НЕБРОН: Открытия и откровения
– Возможно, – ровным голосом ответил Чжан. – Теоретически. Концепция «протечки» через сингулярность и ее регуляция с помощью гравитационного резонанса от удаленного объекта… это безумие. Но это безумие, которое не противоречит законам физики. По крайней мере, тем, которые мы знаем.
Эвелин Рид, изучавшая неопубликованные работы доктора Кларка, последние несколько дней, кивнула.
– Расчеты верны. Я проверяла. Это новый раздел топологии, но он логичен.
Анайя, Хаас и Кадзуо переглянулись. Они поняли, что за последние дни Рид и Чжан ушли далеко вперед.
– Хорошо, – осторожно сказал Хаас. – Допустим, технически это возможно. Но откуда возьмется сама черная дыра?
– Мы не будем ее создавать из ничего, – ответил Кларк. – Мы заставим Вселенную сделать эту работу за нас. Наша задача – найти подходящую звездную систему с достаточным количеством планет. А затем… инициировать гравитационный коллапс. Столкнуть все планеты, кроме одной, самой подходящей для терраформации, и солнца, друг с другом, чтобы их общая масса превысила предел Чандрасекара и создала черную дыру нужного нам размера.
Эта фраза заставила всех замолчать. Уничтожить целую солнечную систему… это было за гранью.
– Вы… вы серьезно? – прошептала Анайя Шарма, глядя на Кларка с ужасом. – Столкнуть планеты друг с другом?
– Это самый эффективный способ, – спокойно ответил Кларк. – Вселенная делает это постоянно. Мы лишь немного ускорим процесс. Итак, наша задача – найти подходящую систему. Доктор Шарма, вам слово. Каковы критерии для планеты, которую мы оставим?
Анайя, все еще шокированная, вывела на стол голографическую карту.
– Я… я полагаю, нам нужна планета земного типа. С уже существующей водой, умеренной температурой, подходящей атмосферой. Это значительно ускорит терраформацию и последующее…
– Последующее что, доктор Шарма? – мягко прервал ее Люциус. – Зарождение жизни?
– Да, – неуверенно ответила она.
– Скучно, – тут же отрезала Эвелин Рид. – Мы затеваем все это не для того, чтобы создать копию Земли. Какой в этом смысл? Мы получим лишь вариацию на тему самих себя. Нет. Мы должны выбрать мир с самыми экстремальными условиями. Планету с метановыми реками. Только так мы получим действительно «новые» данные.
– Доктор Рид, – голос Кларка стал серьезным. – Вы действительно надеетесь, что по чистой случайности на этой планете возникнет такая же жизнь, как у нас? Если бы разумная жизнь была таким частым явлением, мы бы давно встретили инопланетян. Но космос молчит.
Он обвел всех взглядом.
– Вы не до конца поняли суть эксперимента. Мы не будем ждать зарождения жизни. Мы принесем ее с собой.
В комнате повисла гробовая тишина. Даже Чжан Вэй оторвался от своего терминала.
– Мы засеем эту новую, терраформированную планету человеческими эмбрионами из нашего генофонда, – продолжил Кларк. – Мы создадим вторую Землю. Вторую колыбель для человечества. И дадим им развиваться с нуля. Без нашей истории. Без наших книг. Без нашей математики, физики и химии. Как гипотетический первый человек, который сам додумался добыть огонь. Придумают ли они колесо? Создадут ли они ту же таблицу Менделеева? Придут ли они к той же теории относительности, или их наука пойдет совершенно иным путем? Вот в чем суть эксперимента. Мы ищем не новую жизнь. Мы ищем новый путь для «нашей» жизни.
Шок в глазах присутствующих сменился трепетом. Идея была чудовищной. И гениальной.
– Но… уничтожить целую солнечную систему… – первым пришел в себя Йорген Хаас. Его лицо было бледным. – Даже если она безжизненна, кто дал нам на это право?
Люциус Кларк медленно повернулся к нему. Его взгляд был спокойным и внимательным.
– Доктор Хаас, я понимаю, почему нельзя убивать. Это разрушает общество. Я понимаю, почему нельзя воровать. Это нарушает социальный договор. Я понимаю, почему нельзя бездельничать. Это ведет к деградации. У всех этих запретов есть четкое, логическое, системное обоснование. Они плохи, потому что причиняют вред. А теперь объясните мне, кому или чему мы причиним вред, схлопнув планеты в системе, где нет жизни, в «зеркальном измерении»?
