Мотыльки Психеи

В этот момент мой бедный смятенный мозг пронзила спица резкой трели телефонного звонка. Я без малого чуть не подпрыгнул от неожиданности на кровати и с колотящимся сердцем сорвал трубку с аппарата. Это был Сашка, мой старинный приятель из соседнего подъезда: «Привет! Не разбудил? А то иду вчера вечером домой, смотрю – машина твоя стоит. Но было уже поздно, не стал тебя беспокоить. Думаю – дождусь утра. Ты мне нужен по одному дельцу. Можно к тебе зайти?» «Да, заходи, только дай мне минут десять, чтобы умыться и привести себя в порядок», - я обрадовался и схватился за возможность поговорить с кем-то живым и реальным. Надеюсь, реальным.

Умывшись, я стал дожидаться прихода Сашки, а покуда обошел квартиру, внимательно все осмотрел, убедился, что я действительно дома, полез в холодильник и обнаружил там заботливо припасенные продукты для завтрака, а в мусорном ведре увидел остатки вчерашнего ужина: пустые коробки из-под салатов и куриные кости. Раздался «бим-бом» дверного звонка, и я впустил в дом улыбающегося Сашку. Он, как всегда, не теряя времени на лишние слова типа «Здравствуй», стремительно влетел в прихожую и дальше в гостиную, где быстро, не присаживаясь, изложил суть дела, одновременно развернув и сунув себе в рот конфету из вазочки на столе.

Сашка был моим приятелем с детства. Что называется, росли в одной песочнице. И с детства он был активным, подвижным, шустрым живчиком, как это свойственно людям невысоким, черноволосым, кудрявым, сообразительным, выдумщиком всяких игр, и обладал темпераментом холерика.

Дельце у него оказалось, в сущности, пустяковое – он просил, памятуя мои связи в банковской сфере, посоветовать, а лучше поспособствовать пристроить в надежное место под приличные проценты некую сумму денег, свалившуюся ему за левую работу.

Я тут же связался со своим знакомым в банке и договорился, что Сашку примут прямо сегодня как родного и устроят всё наилучшим образом. Однако мне не давали покоя его слова про мою машину, которую он видел тут в Москве во дворе еще вчера, хотя вчера вечером я точно видел ее во дворе дома Виктора Николаевича в деревне Шульгино, когда шел мимо нее от калитки к терраске после игры в футбол.

Поэтому я стал его тщательно выспрашивать, когда он точно видел мою машину здесь во дворе, и видел ли свет в моих окнах или какие-нибудь другие признаки жизни в моей квартире. Машину он видел поздно вечером, около одиннадцати, а света в окнах не заметил, потому и отложил звонок мне до утра. Я предложил Сашке остаться позавтракать со мной или хотя бы выпить чаю, но он заспешил домой и дальше по делам, в том числе и на встречу с моим знакомым в банк.

Я закрыл за ним дверь, вернулся в гостиную, чтобы убрать со стола фантики от съеденных Сашкой конфет, и тут увидел на журнальном столике квитанцию из пункта проявки фотопленки, обосновавшегося в переходе под проспектом Сахарова, датированную вчерашним числом. Та-а-ак! Вчера был понедельник, значит, сегодня вторник, а на этот вторник у меня была назначена консультация у куратора, и, кроме того, мне нужно было сгонять еще по одному делу, связанному с моими заработками. И кто же вчера сдавал пленку в проявку? Уж не я ли сам? Коли я сам вчера уже и приехал! Бред какой-то! Ладно, проверим.

Я сунул квитанцию в карман, чтобы забрать вечером пленку и напечатанные фотографии, может, они что-то помогут прояснить, и, несмотря на подкатывавшуюся тошноту от чудовищной абсурдности, да что там абсурдности, от невозможности ситуации, стал готовить легкий завтрак и собираться на консультацию.

…опять 22 июля, понедельник, утро

Проснувшись утром, я перво-наперво проверил наличие Ирины в постели и потом в доме вообще. На всякий случай. Но ее не было. Нигде. Ну да, всё правильно, по логике вещей ее и не должно было быть – я же сам вчера посадил ее на электричку, хотя… Какая тут, к черту, логика! Сплошная мистика! И, как бы прямо в подтверждение этой мысли, я увидел на столе в спальне два аккуратно выложенных по центру плотно исписанных листка бумаги. Я схватил их и стал разглядывать.

