Мотыльки Психеи

«М-м-м, привет, Алён. А где мать?» - сипло спросил я. «Она с моей мелкой на огород пошла. Горох собирают», - Алёна провела рукой по слегка растрёпанным волосам, видно, подскочила с кровати. «Ага, понял, спасибо», - я спустился с крыльца, обошел терраску с прислонившейся к ней старой могучей изогнувшейся берёзой, вылезшей в свое время на наших глазах прямо из-под цоколя терраски тоненьким прутиком, и двинулся к огороду.

Валька с маленькой внучкой сдергивали с гороховой поросли, густо увившей серый штакетник забора, сочные зеленые стручки и складывали их в большой желтый эмалированный таз. Правда, маленькая не столько складывала, сколько сосредоточенно расковыривала стручки и вытаскивала из них своими маленькими короткими пальчиками горошины себе в рот, просыпая половину в траву.

«Бог в помощь!» - позвал я. «А, Андрюха, привет!» - выпрямилась Валька и откинула запястьем с глаз выбившуюся из домашней прически «а-ля кукиш» прядь выгоревших на солнце волос. «Угощайся», - и она повела раскрытой ладонью вдоль зарослей гороха. «Спасибо, с удовольствием, обожаю горох», - ответил я и сорвал большой толстый стручок, раздутый от спелых горошин.

Тревога и тоска вдруг снова начали возвращаться, но я попытался отогнать их теплыми воспоминаниями. «Валь, а помнишь, сколько гороху было на поле за деревней? Там засевали всё какой-то смесью культур на силос – мышиная капустка, клевер, горох и черт знает что еще. А мы ходили на поле, наедались гороху от пуза и еще набивали им карманы и целлофановые пакеты.

Я помню эти тугие стручки уже с истончившейся подсохшей кожицей, сквозь которую прощупывались плотные налитые крепкие горошины, которые прямо выскакивали из стручка, стоило только надорвать шкурку, потянув за ножку-отросток, которым стручок крепился к стеблю. Сколько ж мы его съедали тогда? Теперь уж столько не съешь – раздуешься как пузырь, только позориться! А тогда, как говорила твоя мать, тетя Поля: «Ходи, радуйся, да попердывай!»

«Да, мать может сказать», - засмеялась Валька. «А где она, кстати?» - спросил я. «Поехала в Одинцово за пенсией», - откликнулась Валька. «Валь, у меня в субботу будет маленький праздник – сороковник стукнет, - хмыкнул я, - думаю устроить шашлычок на опушке леса, там за деревней. Приедет пара друзей из Москвы. Вы с Лялькой тоже давайте подтягивайтесь».

«А-а-а, да-да, день рождения! Конечно придем, - Валька помогла внучке справиться со стручком. - Можем пирожки напечь. С капустой и картошкой. А?» «А давайте, спасибо, только не очень много, а то я вас знаю – вы же целый таз напечёте!» Мы синхронно рассмеялись. «Эх, ваши замечательные пирожки бы тогда, когда мы пиво пили!» - я невольно сглотнул набежавшую слюну.

«Это когда?» — спросила Валька. «Ну когда, когда... Когда ты мне малинку принесла, а я пиво пил. С воблой. В прошлую среду. Мы с тобой тогда хорошо посидели, а потом еще Ирина приехала. Она всю малину и поела. И с удовольствием. Не помнишь?» «Постой, какая вобла, какая Ирина?» — Валька вдруг внимательно уставилась на меня. «Ну как какая — такая чернявая, грудастенькая, на Ирку Короткову похожа. На «цыганочку». Мы с тобой как раз ее вспоминали, когда она пришла. Ты что, не помнишь?» — тут уж мне стало реально не по себе.

Валька смотрела на меня удивленно и настороженно. Опять накатывалась кислая тоска безысходности. «Андрюш, ты ничего не путаешь? В ту среду я действительно принесла тебе малину, и мы сели пить водку под рассольник, а потом Лялька за мной пришла и тоже с нами села. А больше никого не было», — Валька подхватила на руки трепавшую ее за подол внучку, которая съела все горошины и требовала еще.

«Правда, Алёнка мне говорила, что видела тебя на днях с какой-то брюнеткой. Вы стояли на улице и разговаривали с Виталькой». «Ага, с Виталькой. Стояли. Да-да», — произнес я мрачно. «Так вы приходите в субботу. Часикам к шести. Ладно, пойду. Пока!» — я машинально сорвал еще один стручок, повернулся и побрел обратно к терраске с кривой березой и дальше к калитке.

