Мотыльки Психеи

«Видишь ли, Оль, я как старший товарищ, — я лукаво улыбнулся, — открою тебе один маленький мужской секрет, ну если ты еще сама не разобралась. Дело в том, что у вас, женщин, и у нас, мужчин, совершенно разные взгляды на привлекательность, секс, выбор партнера и любовь. Особенно у молодых.

У молодого парня в крови бушует гормональный шторм — там столько тестостерона, что у него просто постоянно торчит, и его единственная забота — куда бы это пристроить. И засовывает он его при первой же возможности в первую попавшуюся подходящую, с позволения сказать, дырку, пардон за мой французский. И, по большому счету, ему даже не очень важно, как выглядит владелица этого вожделенного отверстия, ну если, конечно, она не полный урод или жаба.

А девушка, открытая для любви, чья голова забита к тому же всякой романтической дурью, убеждена, что если этот озабоченный кролик лезет к ней с поцелуями и валит в койку, то это значит, что из всех возможных женщин мира он выбрал именно ее, такую замечательную и неповторимую, и что он разглядел, какая она необыкновенная и особенная, а следовательно, полюбил ее всем сердцем и сделал своей единственной избранницей. И в благодарность за эту наблюдательность, за разборчивость, за его правильный выбор она дарит ему в ответ, как ей кажется — в ответ, свою признательность, любовь, душу, сердце и тело. Но из всего этого набора молодца интересует только тело, да и то ненадолго — пока не появится новое доступное для изучения, сравнения и просто для коллекции тело.

И совсем другое дело — мужчина зрелый, который уже насобирал свою коллекцию и у которого гормональный шторм уже поутих и не блокирует мозг, и есть некоторый жизненный опыт, и в связи с этим он может более-менее осмысленно производить селекцию и выбирать из окружающих женщин такую, которая ему подходит не только внешним видом или тем, что хороша в постели, но и интересна ему своим внутренним содержанием, своей природной женственностью и тем, что ее система жизненных ценностей совпадает с его системой ценностей. Понимаешь?»

Поэтому твой зрелый ухажер и не тащил тебя с ходу в койку, а наслаждался раскрытием в тебе твоих женских и человеческих качеств. Ему нужно было, чтобы волшебный бутон твоей женственности раскрылся. И когда он раскроется, должно произойти чудо слияния интересов, душ, эмоций. И уж когда проснется взаимный интерес, появится двухсторонняя тяга, когда их затопит всепоглощающая нежность, когда они станут изнемогать от желания сплавиться в единое целое, вот тогда и появится койка как высшая точка слияния двух любящих субъектов, двух сияющих вселенных, исполненных любви.

И эта койка по полету ощущений не идет ни в какое сравнение с примитивным удовлетворением физиологической потребности, пусть даже и страстной, и уж тем более не сравнится с соитием, спровоцированным простым спортивным интересом и установкой количественных и коллекционных рекордов. И зрелый партнер все это знает и ведет тебя по этой дороге. Вел.

Мы немного помолчали. Ольга задумчиво смотрела вперед сквозь лобовое стекло. Интересно, что творилось в ее хорошенькой головке? Может быть, она вообще думала о чем-нибудь своем, бытовом. Скажем, что приготовить сегодня на ужин? Черт его знает, что у них там происходит в их женских мозгах. Вот уж поистине загадка природы!

Я скосил на нее взгляд и продолжил: «Вот я как-то раз видел сценку, как голубь добивался внимания голубки. Она индифферентно клевала зернышки с асфальта, а он долго танцевал вокруг нее, раздувался, ворковал, кланялся, тряс крыльями, забегал то сбоку, то спереди, всем своим видом показывая, что он просто без ума от нее, и какая она замечательная и неповторимая, просто умирал от любви и страсти.

И, наконец, утанцевал, уворковал, уговорил — она присела перед ним покорно. Он вскочил ей на спину и трепыхался там несколько секунд. Потом успокоился, сделав свое дело, сдулся, встряхнул головой и, совершенно потеряв всякий интерес к своей «возлюбленной», сделал по ее спине пару шагов, наступил своей красной когтистой трехпалой лапкой ей на голову и, оттолкнувшись от этого удобного возвышения, взмахнув крыльями, улетел по своим важным мужским делам.

