НЕБРОН: Открытия и откровения
Но другая часть, часть ученого, понимала: это не соревнование. Это общее дело. И он, при всей своей невыносимости, был его архитектором.
Эвелин выпрямилась. В ее глазах, отражавших мерцание голограмм, сверкнула холодная решимость. Она активировала комлинк.
– Соедини с доктором Люциусом Кларком. Личный канал.
В это же самое время Люциус Кларк находился в месте, которое сотрудники «Колыбели» неофициально называли Садом Космических Струн. Это был не сад в привычном понимании – здесь не было ни деревьев, ни цветов. Все его пространство занимала гигантская, медленно вращающаяся голограмма, живая модель участка галактики в секторе NG-7, том самом, где зарождался их проект.
Миллиарды звездных систем мерцали крошечными искрами. Облака межзвездного газа светились приглушенными, пастельными тонами. Но главным чудом были они – струны. Тончайшие, едва заметные нити гравитационных и субпространственных взаимодействий, которые «Прометей» визуализировал с немыслимой точностью. Они сплетались в сложные узоры, расходились и снова сходились, образуя космическую паутину, в которой галактики были лишь каплями росы.
Люциус и его сын Лео шли по прозрачной смотровой платформе, проходившей прямо сквозь голограмму. Вокруг них, над головой и под ногами, беззвучно плыли туманности и звездные скопления. Казалось, они парили в самом сердце Вселенной. Воздух был наполнен тихим, едва уловимым гулом – звуковой интерпретацией гравитационных волн, которую система генерировала для полноты ощущений.
– Пап, а почему они не рвутся? – спросил Лео, указывая на одну из самых тонких, почти невидимых струн, которая тянулась от яркой звезды к темному, пустому участку пространства.
– Потому что они не из вещества, малыш, – ответил Люциус, не отрывая взгляда от той же точки. – Их нельзя порвать. Они просто… есть. Как правила в игре. Ты можешь их нарушить, но они от этого не исчезнут. Просто игра пойдет по-другому.
– А мы сейчас играем?
Люциус усмехнулся.
– Мы всегда играем, Лео. Прямо сейчас – в самую большую игру на свете. Мы пытаемся построить новую доску для новой игры.
Лео нахмурился, пытаясь осмыслить слова отца.
– Но ведь доска уже есть. – Он обвел рукой панораму космоса. – Вон какая большая.
– Эта доска становится слишком скучной, – тихо сказал Люциус. – Мы изучили на ней почти все фигуры и почти все ходы. И скоро она станет совсем предсказуемой. А когда игра становится предсказуемой, она перестает быть интересной. Понимаешь?
Лео неуверенно кивнул. Он не до конца понимал, но чувствовал важность момента. Он знал, что его отец занимается чем-то невероятным, чем-то, что изменит все. И ему нравилось быть частью этого, даже если он просто шел рядом и задавал вопросы.
Именно в этот момент тихий гул гравитационных волн был нарушен мелодичным сигналом входящего вызова. Он прозвучал не из комлинка – Люциус встроил оповещение прямо в звуковой ландшафт сада. Сигнал был похож на звон кристального колокольчика, и он исходил от небольшой нейтронной звезды, которая вспыхнула чуть ярче в такт мелодии.
Люциус мягко улыбнулся.
– Прости, малыш. Похоже, кому-то не терпится сделать свой ход.
Он коснулся пальцем вспыхнувшей звезды, и перед ним возникло полупрозрачное окно с лицом Эвелин Рид. Ее изображение слегка подрагивало, искажаясь гравитационными полями ближайших звездных скоплений. Выглядела она уставшей, но в глазах горел стальной блеск.
– Люциус, – коротко сказала она, без предисловий.
– Эвелин, – в тон ей ответил он. – Надеюсь, ты звонишь с хорошими новостями. У нас тут семейная прогулка по Млечному Пути.
Лео с любопытством смотрел на голограмму женщины. Он знал ее. Строгая тетя, которая часто спорила с папой.
– Мы нашли его, – сказала Рид. Голос ее был ровным, но Люциус уловил в нем нотки с трудом сдерживаемого триумфа. – Способ составить карту. Ито был прав. Темная материя – это гравитационное эхо…
– …зеркального измерения, – спокойно закончил за нее Люциус. – Да, это остроумно. Вы просто ткнули палкой в темную материю и посмотрели, где она «прогибается» под весом того, что скрыто за мембраной. Элегантно. Я бы даже сказал, очевидно.
