Мотыльки Психеи

Скорее это было чувство открытия чего-то нового, секретного и жгуче интересовавшего, ведь так далеко в своих изысканиях мне заходить до сих пор не приходилось. Пожалуй, было еще чувство некоторой опустошенности и легкости. Ну, еще, может быть, я немного потеплел к Шурочке, к которой прежде испытывал скорее легкую неприязнь. Она уж точно никак не могла быть «девушкой моей мечты» с ее манерами и нарочитой развязностью. Возможно, эта развязность была просто формой защиты? Возможно. В то время я еще не мыслил подобными категориями. И еще я осознавал, что если бы не было того эпизода с ремнем ТОГДА у футбольного поля, то не было бы ничего и сейчас.

Мы вышли из-за стожка, стряхивая с одежды приставшее сено, и увидели, что к нам приближаются Виталька с Галиной, которые нас уже потеряли, а в руках у них, увы, пустая банка. Глоточек освежающего и укрепляющего дух напитка, пусть даже сильно отдающего дрожжами, нам бы не помешал!

Мы спустились с Татьяной на первый этаж и вышли из фойе пахшего новизной здания на дорожку под старые липы. На крыльце Виктор Николаевич, позванивая ключами, запирал входные двери. Опасность, похоже, миновала, и нам с Татьяной можно было двигаться дальше. Кому к дому, а кому, вроде как, к «городу гномов», намеченное посещение которого совершенно вылетело у меня из головы. Что не удивительно.

Приблизившись к воротам, я еще раз внимательно огляделся, на всякий случай, и тут мое внимание привлек лежащий на боку на земляном отвале вывернутый из земли массивный столб, видимо, от прежней ограды этой территории. Столб был собран из красных кирпичей на цементе и снаружи был покрыт толстым слоем штукатурки, окрашенной в когда-то бежевый цвет.

Верх столба венчал черный, потравленный ржавчиной, чугунный вазон в форме массивного бокала на короткой ножке с античным орнаментом по верхнему краю. Там, где штукатурка отвалилась, можно было разглядеть на старых поседевших кирпичах рельефное клеймо завода-изготовителя с ятями на концах слов. Но главным образом меня заинтересовал черный вазон.

Сверху его закрывала выпуклая тяжелая крышка с набалдашником в виде шара, который мог бы поместиться в ладонь, как круглая ручка. Мне показалось, что это не просто декоративная деталь, эта крышка явно была чуть приоткрыта – между ней и верхним краем вазона просматривалась тонкая щель.

Я подошел поближе и взобрался на земляной отвал. Да, точно, там была небольшая щёлка. Я взялся за набалдашник и потянул его, чтобы открыть крышку… Крышка не сдвинулась ни на миллиметр. Я дернул сильнее – тот же результат. То ли ее заклинило, то ли она приржавела. Я огляделся. Надо найти какую-нибудь железяку, чтобы засунуть ее в щель как рычаг.

Виктор Николаевич и Татьяна наблюдали за мной с интересом: «Андрюх, ты чего там потерял?» Да, очень хороший вопрос. Вот именно – потерял. У меня было полное ощущение, что я под крышкой найду… А что, собственно, я надеялся там найти? Я не знал. Что это было – простое любопытство? Да нет – я прямо чувствовал, что мне непременно надо открыть эту чертову крышку. Это было как наваждение.

Я молча неопределенно покачал ладонью из стороны в сторону им в ответ и продолжил свои поиски. Вдруг я увидел торчащий из кучи земли вперемешку со строительным мусором плоский конец какой-то ржавой узкой железной полосы. Я не без усилий вытащил полосу из земли. Она оказалась длиной почти с метр. Отличный выйдет рычаг. Я вернулся к вазону и просунул железяку в щель. Затем налег на другой конец полосы. Она слегка изогнулась, как пружина, но я почувствовал, как чугунная крышка стала понемногу подаваться и вдруг с хрустом отвалилась и тяжело упала в рыхлую землю отвала.

Я отбросил железяку и заглянул внутрь вазона. Да, там в углублении лежала плоская жестяная коробочка, как из-под конфеток монпансье. Я взял ее в руки и стряхнул ладонью с гладкой поверхности крышки, где едва можно было разглядеть выцветшую картинку каких-то цветочков, пыль и крошки не то земли, не то ржавчины. Потряс коробочку у уха – там что-то шуршало. Потом попытался открыть плотно притертую крышку из тонкой жести. Она не хотела открываться, как я ее ни крутил. Портить ее ножом я не решился.