Когда я вышел за калитку на улицу на раскаленный солнцем асфальт, я понял, что не могу идти домой. Дом из всего, что меня окружало, казался наиболее чужим и опасным. Но как же это может быть – ведь все вокруг такое знакомое, такое привычное, такое обычное – и дома, и деревья, и люди, и звуки вокруг: шепчущая листва, чириканье птичек, далекий лай собаки, летние запахи, которые приносит колыхание горячего воздуха, и весь этот лениво дремлющий на жаре деревенский пейзаж, и белесое небо над головой – и все это не мое, не мой мир? Я тут чужой, я из жизни, где происходили другие, хотя и очень похожие события, где все эти хорошо знакомые мне люди говорили другие слова и, сидя у меня за столом, в один и тот же день наших жизней пили не пиво с воблой, а водку под рассольник? Как это может быть?

У Рэя Брэдбери в «Марсианских хрониках» есть рассказ о том, как астронавты с Земли попали на Марс, где тамошний чуждый разум вытащил из их сознания и памяти дорогие воспоминания и образы и на их основе воспроизвел вполне материальную реальность из прошлого, для каждого свою. И участники экспедиции начали жить и общаться в этой искусственной реальности со своими знакомыми и родственниками, причем многих из них уже не было в живых, когда они улетали с Земли.

Но для них это был совершенно реальный мир со всеми его атрибутами, воспринимаемый всеми органами чувств, и с реальными переживаниями и событиями, разворачивавшимися в реальном времени. Может, и со мной что-то подобное происходит? Но нет – там не было и не могло быть никаких накладок, несоответствий и разночтений. Ведь это были их воспоминания, и только их, в их логической последовательности событий, встреч и разговоров.

А у меня этих несоответствий полным-полно. Собственно, из-за них и начался весь этот сыр-бор у меня в голове! В полном отчаянии и полной прострации я побрел по жаркой улице в другую сторону от «моего» дома, к лесу, потом свернул в проезд между домами, прячущимися в густых кустах сирени, в тени берез и черемух, в проезд, который во времена моего детства назывался «прогоном», вероятно потому, что по нему тогда не ездили, а прогоняли скотину на выпас, и вышел на новую улицу к линии недавно построенных домов, скорее даже замков или дворцов, резко диссонировавших на своих лысых, лишенных всякой растительности участках со старыми обжитыми деревенскими избами главной улицы.

Это было уже царство «новых русских», которые шустро, буквально за пять лет, скупили охотно нарезанные новой администрацией на участки совхозные поля и поспешили возвести на них свои дворцы непонятной, причудливой, уродливой архитектуры, отражавшей, очевидно, их примитивные представления о роскошном доме. Огромные дома стояли на маленьких участках по десять-двенадцать соток так тесно друг к другу, что по плотности получалось уже нечто вроде городской застройки.

Я пересек насквозь линию «дворцов» и вышел на простор еще нераспроданного поля между деревней и лесом. Я направился правее к небольшой, но величавой и очень уютной группе привольно стоящих старых сосен на опушке леса, куда выходил иногда пострелять из лука и где в прежние времена было наше любимое футбольное поле. Мы там выравнивали поляну, аккуратно срезая лопатой кочки и бугры, и даже ставили ворота, сколоченные из зачищенных стволов молодых сосенок.

К моему удивлению, я обнаружил, что поле не пустует и продолжает жить своей спортивной жизнью – по нему бегало с дюжину мальчишек разного возраста и среди них один взрослый крепкий мужичок примерно моего возраста со свистком в зубах. Я подошел поближе и встал у кромки поля. Мужичок со свистком бросил на меня взгляд и продолжил бегать с пацанами, отдавая им указания, кому куда бежать и кому отдавать пас.

Мужичок был рыжеволосый, в темно-синих вытянутых на коленках трениках и голубой футболке с цифрой «10» на спине. Я пригляделся повнимательнее и громко сказал: «А что, товарищ тренер, курить-то, поди, бросил, после того как сгорел дедов сеновал?» Мужичок резко остановился и удивленно и подозрительно воззрился на меня.

Я его узнал, это был рыжий Андрюха, который прославился на всю деревню тем, что полез курить тайком от родителей на сеновал, и когда дед подошел к сеновалу, привлеченный легким сизым дымком, поднимавшимся оттуда, Андрюха с перепугу засунул непогашенный окурок сигареты поглубже в сено с предсказуемыми последствиями. Весь запас сена сгорел дотла, и, слава богу, удалось спасти дом и коровник.