На лице Эвелин промелькнуло замешательство, которое она тут же подавила.
– Ты… ты знал?
– Я предполагал, что это один из самых вероятных путей, – Люциус слегка пожал плечами, и мимо его плеча проплыла целая галактика. – Я оставил вам достаточно подсказок. И прекращайте мыслить категориями «мембраны», Эвелин. Это удобное упрощение для первокурсников. То, что мы называем «зеркальным измерением», лишь один из смежных слоев. Ваша ошибка в том, что вы ищете дверь, а нужно искать лестницу.
Он сделал паузу.
– Если бы вы с самого начала думали, как физики, а не как моралисты, вы бы пришли к этому еще две недели назад. И тогда я бы дал вам действительно сложную задачу, а не эту разминку для ума.
Он произнес это без злобы, почти буднично, как учитель, констатирующий успехи способного, но ленивого ученика. И от этого его слова жалили еще больнее.
– Мы работаем над верификацией, – холодно отчеканила Рид, возвращая себе самообладание. – Скоро будут первые результаты. Я хотела, чтобы ты узнал об этом первым.
– Ценю, – кивнул Люциус. – Продолжайте. И постарайтесь не отставать. – Он мягко улыбнулся сыну, который все это время внимательно слушал. – Конец связи.
Изображение Эвелин исчезло. Нейтронная звезда снова стала обычной тусклой точкой.
Люциус снова повернулся к сыну. Лео смотрел на него с широко раскрытыми глазами.
– Ты их поддразниваешь? – шепотом спросил мальчик.
– В каком-то смысле, – усмехнулся Люциус, и его лицо приобрело хитрое выражение. – Но я делаю это не из вредности. Представь, что мы ищем сокровище на огромном пляже. Я знаю, что оно где-то в северной части, и я нарисовал карту, как туда добраться. Но пляж очень большой, и я мог что-то упустить.
Он присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с сыном.
– Поэтому я не отдал им свою карту. Я просто сказал: «Сокровище там, на севере». И теперь они сами ищут к нему путь. Они злятся, спорят, пробуют разные способы. И пока они ищут, они прочесывают песок гораздо тщательнее, чем это сделал бы я один. Они могут найти не только мое сокровище, но и другие, которые я пропустил. Или могут найти путь короче. Понимаешь?
Лео задумался.
– То есть… ты хочешь, чтобы они нашли что-то за тебя?
– Именно, – кивнул Люциус. – Даже взрослый и умный человек может научиться чему-то у школьника, потому что школьник еще не знает «правильных» ответов и может задать вопрос, который профессору никогда не пришел бы в голову. Тетя Эвелин и ее команда сейчас – лучшие «школьники» в мире. И я очень хочу посмотреть, какие вопросы они мне зададут.
В своем кабинете Эвелин Рид смотрела на погасший экран комлинка. Связь прервалась, но она все еще видела перед глазами эту снисходительную улыбку на фоне проплывающих галактик, эту легкую, почти отеческую насмешку в его глазах. Каждое его слово, произнесенное будничным тоном, отпечаталось в ее мозгу каленым железом.
«Разминка для ума».
«Удобное упрощение для первокурсников».
«Искать не дверь, а лестницу».
Ее триумф, такой пьянящий всего минуту назад, рассыпался в прах. Чувство, будто она, первоклассница, с гордостью принесла учителю идеально решенную арифметическую задачку, а он, мельком взглянув, вернул ей учебник по высшей математике и велел не отвлекать по пустякам. Ярость, холодная и острая, волной поднялась из глубины души. Ей захотелось запустить тяжелым пресс-папье в стену, стереть все эти самодовольные голограммы, кричать от бессилия и унижения. Он не просто знал. Он не просто ожидал этого. Он считал их решение настолько очевидным, что даже не потрудился упомянуть о нем раньше.
Она встала и подошла к окну, за которым раскинулся ночной пейзаж «Колыбели» – города, который тоже был его творением. Он играл с ними. Он играл со всеми. С ней, с Чжаном, с Советом, с самим «Прометеем». Он раздавал головоломки, как шахматный гроссмейстер, дающий сеанс одновременной игры новичкам. Он позволял им делать ходы, радоваться маленьким победам, но вся доска, вся игра оставалась под его полным контролем.
Эвелин провела пальцами по холодному стеклу. Но зачем? Зачем это унизительное представление? Если он знал ответ, почему не поделился им сразу? Чтобы сэкономить время? Чтобы потешить свое эго?