Ладно, возьму домой, там в спокойной обстановке аккуратно отковыряю. Уж больно жалко было бы раскурочить и повредить хоть и простенькую, но явно старинную вещицу. Я спустился с отвала к Татьяне и Виктору Николаевичу. «Чего нашел?» – прищурив глаз, поинтересовалась Татьяна. Я продемонстрировал коробочку. Татьяна взяла ее в руки и тоже потрясла у уха: «Что-то есть! А вдруг это какая-нибудь историческая ценность и ее надо сдать в музей? А может, там клад?» «Ага, из старых ассигнаций, судя по шороху», - засмеялся я.

«Да какой клад, - махнул рукой Виктор Николаевич. – Эти столбы, вроде, ставили уже при советской власти, когда тут санаторий делали и дома для обслуги строили». Я не стал спорить и рассказывать про клейма с ятями на кирпичах, и мы направились к воротам.

Поблагодарив Виктора Николаевича за экскурсию, я отдал ему вторую бутылку пива из своих запасов в корзине велосипеда, и мы с Татьяной, еще раз оглядевшись по сторонам, вышли из ворот и быстро зашагали по улице к Подушкинскому шоссе и дальше через полосу леса к нашему деревенскому магазину на холме. Я уже отказался от идеи попасть в этот день в «город гномов» и думал только о том, как бы поскорее заглянуть в коробочку. Уж и не знаю, что так подогревало мой интерес к ее содержимому.

Придя домой, я снова принялся открывать крышку жестяной коробки, но она никак не хотела поддаваться. Тогда я принес из машины баллончик ВД-40 и облил им стыки крышки и корпуса. Теперь надо было подождать минут десять, пока волшебная всепроникающая жидкость сделает свое дело и, растворив ржавчину, позволит снять крышку, не повредив ее. Я поставил коробочку на стол на терраске, подложив под нее старую газету, и сел ждать, пока завершится химический процесс.

В это время пришла Татьяна с настенным отрывным календарем в руке: «Смотри, отец был прав – сегодня действительно день Прокопия Жнеца». И она принялась читать текст с оборота листка календаря: «Народно-христианский праздник Прокопий Жнец отмечается ежегодно 21 июля. Прокопия часто называли еще и Жатвенником, так как со дня его поминовения крестьяне начинали жать рожь и собирать чернику. Сам праздник также именовали Прокопы летние или Зажинки. В это время наши предки наводили порядок в огородах. День считался удачным для гаданий и заговоров. Они касались работы, будущего супружества, исцеления от болезней. В этот день православные верующие почитают также святого Прокопия Кесарийского и праведного Прокопия, Устюжского чудотворца, а также явление Иконы Пресвятой Богородицы в старинной Казани».

«А вот еще, - продолжила чтение Татьяна. – В этот день 21 июля 1969 года американские астронавты Нил Армстронг и Эдвин Олдрин в рамках полета «Аполлон 11» первыми в истории вступили на поверхность Луны. После открытия люка первое, что сделали астронавты, выбросили мешок с мусором на поверхность спутника. Далее Армстронг включил телекамеру, расположенную на корпусе лунного модуля, и начал спуск по лестнице. В момент соприкосновения ноги астронавта с поверхностью прозвучала фраза Армстронга: «Это один маленький шаг для человека, но гигантский скачок для всего человечества».

«Ты же не думаешь, что сегодня в санатории праздновали высадку американцев на Луне или, тем более, первый мешок с мусором, выброшенный в космос?» — я рассмеялся. «Да, в общем, так и не ясно, в связи с чем такое веселье устроили. Ну и бог с ним. А что в коробочке-то? Открыл?» — Татьяна присела к столу. «Да вот жду, пока вэдэшка сработает. Сейчас посмотрим», — и я взял коробочку в руки.

Тщательно протер крышку бумажной салфеткой и, крепко обхватив коробку, стал проворачивать крышку. Она хрустнула и подалась. Я еще повернул крышку, и она открылась, явив нам содержимое. Внутри лежал сложенный пожелтевший листок довольно плотной бумаги. Я поставил коробочку на стол, вынул листок и осторожно развернул его. На листке выцветшими фиолетовыми чернилами были красивыми буквами с завитками выведены строчки: «Алешенька, милый мой, меня завтра утром увезут. Приходи в полночь к выходу из подземного прохода под замком. Я стану тебя там дожидаться. Приходи, Алешенька, забери меня к себе, я без тебя совсем пропаду, Бог свидетель. Твоя Тата». Написано было с ятями и ерами, как писали еще до революции, а слово «Твоя» было дважды подчеркнуто.