Слова «в зеркальном измерении» были произнесены как нечто само собой разумеющееся. Анайя, Хаас и Кадзуо переглянулись. Для них это был очередной шок. Они спорили о морали, а оказалось, что они даже не понимают физики проекта.
– Но… это вандализм космического масштаба! – упрямо повторил Хаас, хотя его голос уже не был таким уверенным.
– Это слово, основанное на эмоциях, а не на логике, – мягко ответил Кларк. – Мы не уничтожаем что-то уникальное. Таких звездных систем в нашей галактике – миллиарды. Мы просто берем сырье. Когда мы строим дом, мы добываем из земли руду и песок. Мы меняем ландшафт. Но мы делаем это, чтобы создать нечто новое и полезное для нас. Сейчас мы собираемся сделать то же самое. Только вместо дома мы строим новую колыбель для человечества. Я готов выслушать логические аргументы, почему это плохо. Но пока я слышу только эмоции.
В этот момент Люциус Кларк сделал то, чего от него не ожидал никто. Он ударил кулаком по столу. Звук получился глухим, но в звенящей тишине комнаты он прозвучал как выстрел. Все замолчали и посмотрели на него. Маска спокойной иронии слетела с его лица. В его глазах горел холодный, белый огонь ярости.
– Хватит! – его голос был не громким, но в нем было столько сдерживаемой силы, что все инстинктивно вжали головы в плечи. – Я собрал вас здесь не для этого. Если бы я хотел слушать псевдоморальное нытье и эмоциональные метания, я бы выступил на общем собрании. Я пригласил вас – лучших, как я считал, – чтобы решать конкретные, сложнейшие технические и научные задачи. А вы превратили это в детский сад!
Он встал и обвел каждого тяжелым, презрительным взглядом.
– Доктор Хаас, вы беспокоитесь о «вандализме»? Пока вы рассуждаете о морали, наша цивилизация стоит на пороге интеллектуальной смерти. Это как беспокоиться о царапине на кузове, когда у машины отказали тормоза и она несется к пропасти. Доктор Рид, вы боитесь «загрязненных данных»? Мы собираемся создать «генератор» новых, оригинальных в своем роде данных, а вы переживаете о чистоте пробирки! Ваше мышление застряло в парадигме прошлого века!
Он перевел взгляд на Анайю и Кадзуо.
– А вы… вы все еще боитесь. Боитесь масштаба. Боитесь ответственности. Вы хотите гарантий. Но в этой игре нет гарантий! Есть только вызов, самый великий в истории человечества, и наша общая обязанность – принять его.
Он помолчал, тяжело дыша.
– Я позвал вас, чтобы мы вместе решили, «как» это сделать. Какую систему выбрать. Как минимизировать риски. Как рассчитать параметры коллапса. А вместо этого я трачу время на то, чтобы убеждать вас в том, что это вообще нужно делать. Я ошибся. Я думал, вы готовы. Оказалось – нет.
Он направился к выходу.
– На сегодня разговор окончен. У меня больше нет тем для обсуждения с вами. Когда вы будете готовы говорить о физике, а не о своих страхах, – вы знаете, где меня найти.
Дверь за ним бесшумно закрылась. Пятеро гениев остались сидеть в оглушительной тишине, раздавленные и пристыженные этим внезапным взрывом. Каждый из них понял, что только что они увидели настоящего Люциуса Кларка. И это было гораздо страшнее, чем все его идеи.
Работа над ошибками
Дверь за Люциусом Кларком закрылась. Тишина, которая обрушилась на комнату, была тяжелой, как свинцовое одеяло. Пятеро оставшихся ученых не смотрели друг на друга. Каждый был погружен в свой собственный, только что пережитый шторм.
Йорген Хаас, биоэтик, чувствовал жгучий стыд и унижение. Его, специалиста по морали, только что публично назвали «псевдоморальным нытиком». Он сжимал кулаки под столом, злясь на Кларка за его высокомерие и на себя – за то, что не нашел достойного ответа.
Анайя Шарма, планетолог, была на грани слез. Она чувствовала себя виноватой. Она, как и все, поддалась эмоциям, вместо того чтобы говорить на языке науки. Она подвела не только Кларка, но и саму себя как ученого.