Она снова и снова прокручивала в голове его слова, интонации, эту легкую, почти незаметную паузу перед фразой про «лестницу». И постепенно, сквозь пелену гнева, начала проступать ледяная логика.
Он не просто издевался. Он ставил эксперимент.
Зачем давать им задачу, ответ на которую он считает очевидным? Он ведь сам сказал, что они могли решить ее недели назад. Значит, дело не во времени. Ответ мог быть только один: он проверял не их способность найти ответ, а «способ» его поиска. Он бросил им эту «разминку для ума», чтобы посмотреть, как именно они будут мыслить, столкнувшись с проблемой, выходящей за рамки привычного. Какие методы применят, в какие тупики зайдут и как из них выберутся. Он использовал их – ее, Чжана, Ито – как самый мощный в мире вычислительный кластер, как нейросеть из лучших умов планеты, чтобы увидеть свежий, непредвзятый подход, который мог бы выявить нюансы, упущенные им самим.
Осознание этого не принесло облегчения. Наоборот, оно сделало ситуацию еще более унизительной и, в то же время, пугающе ясной. Они были не партнерами. Они были инструментами. Самыми лучшими, самыми дорогими, самыми совершенными, но всего лишь инструментами в руках гения.
Эвелин вернулась к своему столу. Она снова посмотрела на голограммы, но теперь видела их иначе. Это была не вершина. Это была всего лишь первая ступенька. Карта, которую они создавали, была плоской. Двухмерной. А он говорил о «лестнице». О многомерности.
Она вызвала на главный экран все работы Кларка, к которым имела доступ. Статьи по теории струн, по топологии многомерных пространств, его ранние, почти эзотерические работы о природе информации. Она начала читать. Сначала быстро, по диагонали, потом все медленнее, вдумчивее. Она видела намеки, которые раньше казались ей поэтическими метафорами. Она видела уравнения, которые считала лишь теоретическими упражнениями. Теперь они обретали пугающий, практический смысл.
Он не просто опережал их. Он играл в совершенно другую игру, на доске с другим количеством измерений.
Ярость ушла. Осталась только холодная, как космос, концентрация. Усталость исчезла, сменившись приливом адреналина. Она активировала комлинк.
– Чжан, Кадзуо, Анайя. Совещание в моем кабинете. Завтра в восемь утра. И хорошо выспитесь. Нам понадобятся свежие головы.
Она не стала ждать ответа. Усталость, которую она гнала от себя силой воли, начала возвращаться, но теперь это была другая усталость – приятная тяжесть после хорошо выполненной работы и предвкушение еще более сложной. Она отключила голограммы, и кабинет погрузился в уютный полумрак.
«Хорошо, Люциус,» – подумала она, глядя в темноту, где только что висела Вселенная. – «Ты хочешь, чтобы мы задавали вопросы, которые тебе не пришли в голову? Мы их зададим. Ты хочешь лестницу? Мы построим тебе чертов зиккурат».
Она улыбнулась. Впервые за весь день это была ее собственная, искренняя улыбка. Игра началась снова. И на этот раз она знала правила.
Нефритовый павильон в сердце бури
В «Колыбели», городе, где архитектура была подчинена чистой функции и эффективности, дом Чжан Вэя был аномалией. Он не стремился ввысь, как большинство зданий, а наоборот, прижимался к земле. Построенный из темного дерева и матового, почти непрозрачного стекла, он был спроектирован по строгим канонам фэн-шуй, которые предки Чжана пронесли сквозь века. Другие ученые называли его «Нефритовым павильоном» – отчасти с насмешкой, отчасти с завистью.
Здесь не было прямых коридоров, где энергия могла бы разогнаться до разрушительной скорости. Вместо них – плавные переходы, круглые проемы и ширмы из рисовой бумаги. Вода, символ богатства и потока жизни, присутствовала повсюду: в виде тонкого ручейка, который брал начало у входа, протекал через весь дом по искусно вырезанному в полу желобу и впадал в небольшой пруд в центре внутреннего сада. Воздух был наполнен ароматом сандала и едва уловимым запахом озона от системы очистки.
Для Чжан Вэя этот дом был не просто жилищем. Это был его якорь. Внешний мир был миром хаоса, непредсказуемых переменных и людей вроде Люциуса Кларка. Но здесь, внутри, все подчинялось логике и гармонии. Каждая вещь имела свое место, каждая линия – свой смысл. Это была система, которую он понимал и контролировал.