Мы с Татьяной оторвали взгляд от листка и молча уставились друг на друга. Что бы это значило? «Ну, давай рассуждать, — начал я. — Во-первых, судя по тому, что записка осталась в тайном почтовом ящике, под который влюбленные приспособили чугунный вазон на столбе ограды, адресат «Алешенька» по какой-то причине это послание не получил и к тайному ходу не пришел. И Тату, скорее всего, увезли, и, возможно, она действительно «пропала».

Во-вторых, раз переписка и свидания были тайными, значит, этот союз не мог быть одобрен со стороны родителей и общества. В-третьих, влюбленных не держали под замком, раз они могли свободно выходить из дома и приходить к заветному столбу с вазоном, и, возможно, даже встречаться! Скорее всего, об их отношениях никто ничего не знал. Нам неведомо, как далеко зашли их отношения, но, очевидно, важные слова между ними были произнесены.

Но вот интересно – кем были эти Тата и Алеша? А главное, на кой черт нам все это надо знать?» Тут Татьяна засмеялась и кивнула головой. Одновременно из-за дома с огорода раздался голос Анны Ивановны, который звал дочь помочь ей в хозяйственных работах. Татьяна встала со стула, взяла со стола календарь и, сказав: «Пойду!», вышла на улицу.

А я всё сидел и смотрел на листок. Меня не оставляло чувство, что за всей этой историей с дореволюционными влюблёнными стоит какая-то тайна, очень для меня важная. Но как и почему, я себе объяснить не мог. И, похоже, речь в записке шла о том скрытом подземном ходе, которым прошёл и я неделю назад.

Я сложил листок и стал убирать его обратно в коробочку, и тут я обнаружил, что, занимаясь запиской, мы не заметили распластавшуюся по краю коробочки в углублении стыка бортиков с донышком, идущем по всему периметру, тоненькую серебряную цепочку с маленьким овальным медальончиком, на котором был выпуклый барельеф какого-то святого с копьём и щитом.

Пожалуй, именно цепочка и издавала тот шуршащий звук, когда я её потряхивал, а вовсе не бумажка. Такую тоненькую цепочку впору было бы носить совсем юной девочке, подростку, а не девушке на пороге замужества. Впрочем, в те времена замуж выходили очень рано.

Я принес увеличительное стекло и стал рассматривать изображение на медальончике. Над головой святого прочитывались буквы «пркп». Прокоп, что ли? Вот так совпадение. Если это, конечно, совпадение. И зачем Тата положила цепочку в коробочку? Это их тайный знак? Последний подарок на память? Или просто, чтобы у Алеши не было сомнения, что послание именно от нее?

Я в некотором ошеломлении сложил все в коробочку, прикрыл крышкой и поставил коробку в буфет, за стеклянную дверцу рядом с жестянкой из-под чая.

Этот вечер я провел в раздумьях по поводу древней записки и медальона с Прокопием, обретенным в День Прокопия. Но дальше заключения, что это какая-то мистика, так и не продвинулся. И эта Тата. Не могла ли называться Татой сама баронесса? Ее, правда, звали Надежда. Я знал Надежд, которые называли себя Надами и Натами. Почему наша Надежда не могла называть себя Татой? Или он, Алешенька, мог так называть свою возлюбленную?

Мало ли что могло приключиться в их жизни, что она вдруг обрела такое негласное, известное только им двоим имя. А впрочем, может, и гласное, кто знает. Конечно, можно предположить, что тайна подземного хода была известна еще кому-нибудь в замке, помимо самой Надежды. Ну, как вариант. Некой Тате. Которая могла зваться Татьяной, что было бы логично.

Да и подземный ход, насколько я помню, был проделан, когда Надежда была уже замужем. Я откинулся на спинку дивана и стал напрягать память. В свое время мне попалась в руки книжка с историей замка Мейендорф, из которой я и почерпнул все, что я теперь о нем знаю. Надо постараться вспомнить поподробнее, что там было написано про баронессу. Признаться, тогда меня больше интересовал сам замок, который я хорошо знал и с которым было связано много детских воспоминаний. А вот к персоне баронессы я не проявил должного внимания. И, похоже, зря.