У голубки пригнулась головка от этого толчка, потом она встала на лапки, отряхнулась, посмотрела вслед этому сизому красавцу и пошла дальше подбирать клювом зернышки с земли. Вот так. Природа! А ты говоришь — любовь, избранница!

Я остановился у метро. Ольга, собираясь выходить из машины, повернулась ко мне, облила синевой своих глаз, сказала: «Спасибо» и ласково чмокнула меня в подставленную щеку своими мягкими теплыми губами. Был большой соблазн резко крутануть головой, чтобы поцелуй пришелся не в щеку, а в губы.

Обычно этот незамысловатый дешевый трючок производит ошеломляющее действие — девушка от неожиданности замирает в ступоре удивления, и это позволяет затянуть поцелуй, который тут же переходит из категории ничего не значащего дружеского «чмок, пока!» в совершенно, совершенно иное качество. Но в этот раз я удержался — то ли счел это неуместным, то ли здравый смысл возобладал, то ли просто струсил. Влюбляюсь-то я на раз, а у нее семья, дети... И такая славная девочка.

Закончив все свои финансовые дела, я подъехал к дому в уже сгущавшихся сумерках. Запарковал машину под липами в тихом пустом летнем дворе, на том же месте, что и вчера, и поднялся в прохладу спящей квартиры. Освежившись под душем, я снова прошел по родным комнатам, с особым вниманием приглядываясь к знакомым мелочам, мебели, шкафам, полкам с книгами, часам, статуэткам. Да нет, все вроде на своих местах, и все такое узнаваемое, такое знакомое. Моё. Ощущение родных стен как-то меня успокоило, я расслабился и завалился в кресло перед телевизором. Однако холодильник был пуст, и надо было выйти в магазин, купить еды, да еще и зайти в пункт проявки пленок.

Пришлось выбраться из кресла, одеться и отправиться «в город». Я мазохистски нарочно проделал еще раз все, что делал вчера, стараясь не пропустить ни одной мелочи, пройти по пройденному кругу, повторить все в той же последовательности. Пусть даже и в условном вчера.

Я снова отнес пленку в проявку, заказал печать фотографий, потом зашел в «Перекресток» и набрал готовой еды – специально тех же салатов, солений, курицу-гриль, хлеба и всякого на завтрак. К курице снова взял бутылку сухого белого вина и довольный и даже как-то подуспокоенный этим, в сущности, напрочь лишенным всякого смысла повторением, похожим на какой-то интуитивный ритуал, а больше успокоенный привычной московской суетой, вернулся домой.

Накрыл на стол, откупорил вино и с удовольствием поужинал. Но после ужина тревожные мысли снова стали вползать в сознание – что же все-таки происходит, как объяснить эти провалы памяти, все эти несуразности, появление этого беса-двойника, который пишет мне письма, и, главное, теперь еще и неожиданные перемещения в пространстве? Но внятного объяснения всему этому не находилось.

Чтобы справиться с нарастающей тревогой, я пошел к книжному шкафу с научной и эзотерической литературой и стал задумчиво просматривать названия на корешках, вынимать кое-что, пролистывать и ставить на место. Нет, все было не то. Я вспомнил книгу Бартеньева, мне вдруг показалось, что в ней есть какие-то намеки на схожие обстоятельства и, возможно, есть и подсказки, и даже решения и ответы на мои вопросы. Но она осталась на даче.

Я попытался восстановить в памяти главные сентенции и предлагаемые взгляды на природу времени и параллельные миры, но тревога и выпитая бутылка вина мешали стройному течению мысли. Я отложил книги и решил отправиться спать пораньше, чтобы привести нервы и сумбур в голове в маломальский порядок и поскорее завершить этот день. Завтра мне предстояла встреча с Ирэн, на которую я возлагал большие надежды.

Но, прежде чем лечь в постель, я постарался вспомнить и снова записать в тетрадь тот ответ двойнику, который я подготовил вчера. Я упорствовал в своем исследовательском мазохизме. Как у него там было написано? Давай-ка еще раз попробуем: «…если ты – мое реальное «альтер эго», напиши несколько слов о себе, чтобы установить связь, которая позволит нам разобраться с этой «неразберихой» и выработать план действий для выхода из сложившейся ситуации или взять все под контроль». Как-то так, по-моему.