Один я тут же узнал – это был мой список накладок и несуразностей, который я составил позавчера, а вчера не смог найти, а вот второй меня просто потряс. Начать с того, что он был также исписан моим почерком, но, главное, это тоже был список накладок и несуразностей, аналогичный моему, но события в нем были зеркально противоположны несуразностям из моего списка. Но самое интересное было внизу листка. Там была приписка: «Смотри в буфете в жестяной коробке из-под чая».

Я кинулся на терраску, распахнул дверки буфета и увидел там две жестяные коробки – одну я не видел никогда, это была старая с пятнами ржавчины плоская коробочка, как из-под леденцов монпансье, а вторая – знакомая мне потертая жестянка из-под чая. Немного поколебавшись, я взял коробку из-под чая, как было предложено в записке, глубоко вздохнул, чтобы немного успокоиться, и осторожно приоткрыл крышку.

Под крышкой был сложенный листок из тетрадки. Больше в коробке ничего не было. Я даже тупо потряс ее над столом вверх дном, чтобы убедиться, что она пуста. Потом развернул листок и прочел три раза, прежде чем до меня дошел смысл написанного: «Я написал эти строки в ознаменование того, что обнаружил присутствие в моей жизни некоего двойника, который живет в моем доме и действует от моего лица, либо сознательно, либо неосознанно. Если ты – мое реальное «альтер эго» и найдешь эту записку там, где я ее оставил, припиши на этом листке несколько слов от себя или о себе. Так мы сможем установить некую коммуникацию, которая, возможно, позволит нам разобраться с той «неразберихой», которая возникла в нашей жизни, и попробовать выработать план действий для выхода из сложившейся ситуации или хотя бы попытаться взять происходящее под контроль».

Первая реакция – ерунда, бред, розыгрыш, Ирина пошутила… Но почерк точно был моим. Я что, в беспамятстве сам себе написал послание? Чушь, не может быть! Значит… Значит, это либо раздвоение личности, либо… действительно мой «двойник»!

Тут, наконец, я обратил внимание, что моя левая рука сегодня опять забинтована. Но может ли раздвоение личности доходить до того, что на теле то появляется, то исчезает рана? Если, конечно, это одно и то же тело! О, господи, этого еще не хватало – обмен телами! Как в глупом голливудском фильме. Хорошо еще, что перемещаюсь не в женское тело. Хотя… наверное, это было бы любопытно. Тьфу, что за чушь!

Однако… Я внимательно стал оглядываться по сторонам. Дом явно мой, записки тоже явно все мои, бесспорно, вопрос только — откуда взялись две последние? А что со статьей, которую я вчера написал? Интересно, она на месте? Я подошел к этажерке, взял нужную тетрадь и раскрыл ее. Да, все, что я вчера написал, было на месте. Но… позвольте, а это что за зачеркивание? Я в этом месте точно ничего не вымарывал! Вот еще — начало моей цитаты из Алана Уотса перечеркнуто! Почему? И о-па! Эта цитата каким-то образом перебралась в самый конец статьи! Очень интересно! Уж не мой ли «двойник» тут покуролесил?

И вдруг мне стало жутко. Реально жутко! Наконец до меня дошло, что все это не шутки и не розыгрыш! Похоже, рядом со мной действительно живет кто-то другой! Кто? Бес? Демон?

Я еще раз в полной тишине обвел комнату взглядом, потом осторожно подошел к окну и выглянул в сад. Все было на месте, и все было как обычно — березы, стол под ними, забор, кусты сирени перед забором и горячий асфальт улицы за забором. Но ощущение ужаса по-прежнему плотно обжимало желудок и все кишки. Я понял, что не могу больше находиться в этом доме.

Быстро переоделся, собрался, схватил кейс, бросил в него тетради для завтрашней консультации, бритву, документы, взял ключи от машины и пошел во двор. Уже на выходе заметил, что, ко всему прочему, на терраске на столе нет бутылки с колокольчиком, и тут же вспомнил, что хотел проявить фотопленку с кадрами Ирины на сосновом «троне», вернулся, взял фотоаппарат в мягком футляре, увидел листки с «несуразностями», взял и их, посмотрелся в зеркало, перекрестился, вышел на крыльцо, запер дверь и пошел открывать ворота.

