Инвазия - Собирая осколки
Егор, забыв про всё на свете, вскрывал коробки с упорством голодного зверя. Из-под картона и плёнки появлялись какие-то приборы, коробки с надписями, техника, названий которой Андрей даже не знал.
Степан Валерьевич полулежал на диване, укрытый пледом, и с довольным, чуть лукавым прищуром наблюдал за этой суетой. В его возрасте и с его ранениями смотреть на молодую радость — лучшее лекарство.
На кухне тихо переговаривались Давид, Лекс и Иван Сергеевич. О чём — не слышно, но жесты у всех были спокойные, значит, ничего срочного.
Егор оторвался от своей добычи и вдруг заметил Соню, которая жалась к Ане, с любопытством поглядывая на всё происходящее.
— Тебя Соня зовут? — спросил он, подходя.
Девочка кивнула, робко прячась за Аню, однако глаза её выдавали неподдельный интерес.
— Держи, — Егор протянул ей чёрный пластиковый прямоугольник с экраном и кнопками по бокам. — Будем вместе по сетке играть. Я тебе таких игр накидаю — закачаешься!
Соня взяла подарок, робко, двумя руками, и тут же вопросительно уставилась на Аню. Та улыбнулась и мягко кивнула.
— Спасибо, — прошептала девочка и, прижав портативную консоль к груди, посмотрела на Егора уже совсем другими глазами. С восхищением и надеждой.
После ужина, который девчонки — Аня, Эльвира и даже Соня, старавшаяся изо всех сил, — соорудили на удивление быстро и без лишней суеты, Андрей выбрался во двор. За ним, тяжело вздохнув и достав сигарету, вышел Антон.
Несколько секунд они стояли молча, глядя на тёмные силуэты машин и слушая, как где-то вдалеке лают собаки. Одна, вторая, третья — голоса звучали с разных сторон, и в этом разноголосом лае чудилось что-то тревожное.
— Думаешь, животные тоже исчезли? — нарушил тишину Антон. — Или остались только единицы, как мы?
— Даже не знаю, — Андрей пожал плечами. — Я кроме нашего кота пока никого не видел. — Он задумался, вспоминая. — Хотя сегодня в районе улицы Борисенко, где Людмила живёт, тоже лай слышал.
Антон хмыкнул и задал новый вопрос.
— Если животные не исчезли, представляешь, какой там кошмар в зоомагазинах? Или на фермах? Клетки закрытые, еда кончилась... — Он передёрнул плечами. — Жуть.
— Мы не можем помочь всем, Антон, — тихо, но твёрдо сказал Андрей. — Нужно с этим смириться. Как бы тяжело ни было на душе.
Антон ничего не ответил. Только глубоко затянулся, выпустил дым в вечернее небо, и в этом коротком жесте читалось столько отчаяния, что Андрею стало не по себе. Молчание затягивалось, становясь тяжёлым, давящим.
— Андрей, — наконец заговорил Антон. Голос его дрогнул, в нём явственно проступил страх. — Там это... ну, пятно огромное. Которое из двух слилось.
Он замолчал, подбирая слова, и Андрей терпеливо ждал.
— С ним, похоже, что-то происходит. — Антон говорил медленно, будто сам ещё не верил в то, что видел. — Я когда на чердаке сидел, смотрел на него. Оно как будто... шевелится. Сильнее, чем раньше. И свет этот сиреневый — гуще стал, ближе к центру прямо светится, а по краям пульсирует. Не знаю, может, показалось, но...
Он докурил, щелчком отправил окурок в канаву и повернулся к Андрею. В глазах его застыла тревога.
— Короче, с профессором посмотрите. Там что-то меняется. И мне почему-то кажется, что ничего хорошего из этого не выйдет.
Андрей нашёл Ивана Сергеевича в доме. Тот, услышав новости, побледнел, но спорить не стал — молча взял дозиметр и с плохо скрываемым страхом вышел во двор. Давид, заметив их сборы, молча пристроился следом, сжимая в могучих руках монтировку — на всякий случай.
Они подошли к забору того самого участка, где затаилась аномалия. Давид без лишних слов вскрыл монтировкой хлипкий замок калитки, и они ступили внутрь.
Первое, что бросилось в глаза, — туман. Едва заметный, стелющийся по земле, он окутывал пятно в радиусе не больше метра, колыхаясь, будто живой. Все трое замерли, не решаясь подойти ближе.
Иван Сергеевич дрожащими пальцами включил дозиметр. Секунды тянулись бесконечно долго. Наконец он поднёс прибор к глазам и прошептал:
— Восемь микрозиверт в час.
— Это много? — тихо спросил Андрей, хотя по лицу профессора уже всё понял.
— Это очень много, — ответил тот, не отрывая взгляда от экрана. — Находиться здесь долго — опасно для здоровья. Очень опасно.
