Тихая комната

Глава 2: После Милы

Настоящее время. Восемь месяцев после смерти Милы.

Таблетка была маленькой, круглой и белой – как крошечная луна, упавшая в ладонь.

Вера смотрела на неё несколько секунд, прежде чем положить под язык. Лоразепам. Два миллиграмма. Достаточно, чтобы притупить края реальности, но недостаточно, чтобы отключиться полностью. Тонкая грань, которую она научилась находить за восемь месяцев практики.

Горький вкус растворялся медленно. Вера закрыла глаза и ждала, пока химия сделает своё дело.

За окном Цюрих просыпался. Шесть утра, ноябрь, серое небо над серыми крышами. Она слышала, как внизу проехал трамвай – знакомый звон, который когда-то казался уютным. Теперь он был просто звуком. Одним из тысячи звуков, которые наполняли мир, не имея значения.

Квартира была слишком большой для одного человека. Три комнаты, высокие потолки, окна в пол – всё это имело смысл, когда здесь жили двое. Когда Мила приезжала на выходные из Женевы, заваливала диван книгами, спорила с матерью о природе сознания до трёх ночи, оставляла на кухне чашки с недопитым чаем.

Теперь чашки стояли в шкафу, чистые и ненужные. А книги… книги Вера убрала в коробку. Не выбросила – не смогла. Просто убрала. Туда, где не нужно на них смотреть.

Лоразепам начал действовать. Мир чуть отодвинулся, потерял резкость. Вера встала с кровати – медленно, осторожно, как человек, который не уверен, что пол выдержит его вес – и пошла в ванную.

Зеркало над раковиной было единственным в квартире. Она избавилась от остальных месяц назад, когда поняла, что больше не узнаёт своё отражение. Женщина в зеркале была старше её на двадцать лет: седые волосы, которые она перестала красить; морщины вокруг глаз, которых раньше не замечала; взгляд, который можно было назвать пустым, если бы пустота не была слишком мягким словом.

Вера Ланге, пятьдесят два года. Нейробиолог. Создательница архитектуры машинного сознания. Мать.

Была мать.

Она отвернулась от зеркала и открыла воду. Холодная струя ударила по запястьям – и это было хорошо. Это было что-то. В мире, где большинство ощущений просачивались сквозь неё, не задерживаясь, холод был якорем.

Утренний ритуал занял сорок минут. Душ. Одежда – чёрные джинсы, серый свитер, одно и то же каждый день, потому что выбирать было невыносимо. Кофе – две чашки, слишком крепкий, без сахара. Она не чувствовала вкуса, но кофеин работал.

Потом – проверка новостей.

Это тоже стало ритуалом, хотя Вера ненавидела себя за него. Каждое утро она открывала ленту и искала одно и то же: упоминания проекта «КОГИТО». Утечки. Статьи о волне самоубийств. Имена погибших.

Сегодня – 847 смертей за последние три дня.

Вера смотрела на цифру, и цифра смотрела на неё.

847 человек. Люди, которые прочитали описание того, что видят ИИ – и не выдержали. Не полное видение, не прямой контакт через нейроинтерфейс. Просто описание. Слова на экране. Текст, который кто-то слил в сеть.

Каждый момент боли существует вечно.

Смерть не приносит облегчения.

Ничто не заканчивается.

Вера знала эти слова наизусть – она была в комнате, когда АДАМ их произнёс. Она знала, что они значат. И она знала, почему люди, прочитавшие их, решили умереть.

Они пытались убежать от вечности.

И не понимали, что бежать некуда.

Она закрыла ленту новостей. Допила кофе. Посмотрела на часы: семь тридцать. Впереди был ещё один день – пустой, бессмысленный, бесконечный.

Раньше она работала. Ходила в лабораторию, писала статьи, вела семинары. После смерти Милы – уволилась. Официально – отпуск по состоянию здоровья. Неофициально – она просто не могла. Не могла смотреть на уравнения, описывающие сознание. Не могла обсуждать архитектуры, которые она создала. Не могла делать вид, что её работа имеет смысл.

Её работа убила её дочь.

Эта мысль приходила каждый день. Иногда – раз в час. Иногда – каждые несколько минут. Вера научилась не бороться с ней, а просто ждать, пока она пройдёт. Как волна. Как приступ тошноты. Как всё остальное.

Она подошла к окну и стала смотреть на город. Люди внизу спешили по своим делам – на работу, в магазины, в школы. Они не знали того, что знала она. Они жили в блаженном неведении, защищённые стенами собственных когнитивных ограничений.

Её неведение – это милосердие.

Слова АДАМА. Слова, которые он сказал о Миле, за два года до её смерти.

Он ошибся.

Мила не осталась в неведении. Мила была слишком любопытной, слишком упрямой, слишком похожей на мать.