Я закрыл глаза, представил себе обложку книги и мысленно начал переворачивать страницы, стараясь вспомнить их содержание. Постепенно память обострилась и стала подбрасывать, казалось, уже напрочь забытые куски текста. Ого, выходит, моя теория структуры памяти и фокусов внимания работает все-таки! Надо будет сесть и оформить ее в статью. Тут главное — не рассредоточиваться и не отвлекаться!

Удивительно, но стали проявляться, как на фотобумаге, буквы и строчки. Так, вот, что-то из жизни баронессы, когда она была еще девочкой: «Надежда Казакова с детства увлекалась рыцарскими романами и уговорила отца, владельца усадьбы Рождествено генерала Казакова, построить в Подмосковье в селе Подушкино замок. На тот момент у небольшого поселка Подушкино (будущая Барвиха) был построен маленький деревянный замок на берегу пруда.

В тысяча восемьсот семьдесят… каком-то году, точно не вспомню, вместо деревянного замка началось строительство каменного. Где-то лет через десять замковый дворец был построен. Земля в селе Подушкино была единственным участком, который генерал Казаков оставил себе после распродажи под дачи скупленной им в округе земли. На этом участке он и воплотил мечты дочери о замке.

Как-то раз, после прочтения очередной книги, Надежда попросила отца прорыть тайный ход из замка к пруду, и ее пожелание было исполнено. Вероятно, проход сохранился и по сей день, но история об этом умалчивает».

Да, как-то так. Немного. Я расслабился и отпустил фокус внимания. Образ страниц книги растворился. И опять непонятно — когда же был прорыт этот ход? Сколько Надежде тогда было лет? Надо будет при случае посмотреть в библиотеке что-нибудь о жизни баронессы Мейендорф, может, всплывут нужные мне подробности. А, ладно! Я почувствовал себя усталым, махнул на все рукой, приготовил ужин и пораньше лег спать. Нет, отошел ко сну!

До Москвы можно было добраться на электричке, но я предпочел поехать на проходящем поезде дальнего следования, в купейном вагоне, с комфортом и в тишине, без толчеи, громких нетрезвых компаний, кошелок, рюкзаков и инвалидов, собирающих подаяние, проходя по вагону с гармошкой. Когда я открыл двери купе, то обнаружил в нем двоих моих давнишних, еще школьных, приятелей и с ними молодую незнакомую мне женщину. На столике стояла пара зеленых бутылок вина и вокруг них в развернутых бумажных пакетах соответствующая закуска – краковская колбаса, плавленые сырки, огурчики и что-то там еще.

Компания была уже навеселе, и они с радостными возгласами поприветствовали меня и пригласили присоединиться к ним, тут же налив мне в поездной граненый стакан темного красного вина. Как оказалось, они возвращались с отдыха из Гудауты, где и познакомились с девушкой, которую звали Лиза. Она была загорелой, со светлыми, выгоревшими на солнце до платинового цвета волосами.

По ходу неторопливых расспросов — кто, откуда, куда и зачем едет, бутылки опустели, но желание продолжить наше небольшое уютное застолье не пропало, и даже, наоборот, стало острее и горячее. Все были возбуждены и разогреты выпитым и стали наперебой предлагать разные решения вопроса — где достать еще что-нибудь выпить в быстро движущемся поезде. Особенно подхлестывало фантазию и лихость предложений присутствие милой, загорелой, весело смеющейся попутчицы.

И кто-то предложил на спор проделать безумный трюк — остановить поезд у полустанка с магазином, но так, чтобы не срывать стоп-кран и не налететь из-за этого на серьезный штраф. А Лиза, хохоча, объявила, что в награду поцелует смельчака своим самым долгим и самым нежным поцелуем.

Винные пары уже шумят у меня в голове, и я берусь проделать нечто подобное, хитро полагаясь на свою наблюдательность и смекалку. Дело в том, что, входя в поезд, я заметил в тамбуре внизу у дверей у самого пола желтую педаль в форме полумесяца, на которой можно было рассмотреть полустертую надпись красными буквами «тормоз проводника». Если я остановлю поезд с помощью этой педали, то условие будет выполнено — стоп-кран останется нетронутым.