Я стал вспоминать ответный текст, который пришел мне в голову вчера: «Не знаю, кто ты и что ты, но если ты живешь в одном пространстве со мной и в том же измерении, то оставь мне где-нибудь на видном месте свою фотографию, а еще сними и оставь фотографию своей левой ладони». Я снова старательно записал все это в тетрадь, где была моя статья с методикой исследования сновидений, положил тетрадь в кейс и отправился спать. «Надо бы после встречи с Ирэн завтра не забыть забрать фотографии из печати», — подумал я, засыпая.

…24 июля, среда, утро

Утро началось довольно поздно и прошло в неспешных обыденных делах и подготовке к моему визиту к Ирэн. Особенных пробок на улицах по дороге к ее дому не было. Я запарковал машину у тротуара при въезде во двор и ровно в 14:00 нажал на кнопку звонка квартиры Ирэн. Я был полон тревоги, что стало для меня уже привычным состоянием, но, однако, и надежд, что сегодня может случиться просветление в моем «темном лесу хаоса» и появиться хоть какое-то объяснение происходящему абсурду.

Ирэн открыла дверь не сразу, только после третьего звонка. Она была в домашнем халате и с непросохшей копной своих рыжих волос над высоким чистым лбом, в которых я углядел легкую серебринку тонких паутинок седины. Ирэн была старше меня на десять лет, но всегда выглядела моложе своего паспортного возраста. Она жила одна, никогда не была замужем и не имела детей, хотя всегда была женщиной интересной, умной, очень хорошо образованной, не лишенной женственности и какого-то особенного шарма, обусловленного, я думаю, ее философским взглядом на жизнь и некоей чертовщинкой в зеленых глазах.

Кроме того, Творец одарил ее прекрасной фигурой и живым темпераментом. В свое время мы вместе работали в одном НИИ, и она тогда пробудила во мне интерес к эзотерике и всему, что связано с нетрадиционными представлениями об устройстве мироздания. Потом мы вместе ходили на групповые медитации, на лекции Кедрова и разные другие курсы и семинары по самосовершенствованию, глубинной психологии и изучению многомерной картины мира.

«Привет! Вот приехал, как договаривались. К тебе можно?» - бодро начал я с порога. «Привет, - Ирэн удивленно вскинула на меня свои зеленоватые глаза, - а мы разве договаривались? Но, впрочем, заходи, раз уж пришел. О, неплохой загар! А ты надолго? Мне сегодня к пяти часам надо быть на семинаре. Приехал Кёрк Ректор. Помнишь его? Ходили на занятия по холодинамике».

Это «Кёрк Ректор» она произнесла, почти проглатывая букву «р» - «Кёук Эктоу». Ирэн слегка картавила, «р» у нее получалась даже мягче, чем у англичан, но это ее не портило, даже напротив, придавало ей некий шарм, этакий налет эстетики Серебряного Века. Правда, она немного комплексовала по поводу этой своей логопедической особенности.

Как-то, когда мы гуляли летом после работы в Сокольниках, она захотела осмотреть розарий, но мы не могли его найти. Тогда она указала мне на пару женщин, стоявших неподалеку, и попросила спросить у них дорогу к розарию. Я удивился: «Почему ты сама не спросишь?» «Ну неужели не ясно – они не поймут, о чем я их спрашиваю. В этом слове, «озаий», две буквы «эу»!» - она была явно смущена.

«Конечно, я отлично помню Кёрка, - сказал я, несколько опешив, - я же был тогда на их многодневном выездном семинаре в Подмосковье и даже принимал Кёрка потом у себя дома с какой-то влюбленной в него дурехой-ученицей и потчевал осетриной, «запеченной по-русски». Ты, кстати, помогала мне ее готовить. Забыла?»

Я прошел за ней в гостиную. «Но мы с тобой договорились встретиться сегодня, в среду, в два часа дня. Я звонил на той неделе. Ты разве не помнишь?» - я был несколько удивлен. «Да нет, что-то не припомню, - Ирэн остановилась и посмотрела на меня внимательно. - Да это неважно. Заходи, садись. Сейчас сделаю чай с алтайскими травами. А ты по делу или так – соскучился?» - она лукаво заулыбалась.

«Вообще-то по делу. Ну и соскучился, конечно», - спохватился я. «Смотри, времени мало!» - Ирэн кокетливо повела плечами и ушла в кухню ставить чайник. Вскоре она вернулась с подносом, на котором стоял заварной чайник и две белые фарфоровые чашки. Поставила поднос на массивный журнальный столик, инкрустированный перламутром, села в кресло по другую сторону стола и принялась разливать чай в чашки тонкой желтоватой струйкой.