Несмотря на долгий простой, машинка завелась сразу, «с полуоборота», и я выкатился задом из ворот на мостик через канаву и затем на улицу деревни. Ту самую, по которой мы гоняли мяч огольцами, и по которой пастух дядя Сережа тащил свой длинный кнут, шурша его дубленой кожей по плотно втрамбованной в песок гальке. В то время она была еще не заасфальтирована. Да и для кого? Тогда по улице четыре раза в день проходило стадо коров голов в двадцать, разбредаясь по своим калиткам, а машины появлялись очень редко – то цистерна керосинщика проедет туда-сюда со своей дудкой, то Виталькин отец на инвалидной тарахтелке прокатится, которую он больше чинил, чем на ней ездил. Ну, может быть, еще в начале и в конце лета проедет грузовичок с вещами дачников. А теперь – ровный горячий серый асфальт, ни одной коровы, и машины в каждом дворе и возле заборов.

Я полностью опустил стекла в дверях, и сквозь салон лениво побежал горячий ветерок, наполненный запахами скошенной травы и нагретого асфальта. Выехав из деревни, машинка пересекла пустое поле, залитое солнцем, въехала в прохладную тень соснового бора, напоенную смолистым хвойным духом, перебралась по деревянному настилу через рельсы железной дороги и втиснулась в тесную цепочку дорогих машин, вяло ползших в сторону Москвы по узкой живописной Рублевке, плотно зажатой с обеих сторон высокими стволами стройных сосен.

Справа проплыли застывшие темно-коричневые каменные фигуры гордого оленя, потом медведицы с медвежонком в натуральную величину, и вскоре показалась широкая река МКАД с дрожащим над ней прозрачным маревом. Легкий воздух Подмосковья выскользнул из кабины, и ему на смену вполз душный пыльный смог деловой Москвы.

Запарковав машину под липами в тихом пустом летнем дворе, я поднялся в прохладу спящей квартиры и первым делом полез под душ, чтобы смыть с себя «пыль дорог». Охладившись и немного придя в себя от остатков ужаса, накрывшего меня на даче, я прошел по родным комнатам, приглядываясь к знакомым мелочам, радуясь узнаванию, будто приобретая некую опору в образовавшейся пустоте и хаосе обвалившегося на меня абсурда, и постепенно отдаляясь и абстрагируясь от кошмара последних дней.

Однако надо было выйти в магазин, купить еды, да еще и зайти в пункт проявки пленок. Еще немного понаслаждавшись домашним покоем, я засобирался «в город», снова оделся и стал вытаскивать катушку с пленкой из фотоаппарата. Странно, пленка оказалась не перемотанной до конца, и в окошке счетчика кадров виднелось число «33», что указывало на то, что осталось еще четыре неотснятых кадра. Непонятно, мне казалось, что я отщелкал в лесу всю пленку до конца и смотал катушку.

Ладно, бог с ним, смотаем еще раз и проявим – не везти же пленку обратно на дачу из-за четырех кадров. Впрочем, это могло случиться и из-за того, что у меня начал барахлить механизм лентопротяжки, видно, сломался зубчик на шестеренке, и время от времени кадры не перематывались полностью, а иногда даже и накладывались друг на друга. Вот кончится лето, и сдам аппарат в ремонт.

Я открыл заднюю крышку аппарата, вынул черную цилиндрическую коробочку с пленкой, положил ее в карман. Потом снял с руки несвежий сбившийся бинт, увидел, что рана уже почти затянулась, нашел в аптечке широкий бактерицидный пластырь, аккуратно заклеил им порез и вышел из квартиры на лестницу.

Я отнес пленку в проявку, заказал печать фотографий, потом зашел в «Перекресток» и набрал готовой еды: разных салатов, солений, курицу-гриль, хлеба и всякого прочего на завтрак. К курочке взял бутылку сухого белого вина и довольный, совершенно успокоенный привычной московской суетой, вернулся домой.

Сел в гостиной за стол напротив телевизора, откупорил бутылочку и с удовольствием поужинал. Но после ужина тревожные мысли снова стали вползать в сознание, вклиниваясь между кадрами старого советского фильма, который я пытался смотреть, удобно расположившись в кресле.

Мне не давала покоя бумажка из старой жестянки из-под чая. Как там было написано? «…если ты – мое реальное «альтер эго», припиши на этом листке несколько слов о себе… мы сможем установить коммуникацию, которая позволит нам разобраться с этой «неразберихой» и выработать план действий для выхода из сложившейся ситуации или… взять происходящее под контроль». Я, конечно, в тот момент ничего приписывать не стал, не в том я был состоянии, но вот попробовать установить коммуникацию для того, чтобы выяснить хотя бы, с кем или с чем (прости, господи) я имею дело, было бы совсем неплохо.