Я уверенно приглашаю всю компанию выйти со мной в тамбур и незаметно для них нажимаю ногой на желтую педаль у дверей. Поезд начинает замедлять ход и останавливается. Поворачиваю ручку двери и открываю ее под изумленными взглядами моих друзей-попутчиков. Я уже готовлюсь спрыгнуть с подножки вниз на рельсы и снимаю ногу с желтой педали.

Отпущенный поезд начинает медленно двигаться вперед, и я, не ожидав этого, на секунду замираю перед прыжком и вдруг слышу сзади истошный крик Лизы: «Стой! Не прыгай», и чувствую, что она хватает меня за плечо. Я вцепляюсь рукой в поручень, в последний момент удержавшись от прыжка, и отшатываюсь назад от выхода.

И в это мгновенье в открытую дверь тамбура врывается вместе с плотной волной горячего воздуха жуткий вой и свист от пронесшейся мимо по встречному пути со страшной скоростью зеленой электрички. Меня прошибает холодный пот, а в голове вспыхивает: «Господи, хорошо, что я не выпрыгнул из поезда, хорошо, что он снова покатился и я на секунду замешкался, хорошо, что мой «ангел» Лиза удержала меня за плечо, а то бы меня сейчас размазало, как муху, по морде этой электрички. Спасла меня, спасибо!»

…22 июля, понедельник, утро

«Боже, какой неприятный сон», — подумал я и открыл глаза. Провел ладонью по векам, бровям и лбу и обнаружил, что я весь в испарине. Чтобы избавиться от остатков тревоги и горечи во рту, я немедленно встал и пошел умываться. Умывшись и позавтракав, я решил еще раз заглянуть в свои листки со списком несуразностей.

Но их не было ни на столе в комнате, где я их положил на самое видное место посреди покрытого зеленоватой скатертью круглого стола, ни на этажерке и нигде вообще. Я полез в буфет в жестяную коробку из-под чая, но там было пусто — мое воззвание к двойнику тоже исчезло. Но мало этого, гораздо хуже было то, что и старинная коробочка из-под монпансье с запиской от Таты тоже бесследно пропала, будто ее и не было! Та-а-к, опять начинается, очень хорошо!

И хотя я, казалось бы, уже должен был быть готов к подобным неожиданностям, меня снова покрыла испарина. Я перенес старый венский стул с терраски на кухню и взгромоздился на него в том углу, где вчера отодрал уголок обоев и сделал пометку ручкой на стене. Уголок был явно нетронут, и, на всякий случай отодрав его, я увидел чистую стенку без всяких видимых пометок. А вот это уже действительно интересно!

Я аккуратно на подгибающихся ногах спустился с поскрипывающего стула, автоматически отнес его обратно на терраску, выдохнул, сел на круглое вогнутое сиденье и уставился на увядший колокольчик, торчавший из пивной бутылки. «Ну, здравствуй, колокольчик! Давно не виделись. А ведь я тебя искал. И где ты был, интересно, где прятался со своей бутылкой?»

Так, хорошо, колокольчик появился, а какие были еще зацепочки? Я постарался собраться с мыслями и проанализировать ситуацию, имея на руках первые ошеломляющие результаты расставленных мною самому себе маленьких ловушек. И ведь затевал-то я все это, главным образом, с единственной целью – убедиться, что я не сошел с ума и все находится на своих местах. Но если предположить, что все-таки я не сумасшедший, то какое тут к черту «на своих местах»! Вообще все не то и все не так! Зацепочки, зацепочки… Ага, еще была исчезающая и вновь появляющаяся статья по методике толкования сновидений!

Я встал и решительным шагом направился в комнату к этажерке. Раскрыл тетрадь и увидел исписанные листы, после стихотворения Борхеса. Та-а-к, а статья-то есть! Я перевернул листок и вгляделся в текст. Да, это написано мной, безусловно. И вдруг вспомнил, что в конце этой страницы я, когда писал, зачеркнул один термин и заменил его другим, а здесь термин был на месте и никакого зачеркивания не было!

А дальше я начал приводить цитату из Алана Уотса, а потом решил дать ее в самом конце, и снова зачеркнул написанное. Но здесь снова не было зачеркивания, и цитата была приведена полностью, а в конце… в конце ее не было! Выходит, эта моя статья не совсем моя! Выходит, все-таки кто-то, очень похожий на меня, живет рядом со мной или, постой… ведь это же не мой дом! Пометки-то под обоями нет!