Раннее утро. Солнце еще не поднялось над горизонтом, но панорамные стены уже сменили ночную непрозрачность на мягкое, жемчужное свечение, имитирующее предрассветную дымку. Чжан Вэй сидел на коленях на бамбуковой циновке в чайной комнате. Перед ним на низком столике стоял набор для чайной церемонии гунфу-ча: исинский чайник из пористой глины, чахай, крошечные пиалы.
Вчерашний день пронесся ураганом. Прорыв Кадзуо, лихорадочный мозговой штурм, рождение изящной, почти идеальной модели. Он чувствовал удовлетворение от проделанной работы, но под ним, как темная вода под слоем льда, все еще жило беспокойство. Звонок Рид Кларку, о котором она сообщила в общем чате, и его последующее сообщение о совещании в восемь утра, не добавили покоя.
Он не знал, что именно Кларк сказал Эвелин, но мог догадаться. Снисходительная похвала. Намек на то, что все это было лишь детской забавой. И, несомненно, новый, невидимый пока барьер, который тот воздвиг перед ними. Какая-то новая концепция, еще более безумная, чем предыдущая, брошенная как бы невзначай, чтобы обесценить их труд.
Чжан Вэй медленно, выверенным движением ополоснул чайник и пиалы кипятком. Пар, пахнущий улуном, поднялся к потолку. Он делал это каждое утро. Ритуал помогал очистить разум, отделить важное от сиюминутного, построить в голове структуру предстоящего дня. Но сегодня мысли ускользали, возвращаясь к одной и той же точке. К Кларку. К этому человеку, который был похож не на ученого, а на стихийное бедствие, на живое воплощение принципа неопределенности. Он нарушал все правила. Он вносил хаос в любую систему, к которой прикасался. И, что самое страшное, он понимал хаос.
Шорох шелковых тапочек по бамбуковому полу заставил его поднять глаза. В проеме стояла его спутник, Мэйлин. На ней был свободный халат с вышитыми на нем пионами, ее длинные волосы были собраны в простой узел на затылке. Она держала в руках тонкую книгу в старинном переплете.
Мэйлин была историком, специалистом по эпохе династии Тан. Ее мир состоял из свитков, стихов и пыльных артефактов. Для многих в «Колыбели» ее профессия казалась бессмысленной, как коллекционирование бабочек в эпоху межзвездных перелетов. Но для Чжана ее присутствие было еще одним элементом гармонии, связью с чем-то вечным и человеческим, что не поддавалось расчету.
Она не стала подходить, зная, что нельзя прерывать церемонию. Просто наблюдала за ним несколько мгновений.
– Твои руки дрожат, Вэй, – тихо сказала она. Ее голос был как журчание ручья в их саду – спокойный и чистый. – Даже «Железная Богиня» не может успокоить твой разум сегодня.
Чжан Вэй посмотрел на свои руки. И правда, легкая, почти незаметная дрожь. Он вздохнул, отставляя чайник. Ритуал был нарушен, продолжать не имело смысла.
– Прости, что разбудил.
– Я не спала, – Мэйлин подошла и села напротив него, положив книгу рядом. – Читала Ли Бо. Он тоже пытался объять необъятное. Только он хотел зачерпнуть отражение луны из реки, а ты, кажется, пытаешься зачерпнуть саму луну. Что случилось? Опять он?
Она не назвала имени, но Вэй все понял. В их разговорах Кларк уже давно стал «им» – безличным местоимением, обозначающим силу природы.
– Он снова сдвинул доску, – глухо ответил Чжан, наливая чай в пиалу и протягивая ей. – Мы только-только научились играть в го, расставили камни, нашли красивое, элегантное решение. А он подошел, посмотрел и сказал, что мы все это время играли в шашки.
Мэйлин взяла пиалу, согревая пальцы о теплую глину. Она не пыталась вникнуть в научную суть проблемы, но прекрасно поняла метафору.
– В истории такое случалось, – задумчиво сказала она. – Когда конкистадоры приплыли в Америку, они тоже играли в другую игру. У инков было золото, огромные армии и знание своей земли. А у испанцев – стальные мечи, порох и микробы. Они не просто играли лучше. Они играли по правилам, которых инки даже не могли себе вообразить. Их миры были несоизмеримы.
Чжан Вэй резко поднял голову. Несоизмеримы. Вот оно. Точное слово.