Я прикинул текст своего послания, которое надо будет дописать на той бумажке: «Не знаю, кто ты и из какого мира, но если мы живем с тобой в одном пространстве (что вряд ли) и в одном и том же измерении (тогда почему я тебя никогда не вижу и не слышу), то оставь мне где-нибудь на видном месте свою фотографию». Потом подумал и добавил: «И еще сними и оставь фотографию своей левой ладони».

Чтобы не забыть, я записал всё это в тетрадь, где была моя статья с методикой исследования сновидений, положил тетрадь в кейс и отправился укладываться спать. На завтра, на вторник, у меня была назначена консультация у куратора, и, кроме того, мне нужно было съездить еще в одно место по делу, связанному с моими заработками. И забрать фотографии из печати. «Интересно, каким он будет, этот день?» — подумал я, засыпая.

…снова 23 июля, вторник, утро

Меня поднял отчаянный лай собаки. «Зараза, — мысленно выругался я сквозь сон, — Танька, что ли, из соседнего подъезда свою свору вывела во двор на прогулку?» Но к лаю почему-то примешался шум быстро проехавшей машины. «Постой-ка, как это по двору может ехать машина с такой скоростью?» — изумился я, по ходу того как с меня всё больше слетал сон. «Так обычно неистово лает дурная собака Витьки из дома напротив, которая гоняется за машинами, проезжающими по деревне мимо ее забора. Ну да, точно, это она», — я зевнул, перевернулся на другой бок и приоткрыл глаз. В поле моего зрения появился край стола под зеленой скатертью и шифоньер с зеркалом.

Я с удовольствием и хрустом потянулся. В комнате было светло, и теплый воздух, колыхавший прозрачный тюль на окнах, нес запах нагретых солнцем листьев и легкий аромат цветов. И тут меня пробил холодный пот. Я рывком сел в постели и ошалело огляделся. Как? Почему? Почему я в Шульгино? Я же вчера ложился спать в Москве! Я что, еще во сне? Не проснулся? Это сон?

Я отбросил одеяло и вскочил на ноги на ковер. Я действительно был на даче, и это точно не было сном. Я кинулся к раскрытому окну и увидел, естественно, палисадник, стол под березами и мою машину у забора, на которой я вчера укатил в Москву. Или не укатил? Или вчерашнего дня не было? Длинного дня в Москве с походами в магазин, в пункт проявки и ужином с вином? Или как раз это было сном? Длинным, ярким и подробным?

Я ошарашено отошел от окна, и мой взгляд вдруг упал на пустой стол. А где же бумажки с перечнем несуразностей, которые я перед отъездом оставил валяться на столе? Я их вчера прочитал, хорошо помню, и оставил вот здесь, посреди стола! Но зеленая поверхность была совершенно пуста. О! Нет, постой! Я вспомнил – уже уходя, я все же сгреб листки в кейс. В состоянии аффекта, и-тить!

Но в кейсе я их не обнаружил. В кейсе я вообще ничего не обнаружил из того, что собрал вчера в дорогу. Погоди-ка, еще была записка в коробке из-под чая! Я метнулся на терраску и стал искать эту записку. По-моему, я ее оставил брошенной на столе, когда ретировался в панике из дома. Но ее нигде не было. Зато была бутылка с засохшим колокольчиком, который исчез вчера. Ну, если это «вчера» было действительно.

Я нашел старую жестянку из-под чая и заглянул в нее – она была пуста. Я же вчера вечером в Москве даже придумал, что сюда приписать! Это тоже был сон? Мои внутренности снова сжал комок ужаса: мало мне беса-двойника и хаоса «несуразностей и накладок», может быть, еще и «день сурка» приключился, или того хуже – перенос в пространстве? Может, и во времени? Надо узнать, какой сегодня день и какое число. Срочно!