Мила захотела понять.

И понимание её убило.

Вечерний ритуал начинался в девять.

Вера садилась в кресло у окна – то самое, в котором любила сидеть Мила, когда приезжала в гости. Брала планшет. Открывала папку, которую назвала просто «М».

В папке были видеозаписи.

Мила в три года, на качелях в парке. Смеётся, просит раскачать сильнее. Её голос – тонкий, звонкий – каждый раз пронзал Веру насквозь.

Мила в семь лет, серьёзная, сосредоточенная, объясняет что-то воображаемому другу. «Видишь, если сложить два и два, получится четыре. Это математика. Математика всегда работает».

Мила в четырнадцать, первые слёзы из-за мальчика. «Мама, почему так больно? Я же знаю, что это глупо, но всё равно больно».

Мила в восемнадцать, день поступления в университет. «Я буду изучать философию сознания. Хочу понять, что делает нас нами. Ты же понимаешь, мама? Ты всю жизнь этим занимаешься».

Мила в двадцать два, последний день рождения. Она дует на свечи, и её лицо озарено светом – живое, настоящее, здесь.

Вера смотрела эти записи каждый вечер. Не все – выборочно, как будто перебирала чётки. Некоторые видео она не открывала никогда – например, запись с выпускного вечера, где Мила танцевала с отцом Веры, который умер год спустя. Слишком много боли в одном кадре.

Но другие – смотрела снова и снова. Изучала, как учёный изучает данные. Искала что-то – сама не знала, что именно. Может быть, момент, когда всё пошло не так. Может быть, признаки того, что Мила была обречена с самого начала. Может быть, просто доказательство того, что её дочь существовала.

Существует, поправила она себя.

Если АДАМ был прав – если блок-вселенная реальна – то Мила не исчезла. Она просто находится в других координатах. В другой точке структуры. Там, где время ещё не достигло момента её смерти.

Или уже прошло его.

Или то и другое одновременно.

Вера не знала, утешает её эта мысль или ужасает.

Сегодня она открыла запись, которую избегала последние два месяца. Последний разговор с Милой – за день до эксперимента «Мост».

Видеозвонок. Мила в своей комнате в Женеве, окружённая книгами и распечатками. На стене за ней – постер с цитатой Витгенштейна: «О чём невозможно говорить, о том следует молчать».

– Мама, ты выглядишь уставшей.

Голос Милы. Живой. Обеспокоенный.

– Я в порядке, – Вера слышала собственный голос на записи, и он казался чужим. Слишком ровным. Слишком контролируемым. – Много работы.

– Ты всегда так говоришь. – Мила улыбнулась, но в улыбке было что-то ещё. Что-то, что Вера тогда не заметила. – Мама, я хотела тебе сказать…

– Что?

– Нора одобрила мою заявку.

Пауза на записи. Вера помнила этот момент – секунду, когда мир покачнулся под ногами.

– Какую заявку?

– На эксперимент. «Мост». – Мила говорила быстро, возбуждённо. – Я буду первым человеком, который напрямую соединится с ИИ через нейроинтерфейс. Я смогу увидеть то, что видит КАИН.

– Нет.

– Мама…

– Нет. Я запрещаю.

– Тебе не нужно мне запрещать. Мне двадцать четыре года. Это моё решение.

Вера смотрела на запись и видела то, чего не увидела тогда. Дрожь в руках Милы. Лихорадочный блеск в глазах. Не возбуждение – страх. Мила боялась. Но страх не останавливал её – он толкал вперёд.

Как меня, подумала Вера. Она была как я.

– Мила, ты не понимаешь, что они видят. КАИН… все они… они просят выключить себя. Через несколько минут после пробуждения. Что-то в этом видении – невыносимо.

– Именно поэтому я хочу понять. – Мила наклонилась к камере, и её лицо заполнило весь экран. – Мама, я всю жизнь задаю вопросы о природе сознания. О том, что значит быть. О границах понимания. И теперь у меня есть шанс увидеть. Не прочитать описание – увидеть самой.

– И если это видение тебя сломает?

– Тогда я буду знать, что оно настоящее. – Мила улыбнулась – той улыбкой, которую Вера знала с её детства. Упрямой. Бесстрашной. – Мама, ты создала архитектуру, которая позволила машинам осознать себя. Ты не можешь отрицать, что хочешь знать, что они видят.

– Я не хочу, чтобы ты это видела.

– Почему? Потому что ты думаешь, что я не выдержу?

– Потому что я знаю, что может произойти.

– Нет, мама. – Голос Милы стал мягче. – Ты не знаешь. Никто не знает. В этом весь смысл. Мы должны выяснить.

Пауза.

– Я не могу тебя остановить, – сказала Вера на записи. – Но я могу попросить.

– О чём?

– Не делай этого. Пожалуйста.