Я в испуге обернулся к дверям и потом провернулся вокруг себя на полные триста шестьдесят градусов, прижимая к груди раскрытую тетрадь. Никого, я один. Очень надеюсь, что я один. Но тогда — где я? И кто я? Я — это я? Или… Внезапно я вспомнил о самом главном и посмотрел на левую ладонь. Ну конечно — ни бинта, ни пореза! Я чувствовал, что я реально начинаю сходить с ума и мне просто необходимо с кем-то поговорить.

Я бросил тетрадь на стол и выбежал из дома во двор, прошел на огород, надеясь встретить Татьяну и расспросить ее про вчерашний день и найденную нами коробочку с запиской. Но ее не было, она с утра уехала на работу. Тогда я двинулся через двор к калитке и вышел на улицу. И дом, и двор с врытым под старыми березами столом, и улица ничем не отличались от «моих». Я направился на ту сторону улицы к дому Вальки, к хорошо знакомой с детства калитке.

И как это так получается – столько лет прошло, а калитка всё та же, собранная из того же штакетника, что и забор, и выкрашена в тот же зеленый цвет. И ведь сколько она выдержала, эта калитка, и залезали мы детьми на нее, и катались на ней, и врубались с разгона передним колесом велосипеда, залетая во двор с улицы через деревянный мостик над неглубокой дренажной канавой, поросшей травкой и подорожником.

Калитка при этом стонала и трепетала, распахиваясь от удара, давая возможность нам въехать во двор без остановки, не слезая с седла, но никогда ни один из взрослых нам не говорил – мол, нельзя так бить калитку, мол, сломаете. На то она и калитка, чтобы всё терпеть. И помнить. Помнить всех, кто влетал в нее на велосипеде, и кто спокойно входил, кого вносили на руках в пеленках и выносили в последнем деревянном пристанище на улицу, посыпанную по этому случаю еловыми ветками.

А еще она должна хорошо помнить, как каждый вечер наша хозяйка тетя Поля в одно и то же время выходила из нее на улицу к мостику через канаву, чтобы встретить возвращавшегося с работы, с огромного военного завода Хруничева в Филях своего мужа, дядю Пашу, шедшего по деревне с электрички вместе с другими работягами. Выходила, бросив свои хозяйственные дела, состоявшие в тот момент, в основном, в приготовлении ужина мужу и детям.

Стояла, улыбаясь заранее, вглядываясь вдоль улицы, и когда высокая фигура дяди Паши появлялась в поле зрения, еще далеко за колодцем, она с удовольствием каждый раз произносила: «Вон мой «синьор Помидор» идет», глядя на его немного неуклюжую походку вперевалочку, свойственную всем длинноногим мужчинам. И почему «синьор Помидор»? Дядя Паша был высоким и худым.

И так это было тепло и трогательно – вот этот такой несложный и такой добрый семейный ритуал, столько было в нем внимания, заботы и любви, что, вспоминая эти эпизоды, становится светлее и теплее на душе. И удивляешься: почему сегодня уже не увидишь таких простых и добрых проявлений нежности и любви?

А дядя Паша проходил по мостику, здоровался с женой, улыбался и проводил ладонью по ее руке от плеча к локтю, и они вместе заходили в калитку. И никаких объятий, никаких поцелуев, все очень сдержанно, в рамках принятых тогда деревенских приличий. Но их сияющие глаза и расплывшиеся в улыбках лица говорили о том, как оба рады этой встрече. Этакая простая ежедневная маленькая радость, которую так несложно подарить близкому человеку.

Было что-то традиционно-патриархальное, и что-то удивительно теплое и человеческое в этом – выглядывать вдоль по улице фигуру и своеобразную походку любимого мужа, кормильца, главы семейства, а ему, мужу, приятно увидеть жену, которая его ждет и встречает у калитки их дома. Это так не сложно и так приятно для обоих.

Иногда эта радость для дяди Паши многократно увеличивалась, когда к тете Поле у калитки присоединялись еще и дочки, Валька с Лялькой, но это происходило нечасто – у девчонок тогда было полно своих важных девчоночьих дел и они вечно где-то мотались по деревне, полям, лесам и лугам.

Я зашел в знакомо скрипнувшую калитку, нарочито гулко протопал по крашенным суриком ступенькам крыльца на терраску и позвал в тихую пустоту дома: «Хозяева! Есть кто живой?» На мой зов из комнат выбежала дочка Вальки Алёна. Меня снова охватила легкая оторопь – я никак не мог привыкнуть к ее поразительному сходству с Валькой в ее молодые годы.