А сеновал-то был большой, этажа в два, и пламя полыхало могучее, высоко выплевывая в небо снопы искр. Повезло, что день был тихий, безветренный, а то мог не только дом деда сгореть, но еще и полдеревни. А дом у деда был большой – пятистенок, стоял на широком подворье, в противоположной стороне от сеновала. Будь двор поменьше – и хана, сгорело бы все дедово хозяйство.

Дед у Андрюхи был хозяином крепким. Сам высокий, плотный, плечистый, борода – лопатой, как у старовера, ходил в темно-синей косоворотке и широких штанах, заправленных в сапоги – так обычно изображали в книжках «кулаков». Имел четыре коровы, свиней, кур и большой участок за домом под картошкой.

И вот Андрюха, этот поджигатель и потенциальный дедов разоритель, теперь уставился на меня и силился понять, кто это перед ним такой – знакомый с его детскими проделками. Ну, понятно, я за эти годы изменился изрядно, а остался-то в его памяти тощим кудрявым стручком (тут я вспомнил про зажатый в кулаке уже почти горячий стручок гороха, который я так в ступоре и нес от Вальки, и на глазах у Андрюхи вскрыл его и картинно высыпал себе в рот крепкие хрусткие шарики).

А вот Андрюха был вполне узнаваем – всё такой же рыжий, с усыпанным конопушками длинным птичьим носом и всё с той же манерой двигаться быстро и порывисто. Он всегда так резко и неожиданно коротко по-петушиному поворачивал голову во время разговора и остро смотрел своими серо-зелеными белесоватыми глазами, что напоминал голубя, так же вечно дергающего своей клювастой головкой.

«Ну что? – спросил я Андрюху, прожевав горох. – Соседей не узнаешь? А ведь один мяч здесь гоняли!» Андрюха свистнул в свисток и крикнул пацанам: «Перерыв пять минут!» Пацаны потянулись за ворота и повалились на траву отдыхать. Андрюха подошел вплотную и стал вглядываться в мое лицо.

На какую-то секунду я вдруг вспомнил и испугался – черт, а вдруг в этом мире мы с Андрюхой не встречались в детстве? Но тут, к нашему обоюдному счастью, Андрюха просиял: «Энциклопедия»! Это ты? Да тебя не узнать! Ты, брат, здорово изменился! Ты как здесь? У тети Поли обосновался? У Вальки?» Он крепко обхватил своими жесткими рабочими ладонями мою руку и горячо и радостно тряс ее. «Нет, у тети Поли полон дом детей и внуков. Я у Виктора Николаевича, отца «Егора», снимаю. Сам Серега, «Егор» (бог знает, почему ему в детстве приклеилась эта кличка), построил своими руками большой кирпичный дом на новой улице и перебрался с семьей туда в первый этаж, и потихоньку доделывает второй. А я занял его половину в старом доме. А ты как поживаешь?»

Мы присели на травку. Очень быстро выяснилось, что Андрюха живет в Москве, сюда перебирается только на лето. После смерти деда ему тоже досталось небольшое наследство в виде комнатки и терраски с отдельным входом на узкой полоске земли. Он тут один, жена с дочкой не любят здесь бывать, им тут тесно, приезжают иногда в выходные, но нечасто, а он сам без родных мест не может.

После армии пошел работать на завод Хруничева и записался в заводскую футбольную команду, стал профессиональным футболистом. «А теперь возраст подпирает, в основном составе уже не побегаешь. Вот занимаюсь с молодежью на общественных началах, главным образом, чтобы форму не терять, - он погрустнел. – Сейчас в отпуске. А знаешь, ну-ка, давай, вставай с нами, будешь держать левый край в нападении вот у этих, у них левый край проваливается! Заодно и жирок сгонишь, вспомнишь молодость!»

«Андрюх, да ты что? Я уж лет двадцать мяч не гонял! Я ж помру, да и не вспомню – куда бить, куда бежать», - стал отмахиваться я. Но Андрюха был непреклонен. Он вытолкнул меня на поле и дал свисток.

Игра началась, молодежь забегала вокруг как блохи, быстрые, вертлявые, шустрые, техничные, да и Андрюха им под стать, да что я говорю – он мотался как заведенный, демонстрируя чудеса скорости, выносливости и техничности, выполняя одновременно функции играющего тренера, судьи и мастера-наставника. А ведь он был всего на год меня моложе.