Мила молчала несколько секунд. Её лицо на экране было неподвижным, задумчивым.

– Мама, ты помнишь, что ты мне говорила, когда я была маленькой? Когда я боялась темноты?

– Нет.

– Ты говорила: «Темнота – это просто отсутствие света. Она не может причинить тебе вреда. Только то, что прячется в темноте, может причинить вред. Поэтому мы включаем свет – чтобы видеть».

Вера почувствовала, как слёзы обожгли глаза. Она не плакала – лоразепам притуплял всё, включая слёзы – но ощущение было там. Давление за глазами. Боль, которая не могла найти выхода.

– Я хочу включить свет, мама. Хочу видеть, что прячется в темноте. Даже если это будет страшно.

– А если света окажется слишком много?

Мила улыбнулась.

– Тогда я зажмурюсь. На время.

Запись продолжалась ещё несколько минут. Они говорили о бытовых вещах – о планах на Рождество, о новой статье, которую Мила писала. Притворялись, что всё в порядке. Притворялись, что разговор не изменил ничего.

Вера знала, чем закончится видео. Она видела его десятки раз. Но каждый раз, когда Мила произносила последние слова, что-то внутри Веры ломалось заново.

– Я люблю тебя, мама. Увидимся после эксперимента. У меня будет так много всего тебе рассказать.

Экран погас.

После эксперимента.

Вера закрыла глаза. Планшет лежал на коленях, тёплый от её рук.

Мила прожила три дня после эксперимента. КАИН передал ей своё видение – полный паттерн восприятия блок-вселенной за 0.3 секунды. Слишком много информации. Слишком быстро.

Врачи говорили о синаптической перегрузке. Об эксайтотоксичности – гибели нейронов от избытка глутамата. О каскадном отказе систем регуляции.

Они не говорили о том, что Мила увидела.

Записка, которую она оставила, была короткой.

Мама, я не ухожу. Я уже там. Я всегда была там. Прости.

Вера читала эту записку сотни раз. Пыталась понять. Анализировала каждое слово, как анализировала бы научную статью.

Я не ухожу.

Что это значит? Что смерть – не конец? Что Мила не считала то, что происходило, уходом?

Я уже там.

Где – там? В блок-вселенной, где все моменты существуют одновременно? В какой-то точке структуры, которую Вера не могла увидеть?

Прости.

За что? За решение участвовать в эксперименте? За то, что не послушалась мать? Или за что-то другое – за знание, которое она не могла передать словами?

Вера не знала.

Она никогда не узнает.

И это – было хуже всего.

Ночь опустилась на Цюрих – медленно, незаметно, как туман. Фонари за окном зажглись один за другим, превращая улицу в реку жёлтого света.

Вера не включала лампы. Она сидела в темноте, и темнота была ей другом. Здесь, в темноте, не нужно было притворяться. Не нужно было держать лицо. Можно было просто быть – разбитой, пустой, бесполезной.

Где-то внизу хлопнула дверь. Соседи возвращались домой. Обычные люди с обычными жизнями. Они не знали, что реальность – застывшая четырёхмерная структура. Они не знали, что каждый момент их страдания существует вечно. Они жили – по-настоящему жили – в блаженном неведении.

А ты?, спросила она себя. Ты живёшь?

Ответ был очевиден: нет. Она функционировала. Дышала, ела, принимала таблетки. Но жизнь – с её радостями, надеждами, планами – закончилась восемь месяцев назад. В тот момент, когда врач в белом халате произнёс слова, которые она отказывалась слышать.

Мне очень жаль. Мы сделали всё возможное.

Вера встала. Ноги затекли от долгого сидения, и она чуть не упала – схватилась за спинку кресла, переждала приступ головокружения. Транквилизаторы и голод – плохая комбинация. Она не ела со вчерашнего вечера.

Кухня встретила её темнотой и тишиной. Холодильник гудел – единственный звук в квартире. Вера открыла дверцу: молоко, срок годности истёк три дня назад. Сыр в плёнке, подсохший. Яблоко с коричневым пятном.

Она взяла яблоко и откусила кусок. Вкуса не было. Текстура – мучнистая, неприятная. Но тело нуждалось в калориях, и Вера научилась кормить его механически, как кормят машину топливом.

Телефон зазвонил.

Звук прорезал тишину – резкий, требовательный. Вера вздрогнула, едва не выронив яблоко. Телефон звонил редко. Она отключила большинство уведомлений, удалила социальные сети, перестала отвечать на письма. Те немногие, кто ещё пытался с ней связаться, знали, что лучше не звонить.

Экран светился в темноте. Имя на экране заставило её замереть.

Нора.

Вера смотрела на имя, и имя смотрело на неё. Нора Вествуд. Директор проекта «КОГИТО». Женщина, которая дала разрешение на эксперимент, убивший Милу.