– Да, – медленно проговорил он, и в его голосе зазвучала былая уверенность аналитика, нашедшего ключ к задаче. – Именно. Несоизмеримы. Я все это время пытался оценить его… вычислительную мощность. Скорость мышления. Глубину знаний. Я думал, он просто быстрее нас. Что он как «Прометей», только биологический. Но я ошибался. Дело не в скорости.
Он встал и начал ходить по комнате, нарушая идеальную геометрию чайной церемонии. Ручей под его ногами тихо журчал, но он его не слышал.
– Мы все – Эвелин, я, даже Ито – мы работаем в одной системе. В евклидовой геометрии научного метода. У нас есть аксиомы, гипотезы, эксперименты, доказательства. Мы строим здание, кирпичик за кирпичиком. А он… он не строит. Он живет в готовом здании с неевклидовой геометрией, где параллельные прямые пересекаются, а кратчайший путь между двумя точками – это уход в другое измерение. Его «озарения» – это не гениальные догадки. Это просто факты из его реальности, которые он пытается перевести на наш язык.
Он остановился у ширмы, на которой тушью был нарисован одинокий мудрец, созерцающий водопад.
– Его новая идея… это не просто следующая ступень. Это переход в другую систему координат. Мы ищем путь на плоскости, а он, должно быть, говорит, что нужно взлететь. И самое ужасное, Мэйлин… он дал нам крылья. Гипотеза Ито, темная материя как эхо… это и есть первые взмахи. Но мы-то думали, что просто учимся быстрее бегать.
Мэйлин молча слушала, ее глаза были полны сочувствия. Она видела, как страдает ее спутник, человек, для которого порядок и предсказуемость были основой мироздания. Сейчас эта основа трещала по швам.
– Может быть, – осторожно предположила она, – тебе и не нужно играть в его игру? Ты всегда говорил, что любую, даже самую хаотичную систему можно описать. Разложить на составляющие, найти закономерности. Ты каталогизировал для «Прометея» все известные формы человеческого искусства. Почему ты не можешь сделать то же самое с ним?
Чжан замер. Он посмотрел на спутника, потом на чайный столик, на эту крошечную, упорядоченную вселенную, которую он создал своими руками. Гармония. Баланс. То, чего не было в безумном, асимметричном мире Кларка.
– Систематизировать Кларка? – прошептал он. Идея была настолько же абсурдной, насколько и гениальной. – Ты предлагаешь… составить каталог его безумия?
– Почему нет? – Мэйлин пожала плечами. – Если ты не можешь победить хаос, возглавь его. Или, в твоем случае, – она улыбнулась, – опиши, классифицируй и разложи по полочкам. Преврати его из стихийного бедствия в изучаемый феномен. Если он играет в другую игру, составь для нее правила. Не для него. Для себя. Чтобы ты мог предугадывать его ходы.
В его голове забрезжил свет. Совершенно новый, ослепительный. Он не должен соревноваться. Он не должен искать свой путь. Он должен сделать то, что умеет лучше всего: анализировать и систематизировать. Превратить Кларка из пугающей переменной в константу. Создать «теорию Кларка».
– Это… – он выдохнул. – Это асимметричный ответ. Мы перестанем пытаться догнать его. Мы начнем его изучать.
Он снова сел за столик и посмотрел на Мэйлин. Легкая дрожь в руках прошла.
– Спасибо, – сказал он. Просто и искренне. – Ты дала мне то, чего не найти ни в одном уравнении. Перспективу.
– Я просто напомнила тебе то, что ты и так знаешь, – улыбнулась она. – Твоя сила не в том, чтобы быть похожим на него. Твоя сила в том, чтобы быть собой. Идти своим путем. Дао.
Чжан Вэй кивнул. Дао. Путь. Его путь – это путь порядка, логики и гармонии. И именно этот путь он и должен предложить команде.
Он снова взял в руки исинский чайник. На этот раз его движения были не просто выверенными – они были наполнены смыслом и силой. Он не просто пытался успокоить хаос в своей голове. Он упорядочивал его, превращая в стройную систему. Он разлил остатки чая по пиалам. Аромат улуна наполнил комнату. Это был запах ясности.
Когда он поднялся, в его глазах больше не было ни тени сомнения. Беспокойство, терзавшее его, улеглось, превратившись из шторма в ровную, мощную глубинную волну. Он знал, что скажет на совещании. Он не будет спорить с Рид о том, как «победить» Кларка. Он предложит ей другой путь. Не путь конфронтации, а путь созидания.