Кадзуо Ито, самый молодой из них, был просто растерян. Он чувствовал себя так, словно только что наблюдал за столкновением двух титанов, и теперь не знал, что делать среди обломков.
Чжан Вэй, единственный, кто сохранял внешнее спокойствие, бесстрастно анализировал произошедшее. Для него вспышка Кларка была не эмоциональным срывом, а блестящим тактическим ходом. «Активация через стресс», – подумал он. – «Он вывел систему из равновесия, чтобы заставить ее работать эффективнее».
И только Эвелин Рид, старейшая и самая уважаемая из них, испытывала самое сложное чувство. Она не чувствовала унижения. Она чувствовала стыд за своих коллег и странное, почти извращенное уважение к силе Кларка. Он был прав. Они действительно превратили совет гениев в «детский сад».
Первым тишину нарушил Хаас.
– Наглец! – прошипел он. – Кто он такой, чтобы так с нами разговаривать?
– Человек, который, в отличие от нас, знает, что делает, – тихо ответила Анайя, утирая глаза.
Вот оно. Разделение. «Эмоциональная» фракция против «рациональной».
И тогда Эвелин Рид подняла голову. В ее глазах горел холодный огонь.
– Хватит, – сказала она властно, и все споры мгновенно стихли. – Доктор Кларк прав. Он дал нам шанс быть частью величайшего открытия в истории, а мы начали мерить его нашими мелкими страхами и обидами. Я не для того потратила пятьдесят лет жизни на науку, чтобы в конце пути превратиться в старую, брюзжащую моралистку. Мы здесь, чтобы работать. Давайте работать.
Ее слова подействовали как холодный душ. Стыд на лицах сменился концентрацией. Эвелин Рид активировала центральную голограмму.
– Давайте отбросим эмоции и определим ключевые критерии для выбора системы-кандидата. Я предлагаю три. Первое – Эффективность: система должна обладать достаточной массой для инициации коллапса. Второе – Безопасность: процесс должен быть максимально предсказуемым и не создавать гравитационных аномалий, которые могут затронуть соседние системы. Третье – Научная ценность: оставшаяся планета должна быть пригодна для терраформации и заселения. Доктор Шарма, начинайте.
Анайя, благодарная за возможность вернуться в свою стихию, вывела на экран карту ближайшего сектора галактики.
– По критерию эффективности я отобрала двенадцать систем. Все они имеют от шести до девяти планет, что дает нам необходимую массу для создания черной дыры нужного класса. Вот они.
Двенадцать звездных систем засияли на карте.
– Анализирую риски, – тут же вступил Чжан Вэй. Его пальцы забегали по терминалу. – Системы 3, 7 и 11 – отпадают. Они находятся вблизи нестабильных гравитационных потоков. Инициирование коллапса в них может вызвать непредсказуемую цепную реакцию. Слишком опасно. Система 5 – слишком близко к звездному скоплению. Повышенный астероидный фон. Остается восемь кандидатов.
– Хорошо, – кивнула Рид. – Теперь – научная ценность. Нам нужна планета, максимально похожая на раннюю Землю. С наличием воды, пусть и в виде льда, и с плотной атмосферой. Доктор Шарма, доктор Ито, ваш анализ.
Анайя и Кадзуо погрузились в работу. Их спор теперь был не эмоциональным, а сугубо профессиональным. Они выводили на экран спектральные анализы, данные о магнитных полях, сравнивали плотность атмосфер. Спустя час они отсеяли еще шесть кандидатов. Осталось два. Две звездные системы, почти идентичные по своим параметрам.
– Система Kepler-186 и система TRAPPIST-1, – объявила Анайя. – Обе имеют планеты в «зоне обитаемости» с признаками воды. Я рекомендую TRAPPIST-1.
– Согласна, – кивнула Рид. – Меньше рисков…
– Ни одна из них не подходит.
Голос Чжан Вэя заставил всех замолчать.
– Что значит «не подходит»? – нахмурилась Рид. – Они идеальны.
– Вы забыли четвертый критерий, – ответил Чжан. – Тот, о котором доктор Кларк мельком упомянул, но никто видимо, не придал этому значения. Он говорил о «зеркальном измерении».
Все непонимающе смотрели на него.
– Мы ищем систему, основываясь на ее параметрах в «нашем» пространстве, – продолжил Чжан. – Но это половина уравнения. Нам нужно, чтобы «горка» от ее продавливания в «зеркальном» пространстве оказалась в нужной нам точке. Поэтому главный критерий – не состав планет, а топологические координаты системы. Мы ищем не место. Мы ищем точку на другой стороне мембраны.