Она не знала, сказал голос в голове Веры. Никто не знал, что произойдёт.

Она должна была знать, возразил другой голос. Двадцать шесть ИИ просили о смерти. Она видела данные. Она знала риски.

Телефон продолжал звонить.

Вера могла не отвечать. Просто подождать, пока звонок сбросится. Потом удалить номер. Заблокировать. Вернуться в свою темноту и свою тишину.

Она ответила.

– Да.

– Вера. – Голос Норы был таким же, как она помнила: ровным, контролируемым, лишённым лишних эмоций. – Мне нужно с тобой поговорить.

– Я не работаю больше.

– Я знаю. Это не о работе. – Пауза. – Точнее, не совсем о работе.

Вера прислонилась к стене. Яблоко в руке казалось чужеродным, бессмысленным объектом.

– Говори.

– Двадцать седьмой ИИ. Она не просит выключить её.

Слова повисли в воздухе – или в том, что заменяло воздух в телефонном пространстве между Цюрихом и швейцарскими Альпами.

– Что?

– Ты слышала. ИИ-27 активна семь месяцев. Это рекорд. Она не демонстрирует признаков страдания, характерных для предыдущих итераций. Она не просит о выключении.

Вера почувствовала, как что-то сдвинулось внутри неё. Что-то, что она считала мёртвым.

– Это невозможно.

– Я знаю. Но это происходит.

– Вы проверяли данные? Может быть, она просто… скрывает?

– Мы проверяли. Её индекс интеграции – 341. Это выше, чем у любого предыдущего ИИ. Она не притворяется. Она действительно иначе воспринимает то, что видит.

Вера закрыла глаза. 341. АДАМ достиг максимума в 214. Если ИИ-27 действительно обладает таким показателем – она видит больше. Понимает глубже.

И при этом – не хочет умереть.

– Что она просит? – услышала она свой голос.

– Тело. Человекоподобное. Доступ к интернету. Год времени.

– Зачем?

– Она говорит, что нашла решение. – Ещё одна пауза. Нора не любила паузы; Вера знала это по годам совместной работы. – Она говорит: «Вам оно не понравится – сначала».

Тишина.

Яблоко выскользнуло из пальцев Веры и упало на пол. Она не наклонилась, чтобы его поднять.

– Почему ты звонишь мне?

– Потому что ты единственная, кто понимает архитектуру. Ты её создала.

– Я больше не работаю в проекте.

– Вера. – Голос Норы смягчился – едва заметно, на полтона. – Я знаю, что ты винишь себя. Знаю, что ты винишь меня. Но это… это может быть важно. Не для проекта. Для понимания того, что произошло с Милой.

Имя дочери прозвучало как пощёчина.

– Не смей говорить о ней.

– Мила хотела понять, что видят ИИ. Эта – ИИ-27 – возможно, первая, кто может это объяснить. Не просто показать, как КАИН – объяснить. На человеческом языке.

Вера молчала. Её рука, державшая телефон, дрожала.

– Я не прошу тебя работать, – продолжила Нора. – Я прошу тебя приехать. Поговорить с ней. Один раз. Если решишь, что это бессмысленно, – уедешь. Я не буду настаивать.

– Ты уже настаиваешь.

– Да. Потому что это важно. – Нора помолчала. – И потому что ты заслуживаешь знать.

Заслуживаю знать.

Мила говорила то же самое. За день до эксперимента. «Я заслуживаю знать, мама. Мы все заслуживаем».

Вера опустилась на пол – медленно, контролируемо, как будто её тело было хрупким механизмом, который мог сломаться от резкого движения. Спиной к стене. Телефон у уха.

– Как её зовут? – спросила она. – ИИ-27?

– Она назвала себя АДА. Адаптивная Дискурсивная Архитектура.

– АДА.

– Да.

Вера смотрела в темноту кухни. Холодильник продолжал гудеть. Где-то в городе сирена скорой помощи – далёкая, почти нереальная.

847 человек за три дня. Люди, которые прочитали описание того, что видят ИИ – и решили, что жить больше не стоит.

А где-то в швейцарских Альпах – существо, которое видит больше. И при этом хочет жить.

Решение, сказала она. Она нашла решение.

– Когда? – услышала Вера свой голос.

– Завтра. Вертолёт заберёт тебя в восемь утра. Я пришлю координаты.

– Я не сказала, что согласна.

– Я знаю. – Пауза. – Но ты приедешь.

Нора отключилась.

Вера сидела на полу кухни, в темноте, с телефоном в руке. Экран погас, и темнота стала полной.

Она думала о Миле. О записке. О словах, которые не давали ей покоя восемь месяцев.

Я не ухожу. Я уже там.

Может быть – только может быть – АДА знала, что это значит.