«Ну, рассказывай – как жизнь течет, что привело тебя ко мне? Да, и что у тебя с рукой?» Я посмотрел на заклеенную пластырем ладонь: «Да, вот еще и рука. Порез. А вот откуда он взялся…». Я сделал глоток крепкого ароматного чая и начал рассказывать о событиях последних дней.

Мы сидели над пустыми чашками и молчали. Наконец, Ирэн произнесла: «Знаешь, я сегодня еду на семинар к Кёрку. Послушай, давай-ка поедем вместе. Сегодня семинар будет как раз по погружению в прошлое, в вытесненные воспоминания. Попробуй, может, что-нибудь вспомнишь из своих провалов. Но, думаю, дело здесь в другом. Все это очень похоже на неконтролируемую спонтанную проекцию астрального тела. Но вот эта история с рукой и исчезающем и появляющемся порезе меня смущает. Это уже похоже на…».

Ирэн замолчала и задумалась. «Так, ты говоришь, что эта твоя «неразбериха» как-то связана со сном. Да, тут надо разбираться серьезно и досконально. Правда, поедем, поговоришь с Кёрком, он сейчас практикует новую технику погружения в транс, в котором многие выходят в другие пространства. По крайней мере, они так говорят. Поедем. Да! Давай, собирайся!»

Она решительно вскочила с кресла и устремилась вон из комнаты: «Я сейчас. Пойду одеваться». «Ты на машине?» — крикнула она мне уже из спальни. «Да, она в переулке стоит!» — громко ответил я. «Хорошо, поедем сейчас на Большую Грузинскую. Они там снимают просторную квартиру, где проводят свои семинары. Там же и живут», — Ирэн вошла в гостиную в голубых джинсах и цветастой блузке с короткими рукавами, и с тщательно расчесанными волосами, ниспадавшими рыжими волнами на плечи. «Ну, поехали», — я хлопнул себя по коленкам и решительно встал с кресла.

Квартира на Грузинской действительно была очень просторной – там без труда поместилось человек двадцать, включая американцев: Кёрка и его старшего партнера Вернона Вульфа, их переводчицу и нас с Ирэн.

По окончании семинара народ потихоньку стал расходиться, негромко обсуждая впечатления от новых практик, а мы с Ирэн подошли к Кёрку, и я, как мог, стал объяснять ему на английском языке, что мне нужна его помощь, чтобы разобраться в странных явлениях, которые со мной происходят последнее время, о появлении невидимого двойника и о необъяснимом перемещении в пространстве. Кёрк внимательно выслушал меня, отнесся ко всему серьезно, задал пару уточняющих вопросов, потом завел меня в небольшую комнату, усадил в глубокое кожаное кресло, а сам устроился напротив меня на стуле, взял за обе руки и попросил расслабиться, закрыть глаза и откинуть голову на спинку кресла.

Потом сильно зажал мои ладони большим пальцем снизу посередине ладони, а указательным сверху между основанием моего большого пальца и пястной кости, но так, я чувствовал, чтобы не зацепить мой порез. «What do you feel?» («Что ты чувствуешь?») «I feel pain, and now it’s hot under your fingers and inside my palm. And warm, this coming up the arms from your fingers to the shoulders and far to the neck, eyes and down the chest» («Я чувствую боль, а теперь внутри ладони под вашими пальцами горячо, и тепло поднимается вверх по рукам от ваших пальцев до плеч и дальше к шее и глазам и опускается в грудь»), — я отвечал ему, погружаясь во что-то вроде дремоты.

Мне стало хорошо и спокойно, как бывает, когда выходишь из леса на залитый солнцем луг и идешь по мягкой зеленой траве, а над головой у тебя ясное, бездонное, сияющее голубое небо. Вдруг я увидел слева от себя фигуру высокого молодого человека лет двадцати пяти-тридцати, приближавшегося ко мне легким пружинящим шагом. Он был хорошо сложен, одет подобно античному греку во что-то похожее на длинную светлую тунику до колен и сандалии. От него исходило ощущение света и благорасположенности.