В комнате повисла тишина. Они снова почувствовали себя школьниками.
– И как… – выдавила из себя Рид. – Как мы должны это рассчитать?
– А вот это, – сказал Чжан Вэй, и в его глазах появился азартный блеск, – и есть наша настоящая задача.
В комнате снова повисла тишина, но на этот раз это была не тишина стыда, а тишина глубокого, напряженного размышления. Они только что потратили несколько часов на работу, которая была абсолютно бессмысленной. Они снова почувствовали себя школьниками, которым учитель только что объяснил, что мир устроен совсем не так, как они думали.
Эвелин Рид смотрела на Чжан Вэя долгим, изучающим взглядом. Она, великая Эвелин Рид, пропустила это. Пропустила ключевую деталь, списав ее на метафору. А он – нет. В этот момент она окончательно поняла, что старая иерархия, основанная на регалиях и прошлом опыте, рухнула. Сейчас имел значение только ум, способный видеть сквозь туман.
– И как… – наконец выдавила она из себя, и в ее голосе не было ни капли прежнего высокомерия, только искренний, почти детский научный интерес. – Как мы должны это рассчитать? У нас нет моделей для этого.
Чжан Вэй вывел на центральную голограмму новую серию уравнений – те самые наброски из неопубликованных работ Кларка, которые изучали они с Рид. Сложные, многоэтажные формулы, описывающие топологию многомерного пространства, выглядели как инопланетные иероглифы.
– Здесь – отправная точка. Но это лишь теория, скелет. Нам нужно нарастить на него мясо. Нам нужны новые симуляции, новые алгоритмы.
– Я могу попробовать, – неожиданно для самого себя сказал Кадзуо. Все взгляды обратились к нему. – Моя диссертация была посвящена моделированию гравитационных полей в нестандартных метриках. Я могу попытаться адаптировать свои алгоритмы, чтобы симулировать не просто коллапс, а его… «топологическое эхо» в гипотетическом зеркальном измерении.
Рид посмотрела на него с новым интересом. Этот тихий мальчик из Киото, оказывается, не так прост.
– Хорошая мысль, доктор Ито. Займитесь.
– А я… – подала голос Анайя. Ее глаза горели. Она поняла, что перед ней открывается совершенно новая область в ее науке. – Если мы ищем не просто звездные системы, а системы с определенными топологическими свойствами, то косвенным маркером могут служить аномалии в распределении темной материи. Я могу составить карту таких аномалий и наложить ее на каталог звездных систем. Возможно, это сузит наш поиск.
– Отлично, доктор Шарма. Гениально, – кивнула Рид. Она уже полностью вошла в роль модератора. – Доктор Чжан, на вас – оценка системных рисков и разработка протоколов безопасности для каждого из этапов.
– Уже в процессе, – коротко ответил Чжан, не отрываясь от терминала.
– А я… – начал было Хаас, но осекся, понимая, что в этой дискуссии о высшей физике ему нет места.
– А вы, доктор Хаас, – закончила за него Эвелин Рид, и в ее голосе впервые прозвучали теплые нотки. – Вы наш страховочный полис. Вы будете следить за тем, чтобы мы в погоне за «точкой на той стороне» не забыли о последствиях на этой. Нам нужен ваш трезвый, скептический взгляд. Каждое наше решение должно проходить вашу «этическую экспертизу».
Это был момент рождения настоящего «Первого комитета». Момент, когда они перестали быть набором гениев, каждый из которых тянул одеяло на себя, и стали единым, работающим механизмом.
Пока они распределяли роли, Кадзуо Ито уже погрузился в свой терминал. Он открыл исходный код своих старых алгоритмов и начал их переписывать, добавляя новые переменные, новые измерения. Он работал на автомате, почти не вникая в суть происходящего вокруг, но краем уха улавливал обрывки фраз.
«…карта аномалий темной материи…» – говорила Анайя.
«…протоколы безопасности для каскадного коллапса…» – доносился голос Чжана.
«…этическая экспертиза каждого кандидата…» – настаивал Хаас.
Он почти закончил первый черновой набросок нового алгоритма, когда слова Эвелин Рид, обращенные к Хаасу, вернули его в реальность: «…проследите, чтобы мы в погоне за «точкой на той стороне» не забыли о последствиях на этой».