Я же при таком темпе игры уже через десять минут понял, что помираю – дыханье сбилось, под ложечкой тянет, ноги ватные. Я взмолился: «Андрюха, не могу больше, отпусти!» Андрюха, судя по суровому выражению лица и коротким ругательным репликам в мой адрес, тоже был не очень доволен моей игрой, но отпускать не собирался: «Встань на ворота. И смотри, чтобы ни одной пенки!»

Я покорно занял место в воротах. Тут хотя бы можно было отдышаться между атаками. Постепенно открылось второе дыхание, тело задвигалось, откуда-то появилась прыгучесть, и я даже довольно ловко отразил пару опасных ударов. Андрюха повеселел: «Ну вот, у нас воротики заиграли!»

Я промотался на поле весь день. И был очень доволен, что удалось немного отвлечься от мрачных мыслей и неприятных тоскливых состояний. Когда стало смеркаться, был дан свисток к окончанию игры и, после короткого «разбора полетов», все игроки потянулись по домам.

У калитки Андрюхиного дома мы немного постояли, повспоминали то да сё из прошлой веселой беспечной жизни и обменялись репликами по поводу футбольного профессионализма друг друга. Андрюха звал приходить завтра опять на «тренировку», обещая привести меня к концу лета в более-менее спортивную форму, но я вежливо отказался, сославшись на дела, которые и на самом деле у меня были – надо было съездить в Москву.

Мы попрощались, и я пошел к «своему» дому, преодолевая легкую дурноту от перспективы ночевки в этих знакомых, но «чужих» стенах. На полдороге я остановился и быстро вернулся к дому Андрюхи – мне была невыносима мысль, что придется провести остаток вечера и ночь в этом доме в одиночестве. Приглашу Андрюху посидеть со мной, поужинаем, выпьем по рюмочке-другой, а потом, глядишь, и спать будет полегче в уже обжитом и нагретом живым общением, дружескими тостами и воспоминаниями пространстве. От забора я крикнул: «Андрюха!» Подождал с минуту и позвал снова: «Андрюха! Ты где?» Но Андрюха не отзывался – то ли не услышал, то ли пошел на огород, в душ или в туалет.

Вдруг мне стало как-то стыдно своего малодушия, я решительно повернулся и направился к дому. Пошло оно все к черту! Мой дом – не мой, буду считать, что мой. В конце концов я в этом «не своем» доме, в любом случае, не в первый раз ночую, судя по всему! У меня было одно желание – принять душ, омыть усталое, горячее, потное тело, чьим бы оно ни было (на секунду я похолодел от этой мысли и посмотрел на совершенно целую левую ладонь), потом быстро что-нибудь съесть, поскорее завалиться в постель и забыться сном, который унесет весь кошмар этого дня. А завтра – в Москву, в Москву, в Москву! Как хорошо, что есть простые важные дела, которым можно будет отдаться и отключиться от всего этого мистического кошмара!

Завтра, во вторник, мне было необходимо смотаться в Москву на консультацию к куратору и по делам, связанным с моими заработками. Да, но прежде мне надо договориться о встрече с моим «специалистом по мистике», чуть не забыл!

Я сел на велик и поехал к телефону. Мне сразу ответили. И, признаться, я уже даже и не очень удивился, когда на мое предложение повидаться на том конце провода после короткой паузы ответили, что я уже звонил вчера и мы договорились встретиться в среду в два часа дня. «У тебя все в порядке?» «Да-да, все в порядке, - ответил я успокаивающе. – Подробности при встрече». И подумал, вешая трубку: «Ну, если полный хаос можно назвать порядком…»

Я, не торопясь, крутил педали, катясь по темной улице, оттягивая встречу со «своим» домом. На душе было тягостно. Свет в доме был потушен, и во дворе за калиткой у кустов сирени притаился тревожный чужой мрак. Я чувствовал себя как маленький мальчик, боящийся темноты. Да еще и в чужом доме. Взяв себя в руки, я осторожно, с оглядкой зашел на терраску с единственной мыслью – поскорее нырнуть с головой под одеяло. Но я нашел достаточно мужества быстро поесть и принять душ. Правда, прежде чем погасить всюду свет и лечь в постель, я налил себе полстакана водки и закусил огурчиком. Чисто как лекарство от нервов и как снотворное. Уже забравшись под одеяло, я подумал – как мне сейчас не хватает рядом теплой, уютной Ирины…

Глава 5 - Сон бабочки

С приятным ощущением, что все важные дела завершены, я уже собрался было выйти из этого солидного здания, то ли какого-то министерства, то ли университета, но задержался на минутку на площадке широкой галереи, откуда спускались в просторное фойе далеко внизу размашистые марши роскошной мраморной лестницы. Я положил свой увесистый кожаный портфель на плоские отполированные перила белого мраморного парапета, чтобы проверить, все ли документы я уложил и не забыл ли какую-нибудь нужную бумажку, уходя из кабинета.

