрыть свою растерянность от неожиданной агрессии, скользнул с опаской краем глаза по его здоровой собаке и как мог холодно заметил, что он мог бы вести себя и повежливее.

Потом сгреб свои покупки, прошел и сел за дальний свободный столик у самого края площадки под липой, рядом с дорогой. А в мою напрягшуюся спину несся отборный мат в том смысле, что поразвелось тут всякой дачной дряни ненужной национальности, и что он-то может и повежливее, конечно, но тогда мало никому не покажется, етить!

Я, не оборачиваясь, молча поднял вверх руку с выставленным средним пальцем. Зачем я это сделал? Главным образом, для самого себя, чтобы восстановить в собственных глазах пошатнувшееся чувство самоуважения. И, признаться, я рассчитывал, что бугай, занятый покупками в ларьке, не заметит моего мелкого провокационного выпада.

Но он заметил. Бугай что-то взревел, но, судя по производимому у ларька шуму, его приятели потащили его с собакой и купленными напитками на травку к деревьям, поближе к футбольному полю и грохочущему там празднику.

Я уже обгладывал последние косточки своей курицы, да и бутылка опустела на три четверти, когда увидел, что мимо меня по тенистой улице поселка идет Татьяна, дочь хозяина дачи Виктора Николаевича и, соответственно, родная сестра мастеровитого Сережки.

Я помахал ей рукой, она меня заметила и подошла к столику: «Привет, ты что, тоже на праздник пришел?» «Привет, Тань, присаживайся, сейчас принесу стаканчик. Тебе взять что-нибудь закусить?» — я поднялся ей навстречу. «Нет, нет, ничего не надо, спасибо!» — Татьяна была темноволоса, стройна, круглолица, как и ее отец, и моложе брата на четыре года, а Сережка, брат, в свою очередь, был моложе меня на пару лет.

Я принес из ларька стакан и еще одну бутылку вина. Налил вина Татьяне: «Нет, я до праздника еще не дошел. А ты там была? И, кстати, что это за праздник сегодня такой устроили? Это в связи с чем?» «Нет, я на праздник не ходила, я отцу поесть приносила. Он тут на стройке сторожем подрабатывает. А праздник я даже не знаю по какому поводу. Вроде, сегодня день Казанской богоматери, что ли, — Татьяна пожала плечами. – А что у тебя с рукой?» «Да так, порезался. Ну да бог с ним! Главное, чтобы было желание попраздновать, а повод не так уж и важен! Давай — за праздник!» — я поднял свой стаканчик. Мы чокнулись — глухо стукнулись пластиковой посудой.

Вторая бутылка вина уже опустела наполовину, лицо Татьяны раскраснелось и будто бы стало еще круглее, а у меня наладилось настроение и появилась удивительная бодрость и ясность мысли, когда слева от меня неподалеку послышался неприятный шум, какие-то грубые, неуместно громкие и явно пьяные голоса.

Я покосился влево на звук приближающегося скандала и увидел, что это мой давешний знакомый бугай в составе той же компании, набычив коротко стриженную голову, как броненосец, хоть и покачиваясь на волнах выпитых напитков, но решительными тяжелыми шагами направляется в сторону столиков. А точнее, в сторону моего столика, как я определил уже через секунду.

Видимо, после принятия дополнительной дозы алкоголя он решил, что не может оставить без внимания мой оскорбительный палец, и собрался поставить наглеца на место. Позади него в кильватере следовали более легкие суда сопровождения – два его таких же нетрезвых, но более мелких друга с не менее красными рожами. Последний из этой живописной вереницы вел на поводке явно страдающую от жары овчарку, которая, впрочем, из всей компании производила наиболее вменяемое, спокойное и трезвое впечатление.

Я видел, как напряглось лицо Татьяны и стало на глазах менять красный цвет на белый. Бугай уже был рядом со мной, без остановки поливая матом и угрозами мою бедную и столь ненавистную ему голову. И палец.

Я ждал, не меняя позы, только незаметно засунул руку в свою небольшую кожаную поясную сумочку, где носил кошелек, острый нож-пчак, моего неизменного спутника, и черный газовый баллончик. Я провел пальцами по полированной ручке ножа и благоразумно сжал в ладони баллончик. Было ясно, что как бы ни развивались дальше события, все должно прийти к одному – мордобою.

Именно для этого вся эта компания, добрав под деревьями спиртного, и явилась сюда – чтобы «как следавна разъяснить наглого раз…бая», как я понял из довольно бессвязной хриплой речи приближающихся, представлявшей собой, в основном, плохо артикулированную матерщину, перемежаемую междометиями, злобным шипением и утробным рыком.

Когда я почувствовал, что громила схватил меня за ворот рубашки, я не стал дожидаться, пока он рывком вытащит меня из пластикового креслица, что наверняка привело бы к отрыву ворота, встал резко сам и, вполоборота повернувшись к нему, направил плотную струю газа из баллончика в его перекошенную красную морду. Расстояние было очень маленьким, почти в упор, и вся струя газа, к счастью для всех окружающих, уложилась одним пятном на его квадратной физиономии. Правда, в воздухе всё же разнесся резкий запах, от которого у меня тут же слегка заслезились глаза.

Громила на мгновение застыл на месте с уже занесенным для удара крепко сжатым красным кулаком левой руки, фонтан мата резко прервался, глаза, как ни странно, выкатились, хотя я ждал, что они должны рефлекторно захлопнуться, и детина, как стоял, так и рухнул во весь свой двухметровый рост навзничь, как подрубленное дерево.

Наступила тревожная безмолвная пауза, все сидящие за столиками невольные зрители этой короткой яркой сцены молча глядели на распростертое на пыльной земле неподвижное безжизненное могучее тело. Только с футбольного поля по-прежнему доносились веселые звуки народного гулянья. Я перенес внимание на пса, от которого ждал следующей атаки в защиту хозяина. Но пес не проявлял никакого интереса к происходящему, оставаясь совершенно спокойным и индифферентным.

Изумленные быстрым и непредвиденным исходом их воинственного рейда, приятели нападавшего остановились и тоже выкатили на меня свои зенки. Потом тот, что вёл собачку, присел и стал тормошить упавшего вожака. Чуть помедлив, к нему присоединился и второй, время от времени с опаской поглядывая на зажатый в моей руке баллончик и хрипя что-то нечленораздельное, но по тону можно было определить без труда, что это всё те же угрозы, произносимые по инерции, но уже без прежнего энтузиазма и наглой уверенности. Все усилия приятелей привести в чувство своего распростертого бревном на земле большого друга не давали никакого результата, и это, признаться, начало уже беспокоить даже и меня.

Только собака оставалась на удивление совершенно спокойной и безучастной, очевидно, её не сильно беспокоила судьба своего непутёвого хозяина, а может быть, она уже привыкла к его диким выходкам. Она сунула свой нос к лицу хозяина, недовольно фыркнула, помотала головой, чуть отошла и села неподалеку, свесив изо рта длинный розовый язык, и стала вполне дружелюбно оглядывать всех вокруг, часто дыша от жары.