Я натянул штаны и выбежал из дома. За огородом у сараев Сережка, сын Виктора Николаевича, перебирал доски в поисках, очевидно, подходящей для его текущих строительных планов. Я окликнул его: «Серега! Привет! Как идет твое строительство?» Сережка обернулся и помахал мне рукой: «Привет! Идет помаленьку. Вот, надо подоконник на втором этаже подправить». «Серега, послушай, что-то я запутался – не могу сообразить, какой сегодня день!» «Так вторник, двадцать третье, - спокойно и уверенно ответил Сережка. – Ленка сегодня с утра на работу поехала. И вчера была на работе. Точно - вторник». «Спасибо, - хрипло крикнул я, проталкивая воздух сквозь спазм в горле. – А на машине я…» - и осекся. Не спрашивать же, в самом деле, уезжал я вчера в Москву или нет. Подумает, что я или рехнулся, или допился.

Я понуро побрел в дом: «Так, значит, все-таки, вторник. Значит, вчера был понедельник, и, судя по всему, я вчера уехал в Москву, и все, что там было – это не сон. Тогда как же я снова оказался здесь, в Шульгино? Вернулся ночью в бессознательном состоянии? Или у меня провал в памяти? Господи, если я еще не сошел с ума, то точно уже на грани!

Но, однако, если сегодня вторник, то мне надо собираться (еще раз!) и ехать в Москву – у меня сегодня назначена консультация у куратора, а заодно и по кое-каким делам, связанным с моими заработками, надо будет заехать там в пару мест.

Я соорудил легкий завтрак на скорую руку и стал готовиться к поездке. Взял пустой кейс и положил в него тетрадь со своей статьей по методике толкования сновидений, которую обнаружил аккуратно стоящей на этажерке. Дежавю – я повторял свои вчерашние действия! Тетрадь я предварительно пролистал и снова испытал шок – это была статья, которую точно написал я, и в отличие от той, что я видел в тетради вчера, в ней не было зачеркиваний, и цитата из Алана Уотса была на том месте, где я ее и расположил, а не в самом конце статьи.

Но нигде в тетради я не нашел запись своего ответа, подготовленного для дописывания в листок, найденный в жестянке из-под чая. Впрочем, это даже дало мне некую опору под ногами – похоже, я все-таки был у себя дома, а не в каком-то мистическом пространстве, населенном бесами-двойниками! Вот только как понять это перемещение в Москву и обратно? Ладно, с этим будем разбираться позже. Сначала – дела!

Я почувствовал некий прилив уверенности и даже слабого оптимизма! Завтра еще предстоит встреча с Ирэн, на которую я очень рассчитывал. А сейчас – в Москву! Уже на выходе я увидел фотоаппарат и взял его, чтобы вынуть кассету с пленкой. Словно я не делал этого вчера! В окошке счетчика, к моему удивлению, не было никаких цифр – значит, пленка перемотана. Еще одна загадка!

Я открыл крышку, вынул черный цилиндр кассеты с пленкой, положил его в кейс, взял ключи от машины, запер входную дверь и пошел открывать ворота. И уже сев в машину и взявшись за руль, я, наконец, заметил, что моя левая ладонь совершенно цела и не заклеена пластырем из московской аптечки. Я помотал головой, глубоко вдохнул, резко выдохнул и повернул ключ зажигания.

Машинка завелась сразу, как будто и не было долгого простоя, как будто я ездил на ней буквально только вчера (ха!), и выкатился задом из ворот на мостик через канаву и затем на улицу деревни. Ту самую, по которой мы гоняли мяч огольцами, и по которой пастух дядя Сережа тащил свой длинный кнут, шурша его дубленой кожей по плотно втрамбованной в песок гальке. В то время она была еще не заасфальтирована…

Стоп! Я мог бы поклясться, что ровно те же мысли мелькали у меня в голове и вчера, когда я выезжал из ворот на улицу! Ну да, потом я еще вспоминал Виталькиного отца на инвалидной тарахтелке, которую он больше чинил, чем на ней ездил, и про цистерну керосинщика с его дудкой! Черт, до чего же не хочется сходить с ума! Я застонал и полностью опустил стекла в дверях.

Сквозь салон лениво побежал горячий ветерок, наполненный запахами скошенной травы и нагретого асфальта. Я нажал на газ и покатился вдоль заборов к концу деревни, и дальше через поле и лес к выезду на Рублевское шоссе, как будто я не проделывал все это вчера.