Убедившись, что все на месте, я удовлетворенно защелкнул никелированный замок портфеля и взглянул с высоты третьего этажа, на котором находился, вниз, в светлое пространство огромного фойе. Пол зала-фойе тоже был выложен плитами светлого мрамора, на которые ослепительными вытянутыми трапециями падали лучи вечернего солнца, проходившие сквозь стеклянные филенки высоких дверей.

Рабочий день закончился, и в фойе внизу, и на лестницах много оживленных, по-летнему легко и ярко одетых людей, которые все спешили к выходу из здания. То ли от этого всеобщего радостного возбуждения, то ли от чудного летнего солнечного раннего вечера мое будничное деловое настроение сменилось удивительно легким и беззаботным.

Я вдохнул полной грудью эту атмосферу начинающегося праздника и залюбовался внутренней архитектурой здания, высокими колоннами, точеными балясинами балюстрады и свободным светлым пространством, уходящим от меня вверх и вниз и разбегающимся по мраморным галереям вдоль широко раздвинувшихся стен.

Вдруг я вижу, что на ту же широкую площадку галереи, где стою я, из тяжелых дубовых дверей какого-то кабинета выходит моя давнишняя знакомая Лариса. Мы не виделись довольно долго, но я подмечаю, что она все также стройна, даже худа, а ее светлые волосы все так же коротко подстрижены. Лариса тоже меня замечает, улыбается и приветливо машет рукой. Она, как и все, одета в легкое платье, в руках небольшая изящная сумка-портфель, как будто из крокодиловой кожи.

Я улыбаюсь ей в ответ с внезапно воскресшим чувством теплой влюбленности, подхожу, беру за плечи и говорю: «Господи, Лара, это ты? Да ты совсем не изменилась – все также легка и спортивна, все также очаровательна!» А сам думаю – чем черт не шутит, может быть, мы опять сможем быть вместе? Как было бы хорошо! Она весело смеется, но я вижу, что на ее щеках от смущения вспыхивает легкий румянец. А может быть, и от удовольствия.

Лара берет меня под руку, и мы начинаем спускаться по лестнице. На площадке следующего марша мы попадаем в толпу бегущих нам навстречу вверх по лестнице ребятишек лет десяти-двенадцати. Они на бегу пинают красно-синий резиновый мяч, который вдруг отскакивает от ступеньки и попадает довольно чувствительно прямо мне в живот. Я недовольно, но без злобы отфутболиваю его обратно ребятам. Они что-то задиристо кричат мне и, вместо того чтобы извиниться, вытаскивают деревянные сабельки и начинают как бы атаковать меня, громко хохоча при этом.

Мы с Ларой уже почти разминулись с этой веселой компанией, и тут я вспоминаю, что у меня с собой пневматический пистолет «ТТ». Я с усмешкой вынимаю его из внутреннего кармана пиджака и в шутку направляю его на мальчишку, который пнул в меня мяч. «Сейчас я покажу вам, что такое настоящее оружие», — вступаю я в игру и делаю губами «пу-у», при этом непроизвольно нажимаю на спусковой крючок.

Пистолет, который я считал незаряженным, неожиданно стреляет с негромким хлопком, и пулька попадает мальчишке в грудь, в область сердца. Мальчишка хватается за грудь левой рукой и оседает на ступеньки лестницы. В его расширившихся на пол-лица глазах застыло изумление. Я ошеломлен, перепуган и растерян от невероятности и нелепости случившегося, не понимаю, что делать, в какой-то заячьей панике поворачиваюсь и делаю несколько шагов по лестнице вниз на слабеющих ногах.

А Лара подбегает к раненому, и я вижу, как она склоняется над лежащим мальчишкой и поворачивает ко мне бледное удивленное лицо. Я бормочу: «Пойдем, Лара, пойдем, ранка наверняка пустяковая», призывно машу ей рукой и в каком-то тупом оцепенении спешу уйти, уже не оглядываясь. Быстро спускаюсь вниз, пересекаю фойе и выхожу на улицу. Там явно идет подготовка к какому-то празднику: улицы украшены флагами, цветными гирляндами, шарами, играет музыка, вокруг улыбающиеся люди.