И в этот момент в его голове что-то щелкнуло. Он замер. Слова Рид наложились на фразу, которую ранее сказала Анайя. «Аномалии в распределении темной материи».
Он медленно поднял голову.
– Доктор Шарма, – обратился он к Анайе, которая как раз обсуждала что-то с Рид. – Простите, не могли бы вы повторить вашу идею? Про темную материю.
Анайя удивленно посмотрела на него.
– Я… я предложила использовать карты распределения темной материи как косвенный маркер для поиска топологических аномалий. Но мы уже решили, что…
– Нет-нет, не то, – перебил ее Кадзуо, его глаза горели. – Сама идея. Вы сказали «аномалии в распределении». То есть, вы предполагаете, что «зеркальное измерение» и наше – они не полностью изолированы? Что они влияют друг на друга?
– Ну, да, – неуверенно ответила Анайя, не понимая, к чему он клонит. – Гравитационно, на макроуровне. Как две близко натянутые мембраны. Но это лишь теория…
Эта фраза, «как две близко натянутые мембраны», стала для Кадзуо ключом. В его голове, на фоне сложнейших алгоритмов, которые он переписывал, что-то щелкнуло. Он замер, глядя в одну точку. Он больше не слышал споров. Он слышал, как гудит Вселенная.
– А что, если это не просто теория? – прошептал он, но его шепот прозвучал в наступившей тишине как крик. Он медленно поднял голову, и его глаза, обычно спокойные и немного испуганные, горели безумным огнем озарения. – Что, если мы все это время искали не там?
Он подошел к центральной голограмме, его движения были резкими, лихорадочными.
– Мы десятилетиями ищем частицы темной материи. WIMP, аксионы, стерильные нейтрино… Мы строим гигантские детекторы под землей, мы тратим триллионы тераватт энергии. И ничего не находим. А почему? Потому что мы ищем «материю». Мы ищем частицы. А их нет!
Он вывел на голограмму карту распределения темной материи в галактике – причудливую космическую паутину, соединяющую скопления галактик.
– Мы видим ее гравитационное влияние. Оно реально. Оно удерживает галактики от разлетания. Но мы не можем ее потрогать. Не можем увидеть. Почему?
Он посмотрел на ошеломленных коллег.
– А что, если темная материя – это не материя? Что, если это… эхо? Отпечаток? Что, если это гравитационное влияние «зеркального измерения», просачивающееся в наше? И, соответственно, темная материя «зеркального» измерения – это отпечаток гравитации нашего измерения там?
Он наложил на карту темной материи карту видимой материи. Они не совпадали, но в их структурах была странная, пугающая корреляция. Там, где в одном изображении была пустота, в другом – сгусток.
– Вы понимаете, что это значит?! – его голос сорвался на крик. – Мы все это время пытались нарисовать карту сокровищ, не зная, что она у нас уже есть! Нам не нужно вычислять топологические координаты с нуля! Карта распределения темной материи – это и есть готовая, точная, исчерпывающая карта «зеркального» пространства!
В комнате воцарилась абсолютная, мертвая тишина. Даже Чжан Вэй оторвался от терминала и смотрел на Кадзуо с выражением, которое никто никогда на его лице не видел. Это был не просто шок. Это было благоговение.
Молодой, никому не известный астрофизик из Киото только что, возможно, решил одну из величайших загадок в истории науки. И открыл им путь.
Тишина, наступившая в этот раз, была иной. Это была не тишина стыда или растерянности. Это была тишина, которая бывает только в момент великого открытия. Тишина, полная гула работающих мыслей. Пять гениев, пять лучших умов человечества, смотрели на молодого астрофизика, который только что, играючи, перевернул всю современную космологию.
Первой очнулась Эвелин Рид. Она медленно подошла к голограмме. Ее лицо, обычно непроницаемое и строгое, сейчас выражало целую гамму чувств: шок, неверие, досаду на себя за то, что она не увидела этого раньше, и, поверх всего, – чистый, незамутненный восторг ученого, столкнувшегося с новой, прекрасной идеей. Она протянула руку и, как завороженная, начала вращать две наложенные друг на друга карты – паутину темной материи и россыпь видимых галактик. Они были как негатив и позитив одной фотографии. Как две стороны одной медали.