Он подошел к жене, поцеловал ее в лоб. Ручей у его ног все так же журчал, унося с собой старые тревоги. За дверью его ждал город, построенный на логике. За городом – проект, бросающий вызов самим основам реальности. А в сердце этого проекта – человек-хаос.
Чжан Вэй шагнул за порог своего дома-крепости. Он шел на встречу с бурей. Но теперь он знал, как построить дамбу.
Часть 3: Шрамы «Икара»:
Человек, который слышал тишину
Совещание было назначено на восемь утра, но Кадзуо Ито проснулся задолго до рассвета. Чувство триумфа, которое он испытал вчера после своего озарения, за ночь потускнело, сменившись тяжелым, вязким беспокойством. Он чувствовал, что они сделали огромный шаг вперед, но самообладание Кларка во время их последнего спора и холодная деловитость, с которой Рид созвала утреннюю встречу, говорили о том, что настоящие трудности только начинаются. Что-то изменилось, пока он спал.
Не в силах больше лежать в кровати, он отправился в единственное место в «Колыбели», где можно было найти подобие уединения, – в библиотеку. Не в ту, где голографические ассистенты выдавали любые данные по запросу, а в «бумажную», архивную секцию, где пахло пылью и старым деревом. Здесь хранили оригиналы трудов Ньютона, Эйнштейна, Хокинга – реликвии, к которым почти никто не прикасался.
Он нашел Анри Дюбуа в кресле у панорамного окна, за которым занимался рассвет. Старый физик не читал, а просто смотрел на небо, держа на коленях тонкий томик в кожаном переплете.
– Не спится, молодой человек? – спросил Дюбуа, не поворачивая головы.
– Мысли, – коротко ответил Кадзуо, подходя ближе. – Профессор… могу я задать вам вопрос? Вы ведь знали его раньше. Кларка.
Дюбуа медленно повернулся. Его лицо в утренних сумерках казалось пергаментным.
– Знал. Пожалуй, это правильное слово.
– Почему он такой? – вырвалось у Кадзуо. – В нем нет… радости открытия. Только это всепоглощающее, холодное нетерпение. Я чувствую, что он всегда на несколько шагов впереди, и это… это выматывает. Как будто мы пытаемся догнать собственный горизонт.
Профессор Дюбуа долго молчал, поглаживая корешок книги.
– Радость умерла в нем много лет назад, Кадзуо. Вместе с его спутником.
Кадзуо замер. Он знал, что спутник Кларка погибла. Несчастный случай в лаборатории – такова была официальная версия. Сухая строчка в биографии.
– То, что я вам расскажу, – медленно начал Дюбуа, и его голос понизился, – вы не найдете ни в одном отчете. Это история, которую мы, старики, передаем друг другу шепотом, как страшилку для аспирантов. История о том, почему гений Люциуса Кларка – это не дар, а проклятие. И почему его нельзя было подпускать к этому проекту.
Дюбуа сделал знак Кадзуо, приглашая сесть в кресло напротив.
– Вы знаете, что Люциус решил проблему «Прометея»? – начал он издалека.
Кадзуо кивнул. Это было частью официальной легенды Кларка.
– Так вот, после этого он стал… божеством. Неприкасаемым. Ему дали неограниченные ресурсы, собственную лабораторию. Но рядом с ним был человек, который не давал ему превратиться в монстра. Его спутник, Елена. Елена Соколова. Она была биофизиком, такой же блестящей, как и он, но в совершенно иной области. Если Люциус – это ураган, то она была тихим, глубоким озером. Она верила в науку как в коллективный труд, в осторожность, в перепроверку. Она была его заземлением, его совестью.
Он погладил обложку книги.
– Елена работала над проектом всей своей жизни. Она называла его «Икар». Цель была… элегантной и безумной одновременно. Создать прямой нейроинтерфейс, который позволил бы человеку не просто управлять квантовой системой, а «чувствовать» ее. Ощущать флуктуации вакуума как легкую рябь на коже, видеть суперпозицию как цвета, которых не существует в природе. Она хотела превратить ученого в орган чувств для самой Вселенной. Люциус был главным консультантом, он написал всю теоретическую базу. Но Елена категорически запретила ему приближаться к практическим экспериментам. Она знала его лучше, чем кто-либо. Знала, что он не удержится от того, чтобы «улучшить» систему, выкрутить все ручки на максимум, просто чтобы посмотреть, что будет.