Я охвачен тревогой и стыдом от своего дикого поступка, а главное, от дикой трусости, быстро иду по улице и вдруг слышу окрик: «Эй, привет!» Я вздрагиваю от неожиданности, поворачиваю голову и вижу стоящего на углу у широкого входа в какое-то здание Сережку, непонятно как оказавшегося здесь моего бывшего одногруппника. Может быть, он где-то здесь работает, а может быть, пришел на праздник. Я, не очень соображая, что делаю, подхожу к нему.

Сережка смотрит в мое серое опрокинутое лицо и говорит: «Привет! Что с тобой?» Я отмахиваюсь, вроде – да все нормально и пытаюсь завести ничего не значащий разговор о том, чем он сейчас занимается, где работает и как он тут оказался. Он, немного успокоившись, начинает рассказывать о себе, но я слушаю вполуха – меня не оставляет чувство тревоги и страха. Я облизываю сухие губы и поглядываю на выход из здания Министерства: «Почему же Лара не идет так долго?»

И вдруг я слышу вой сирены, и ко входу в Министерство, проталкиваясь сквозь уже довольно плотное скопление народа, ожидающего начала праздника, подкатывает машина скорой помощи. «Господи, — у меня сжимается сердце, — неужели это к моему мальчишке? Неужели всё так серьезно?» Я отворачиваюсь от продолжающего свой рассказ Сережки и, не говоря ни слова, иду ко входу в Министерство, где уже у подъехавшей скорой толпятся, размахивают руками и кричат люди, а медики в белых халатах распихивают их и устремляются со своими чемоданчиками внутрь здания.

Когда я на подгибающихся от ужасного предчувствия ногах добрел до входа, из высоких дверей тихо вышла Лариса с совершенно белым лицом. Она подошла ко мне и, не поднимая головы, выдохнула: «Всё…» Я переспрашиваю: «Что — всё?», боясь даже предположить, что кроется за этим — «всё…». Лара поднимает на меня сухие стеклянные глаза и тихо и четко повторяет: «Всё». И потом, также спокойно и внятно, как на отчетном собрании: «Умер мальчик, умер».

Я в ужасе начинаю трясти ее за плечи и кричу прямо в ее наливающиеся слезами серые глаза: «Как? Этого не может быть! Это же пневматический пистолет, почти игрушка!» Она ничего не отвечает, только смотрит на меня полными слез глазами, не то с укоризной, не то с сожалением, не то с болью.

Меня охватывает чувство дикого ужаса от случившегося, в голове проносятся мысли о родителях мальчика, о том, что это горе их раздавит и в этом моя вина, и о том, что меня отправят в тюрьму. Я в полном отчаянии и смятении прижимаю Лару к своей груди и начинаю рыдать, уткнувшись в ее волосы.

…23 июля, вторник, утро

Первое, что я услышал утром, было хлопанье дверей машины и характерное ритмичное шварканье метлы дворника по асфальту, сгребающего опавшие листья. Откуда под моими окнами машины и дворник? Я приоткрыл глаз, увидел потолок и тут же закрыл глаз обратно. Нет, я еще сплю. Я не проснулся. Это во сне. Сон про застреленного мальчика закончился, и начался другой, вот и все.

Через минуту открыл глаз снова и… обалдел. И это мягко сказано! Надо мной был высокий потолок и люстра моей комнаты в московской квартире. Я что, в Москве? Но как? Лег спать на даче, а проснулся в Москве? Так, этого только не хватало – еще и перемещения в пространстве! Попробуем еще раз. Я накрылся с головой одеялом, выждал в душной темноте пару минут и резко скинул одеяло. Черт! Все то же – я явно в Москве! И еще эти звуки и голоса за окном.

Я выглянул в окно и увидел, естественно, свой московский двор, дворника с метлой, соседа, садящегося в свою машину, и, главное, я увидел и мою машину, спокойно припаркованную на своем обычном месте под липами.

Ну хорошо, я переместился из Шульгино в Москву, этому во всем уже привычном бреду еще можно было как-то поискать объяснение, но как могла переместиться и автомашина в Москву с дачи?! Если только не своим ходом, разумеется. Но как?! И… господи, я увидел – у меня сгиб ладони, там, где должен быть порез, заклеен широким бактерицидным пластырем! Я немного отодрал краешек пластыря – порез на месте, но уже затянулся и побледнел. Мне захотелось завыть и снова спрятаться под одеяло, но на этот раз уже навсегда.