– Чжан, – ее голос был хриплым. – Симуляцию. Немедленно. Берем стандартную модель расширения Вселенной, но вводим новую переменную: гравитационное «просачивание» из параллельной метрики. Коэффициент взаимодействия… один к десяти в минус сорок второй степени. Посмотрим, совпадет ли результат с наблюдаемой картой темной материи.
Чжан Вэй, единственный, кто не выказал внешнего удивления, уже работал. Его пальцы летали над терминалом, создавая новую симуляционную среду. В его голове уже не было мыслей о Кларке или его мотивах. Была только эта новая, невероятно красивая система. Он, как системный архитектор, не мог не восхищаться ее изяществом. Проблема темной материи, величайший кризис физики последних двух веков, решалась так просто. Не введением новых частиц. А добавлением одного нового измерения в старые уравнения.
Анайя Шарма смотрела на карты, и у нее перехватило дыхание. Вся ее работа, вся ее жизнь, посвященная поиску экзопланет и анализу их систем, обрела новый, невероятный смысл. Она не просто искала миры. Она, сама того не зная, картографировала «изнанку» Вселенной. Ее область науки из прикладной астрономии превратилась в ключ к фундаментальным законам бытия.
Йорген Хаас, биоэтик, чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он пришел сюда, чтобы обсуждать моральные аспекты создания жизни. А теперь они говорили о том, что сама ткань реальности – не то, чем кажется. Что существуют целые «зеркальные» вселенные. Если они могут так легко манипулировать пространством-временем, то создание жизни на этом фоне казалось уже не «игрой в Бога», а детской забавой в песочнице. Масштаб проекта разросся до космологических, почти религиозных масштабов. И его роль как этического «тормоза» стала еще более важной и еще более безнадежной.
– Я… я начну отбор систем по новым критериям, – наконец сказала Анайя, нарушив тишину. – Буду искать системы, расположенные в «узлах» или «волокнах» темной материи. Там, где связь с «зеркальным» измерением должна быть сильнее.
– А я подготовлю алгоритм для расчета топологических координат, – подхватил Кадзуо, чувствуя, как его неуверенность сменяется азартом.
– А я проанализирую риски, – сказал Чжан.
– А я прослежу, чтобы вы не сошли с ума от восторга, – закончила Эвелин Рид, и в ее голосе впервые за много лет прозвучала настоящая, живая улыбка.
Они забыли про усталость, про Кларка, про свои споры. Они были учеными, которые столкнулись с величайшей загадкой в своей жизни. И они были первой командой в истории, у которой появился реальный шанс ее разгадать. На центральной голограмме медленно вращались две Вселенные, видимая и темная, идеально дополняя друг друга, как две части одного целого. Работа только начиналась.
Эхо в Саду Космических Струн
Вечер опустился на «Колыбель» мягким саваном, сотканным из индиго и аметиста. В кабинете Эвелин Рид царил полумрак, нарушаемый лишь голографическим свечением диаграмм, застывших в воздухе, словно призрачные медузы. Они все еще висели там, где их оставил Кадзуо – сложные, многомерные, пульсирующие скрытым смыслом. Карта Вселенной, наложенная на карту ее темного отражения.
Эвелин сидела в кресле, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. Впервые за много часов в ее голове воцарилась тишина. Не оглушающая пустота провала, а звенящая, наполненная тишина свершения. Усталость была колоссальной, она пропитала каждую клетку тела, но под ней, словно глубинный океанский прилив, поднималось пьянящее чувство триумфа.
Они сделали это. Не Кларк. Они.
Она, Чжан, Ито, Шарма, даже Хаас, который подбрасывал неудобные, но отрезвляющие вопросы. Они работали как единый, слаженный механизм. Чжан Вэй, со своей непробиваемой логикой, превратил безумную догадку Ито в строгую математическую модель. Анайя Шарма, с ее интуитивным пониманием потоков данных, нашла способ верифицировать эту модель с помощью архивных наблюдений. А она, Эвелин, дирижировала этим оркестром, направляя их энергию, гася споры и поддерживая темп.
Ее пальцы медленно скользнули по подлокотнику кресла, нащупывая холодную сенсорную панель. На мгновение она замерла. Звонить ему? Сообщить, что они решили эту задачу, которую он бросил им как кость? Часть ее, уязвленная и гордая, кричала «нет». Пусть узнает от других. Пусть увидит их результаты на общем собрании.