…23 июля, вторник, вечер

Когда консультация закончилась, я вышел из широких дверей высокого стеклянного здания нового корпуса гуманитарных наук Университета и пошел к своей машине, вытаскивая из кармана ключи. Я уже открывал дверь, когда меня окликнула моя однокурсница Ольга. Ольга была молодой девушкой, впрочем, уже замужней женщиной, матерью, хотя ей не было еще и двадцати четырех лет, светло-русой, с большими синими глазами и очень красивым лицом с безупречным овалом, точеным носом, розовыми пухлыми чувственными губами, высоким лбом и чистой матовой кожей. Линии перехода длинной шеи в гладкие плечи были изящны и совершенны. Линии и формы женской фигуры, на мой взгляд, и создают ощущение красоты и гармонии. Или не создают. Кому как повезет. Беременность и случившиеся пару лет назад роды придали ее формам дополнительный объем, но в то же время и добавили мягкой женственности. Она умела так посмотреть своими огромными глазами из-под чуть кокетливо опущенного лба, что я просто таял и плыл в умилении.

К тому же она была большой умницей, и учеба, и работа давались ей легко, она была девушкой начитанной и очень приятной собеседницей — умела внимательно слушать, не торопясь перебить, когда слышала знакомую сентенцию, по поводу которой имела собственное мнение или пример из жизни, как это часто бывает у недалеких тараторок. Она мне очень нравилась. Если бы не ее семья и ребенок, я бы, пожалуй, не устоял перед ее женским обаянием и скатился бы в очередную влюбленность.

Я радостно заулыбался ей навстречу, а она быстро подошла ко мне в своей полупрозрачной летящей рубашке, сквозь которую просвечивало белье телесного цвета, и яркой желтой юбке выше круглых коленок. Она спросила, в какую сторону я поеду, и, как обычно, попросила подвезти ее до центра, до метро. Я часто подвозил и ее, и других сокурсниц, делал это охотно, я всегда любил женское общество, и девчонки набивались в мою машину под завязку.

Но сегодня на консультацию почти никто не приехал, и мы были с Ольгой в машине одни. Она расположилась на пассажирском месте рядом со мной и смущала меня своими округлыми голыми коленками и случайными прикосновениями к ним, когда я брался за рычаг переключения передач. Уверен, она, со свойственной ей женской интуицией и умом, знала об этом, но, похоже, это доставляло ей удовольствие.

Женщины, даже самые юные, чувствуют свою власть над нами и не упустят случая получить удовольствие от того, чтобы лишний раз убедиться в своей женской силе. Из наших прежних разговоров я вынес, что у них с мужем в последнее время не очень ладится – после рождения дочери он как-то охладел к своей молодой жене и стал проявлять некоторую отстраненность.

Я время от времени косился на эту красоту рядом с собой и думал: ну вот что нам, мужикам, надо, такая чудная девочка, а муж ее, похоже, заглядывается налево. Что это – пресыщение, тяга к новому, непознанному, а может быть, она слишком умна и тонка для этого спортсмена-остолопа?

Наконец не удержался и задал вопрос, не отрывая взгляда от светофора, который должен был вот-вот загореться зеленым светом: «Ты так рано вышла замуж, фактически сразу после школы, это что — безумная любовь или, пардон, обстоятельства сложились так, что нельзя было тянуть?»

Ольга слегка улыбнулась, ее, умницу, нисколько не смутил мой вопрос, мы на занятиях в парных и групповых беседах и куда на большие интимные откровенности часто шли, и спокойно ответила: «Да, казалось, что мы оба были безумно влюблены друг в друга. Мне тогда не было еще и девятнадцати, я была студенткой, а он, мой муж, всего на год старше меня.

Я уже тогда привлекала внимание мужчин, и за мной на первом курсе института начал ухаживать взрослый, и как мне тогда казалось, чуть ли не пожилой, сотрудник кафедры — ему было за тридцать. Знаешь, он так красиво ухаживал — ждал меня после занятий, дарил цветы, водил в театры, на выставки, целовал ручку. Но мне он казался каким-то слишком спокойным и сдержанным.

А этот, мой будущий муж, на какой-то вечеринке в квартире наших общих друзей потанцевал со мной, потом затащил в спальню и завалил на кровать. Он ведь у меня был первым. Ну я с ходу и влюбилась — высокий красавец, спортсмен, в общем, так и закрутилось. Ну и секс, конечно, безумный, где только можно и нельзя. Ну вот я и потащила его в ЗАГС, чтобы можно было легально спать вдвоем в доме родителей. И он не очень упирался. А потом дочка родилась, и секса стало сразу как-то поменьше. Да, сильно поменьше». Она задумалась и немного погрустнела.