Когда он подошел ближе, я спросил его: «Кто ты?» Он посмотрел на меня тепло и ответил с приветливой улыбкой приятным, глубоким и мягким голосом: «Я – твое Высшее Я, я тот, кто живет в тебе, кто всегда с тобой, кого ты можешь чувствовать внутри себя, в сердце своем, или стоящим за твоим левым плечом». «Ты мой Ангел-хранитель?» — спросил я. «И да, и нет. Я твоя суть, видящая дальше и знающая больше. Пойдем со мной».

И он повел меня через этот зеленый мягкий луг, покрытый свежей травой и яркими цветами, сквозь аромат теплого летнего прозрачного почти неподвижного воздуха к блестевшей вдали ленте реки, струящейся между зелеными берегами, поросшими серебристыми ивами, купающими свои длинные свисающие ветви с тонкими острыми серебристыми лезвиями листьев в ее прозрачной прохладной воде. Через реку был переброшен выгнутый дугой легкий мостик из светлого дерева с высокими перилами.

Мы взошли на гулкий мостик и немного постояли на нем, облокотившись на гладкие теплые перила, вглядываясь в прозрачную глубину реки под нами в наших тенях, которая нежно полоскала их и, казалось, смывала с них своими прохладными струями и уносила вдаль все тревоги и неприятности, возвращая взамен чувство спокойной уверенности в бесконечности жизни и неизбывности растворенного в ней вечного света. На той стороне реки чуть поодаль высился красивый старинный замок со стрельчатыми узкими окнами, сложенный из потемневших от времени ровно обтесанных крупных серо-красных камней, с высокими башнями, накрытыми островерхими черепичными крышами.

Мы перешли мост и направились по каменистой дороге к массивным дубовым дверям замка, обитым темными широкими железными полосами. «Этот замок – это место, где принимаются решения и выдаются указания к последующим действиям», - пояснил мой проводник. Я кивнул, хотя ничего не понял, и потянул за массивное железное кольцо на высоких тяжелых двухстворчатых дверях. Створка подалась довольно легко и беззвучно открылась, как на хорошо смазанных петлях, впуская нас в прохладный полумрак внутреннего помещения.

Мы оказались в огромном зале с высоким сводчатым потолком, поддерживаемым слева и справа от нас рядами стройных каменных колонн, уходящих вверх в сумрак, разрезаемый на уровне наших голов светом, льющимся снаружи в высокие стрельчатые витражные окна. Этот свет ложился на каменный пол зала и превращал его серые плиты в причудливый, но приятный глазу разноцветный ковер из затейливо переплетенных нечетких геометрических фигур, натекавших одна на другую своими размытыми краями, где цвета смешивались и переливались из одного мягкого пастельного оттенка в другой.

Мы, ступая по этому каменному ковру, прошли по гулкому залу, где даже тишайший шепот разносился во все стороны, как ветер, вдоль колонн, выстроившихся в ряд, поддерживавших свод и галереи второго этажа с темными дубовыми перилами и изящными, как тонкие шахматные слоны, балясинами, тянувшимися наверху вдоль боковых стен от входа до противоположного конца зала, где они прерывались, а колонны расступались и разбегались в стороны, открывая широкую площадку. Там, посреди площадки, на покрытом лиловым ковром помосте стоял настоящий трон из черного дерева с высокой резной спинкой, украшенной выпуклыми барельефами растительных узоров и устремленным вверх острым, как пика, навершием.

Мой Проводник подвел меня к стоявшей у правой стены между колоннами высокой массивной раме из красного дерева в виде буквы «П», с верхней перекладины которой свисал на двух цепях отполированный, как зеркало, большой бронзовый блин гонга. У подножья рамы на низкой широкой табуретке такого же красного дерева лежало что-то типа булавы с обшитой толстой кожей головкой.

«Возьми молот и ударь в гонг», — указал мне на булаву мой спутник, и его негромкий голос прошелестел и затих среди колонн. Я взял в руки булаву, которую он назвал «молотом», и, немного поколебавшись, ударил ею в центр гонга. В ту же секунду весь зал наполнился звонким громом, постепенно перешедшим в низкий гул. И тут из скрытых ниш в стенах вышагнули и застыли, как тени, фигуры в темных длинных до пят балахонах и наброшенных на голову капюшонах, совершенно скрывавших их лица. Казалось, что плотный гул гонга не то выдавил, не то вытолкнул эти фигуры из своих укрытий-ниш.

«Ударь еще», — сказал мой Проводник, и я снова ударил молотом в центр гонга, но уже уверенней. Снова зал затопил звук звенящего грома, превратившегося в гул, от которого, казалось, завибрировала каждая клеточка моего тела. И этот звук вызвал к жизни и заполнил галереи над нашей головой рядами воинов в сияющих бронзой доспехах и шлемах, украшенных жесткими красными плюмажами, с круглыми полированными щитами в одной руке и копьем с широким наконечником в другой.

Я взглянул на своего Ангела-хранителя с немым вопросом: «Все ли нормально? Все идет как надо?» Он улыбнулся в ответ: «Все хорошо! Не беспокойся и ничего не бойся. Бей в третий раз!» И я ударил. Гром прокатился по залу, и гул от этого удара долго и ощутимо заполнял все пространство, стоял плотно, как желе, хоть ножом режь, казалось, теперь вибрировали не только наши тела и каждая их клеточка, но и сами стены замка, только что не дребезжали цветные стекла витражей в высоких окнах.

Когда гул стих, справа от трона открылись высокие, широкие двустворчатые двери, и в зал царственной походкой вплыла высокая женщина в длинном до пола бархатном платье темно-красного цвета. Она гордо несла голову, покрытую тонким полупрозрачным белым платком, спускавшимся ей на плечи, который был обжат, как широким обручем, невысокой ажурной золотой короной. Чуть позади царственную особу сопровождали четыре пажа с маленькими алебардами в руках и в коротких плащах такого же темно-красного цвета, как и ее платье, и в мягких бордовых беретах с колыхавшимися белыми страусиными перьями.

Женщина прошла к трону, поднялась по широким ступеням на обитый мягкой лиловой материей помост и воцарилась на троне, положив руки с длинными тонкими пальцами на черные подлокотники, а пажи заняли попарно места справа и слева от трона, взяв алебарды «на караул». На среднем пальце правой руки этой величественной царственной особы сиял огромный рубин.

Фигуры «монахов» почтительно склонили головы, прижав руки к груди, а воины на галерее дружно грохнули копьями о щиты, отчего под потолок взвился звон не хуже, чем от гонга, и замерли в стойке смирно, держа копья на отлете острием вверх. Мой Проводник торжественно вывел меня на середину зала и склонился в почтительном поклоне. Я автоматически тоже склонил голову, прижав правую руку к груди.

Не знаю, откуда я взял, что надо так сделать, но в тот момент мне это показалось более чем уместным, и движение вышло само собой, естественно и органично. Царственная особа подняла руку, и в и так тихом зале воцарилась полная, просто густая тишина. Мне показалось, что эта тишина была еще более плотной, чем гул после ударов в гонг. И в этой полной тишине прозвучал ее ровный, спокойный, бархатный голос. Его звук будто бы упал на нас из-под сводов зала, и это было так неожиданно, что я даже вздрогнул.

«Зачем?» За меня ответил мой спутник: «Открыть глаза!» И снова бархатный голос: «Зачем?» «Чтобы проснуться!» И в третий раз раздалось из-под свода: «Зачем?» «Чтобы увидеть свет!» Возникла пауза. Она сидела молча, прикрыв глаза. Спустя пару секунд в тишине прозвучало бесстрастно и властно: «На гору!» Как тяжелая бронзовая печать упала на пергамент. Ряды «монахов» склонили свои клобуки и выдохнули разом: «Воистину!». И тут же вслед за ними с галерей раздался звон щитов, в которые дружно ударили древки копий.

Царственная фигура поднялась с трона. Она теперь казалась еще выше и монументальней. «Подойди!» — она простерла руку в мою сторону. Не помню, как меня поднесло к ступеням постамента. Я поднялся на три ступеньки и стал совсем близко к величественной особе, которая оказалась выше меня чуть ли не вдвое.

Я видел перед собой расшитый тонкими золотыми нитями плотный темно-красный бархат ее одеяния и руку с перстнем на ней, в котором словно горел, наполняясь изнутри красным огнем, раскаленный рубин. Рубин приблизился к моему лицу, и я отчетливо почувствовал его жар. Жар камня коснулся моего лба чуть выше бровей и переносицы. В глазах у меня вспыхнуло, а в голове взорвалось раскатом грома: «Омм!»