Профессор медленно двинулся вперёд, приближаясь к аномалии. Андрей дёрнулся было за ним, чтобы остановить, но Иван Сергеевич обернулся и поднял руку.
— Всё нормально, — сказал он, и в его голосе прозвучала та странная, пугающая уверенность, которой не было раньше. — Здесь нет того чувства. Которое заставило меня зайти в туман.
— Только не дурите, ладно? — предостерег Андрей, но профессор уже отвернулся и сделал ещё шаг вперёд.
Андрей и Давид остались стоять на месте, скованные напряжением. Они смотрели, как тонкая фигура профессора медленно движется вокруг пульсирующего сиреневого пятна, и не могли отвести взгляд. То, во что превратились эти маленькие, казавшиеся в первые дни безобидными пятна, завораживало и ужасало одновременно.
Когда профессор закончил осмотр аномалии, он быстро, почти бегом направился к ожидающим его мужчинам. На лице его сияла улыбка — та самая, которую Андрей уже успел изучить за их недолгое, но насыщенное знакомство. Глаза горели безумным огнём первооткрывателя, и Андрей сразу понял: Иван Сергеевич нашёл новую загадку. Ту, что будет поглощать его целиком ближайшие дни, а может, и недели.
— Ну что там? — спросил Андрей, хотя по лицу профессора уже всё прочитал.
Иван Сергеевич открыл рот, чтобы выпалить всё и сразу, но Андрей мягко, но настойчиво положил руку ему на плечо и развернул в сторону выхода.
— Давайте сначала отойдём отсюда, — сказал он твёрдо. — По дороге домой всё расскажете. Там и воздух чище, и радиации меньше.
Профессор слегка стушевался, но кивнул и послушно зашагал к калитке. Однако эмоции так и распирали его — казалось, ещё немного, и он просто взорвётся от переполнявших его открытий.
Они вышли на дорогу, и Иван Сергеевич, едва сдерживая возбуждение, начал выкладывать свои наблюдения.
— Сквозь свечение в центре я заметил кое-что, — голос его дрожал от смеси страха и научного азарта. — Тот чёрный сгусток, который мы видели раньше... он уже формируется во что-то иное. Принимает очертания. Фигуру. Возможно... тело. Какого-то существа.
Давид тяжело выдохнул, сжимая монтировку. В его глазах плескалась едва сдерживаемая злость.
— Жесть, — процедил он сквозь зубы. — Если эта дрянь оттуда вылезет и начнёт шастать по городу — это будет полный звездец.
— Я боюсь, что именно так и случится, — тихо сказал Иван Сергеевич. — В недалёком будущем.
Андрей обдумал услышанное, потом спросил:
— Я правильно понимаю, что тот туман, в который вас затянуло, — это следующая стадия развития аномалии? Или того, что внутри неё?
— Именно так, — кивнул профессор. — Туман — это... как бы сказать... предтеча. Или защитный механизм. Или способ распространения. Пока точно не ясно.
— То есть рядом с нашим домом будет висеть этот туман, который может нас убить? — в голосе Андрея чувствовалась тревога.
— Да, — Иван Сергеевич вздохнул, и его научный восторг заметно поугас. — К сожалению, это так.
Андрей остановился, посмотрел на пульсирующее небо над головой, потом перевёл взгляд на профессора.
— Значит, надо думать, как это истребить. Чтобы не терпеть такое соседство.
Иван Сергеевич оживился, но тут же осёкся.
— Если вы хотите уничтожить это в рамках нашего посёлка — это вполне реализуемо. — Он поправил очки. — Но если речь о всей планете... тут уже ничего не получится. Это просто физически будет невозможно, нас, то есть людей, слишком мало, чтобы справиться с таким масштабом.
Андрей уже с трудом сдерживал злость и раздражение. В голове одна за другой проносились картины недалёкого будущего, в котором эти аномалии переродятся во что-то совсем жуткое, опасное, неконтролируемое.
— Может, есть какой-то способ? — выпалил он. — Оружие, химия, хоть что-то?
Иван Сергеевич закашлялся, прикрывая рот ладонью, потом поднял на Андрея усталые глаза.
— Может, и есть способ. Но мне пока не приходит в голову ничего, кроме физического повреждения. Бульдозером раздавить, гранату кинуть...
— Ну так чего ждать? — перебил Андрей. — Сейчас возьму гранаты у Валерьевича — и устроим рейд по поселку. Закидаем эту гадость, посмотрим, что будет.
Профессор посмотрел на него с выражением, в котором смешались усталость и снисходительность учителя, объясняющего ученику очевидные вещи.
— Ну и много вы уничтожите этими гранатами? Одну, две, три аномалии. В радиусе километра, может, чуть больше. — Он покачал головой. — Но в масштабах всей планеты это не сыграет никакой роли.
Он помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:
— Представьте: вам дали пинцет и сказали переложить все песчинки на пляже в пакеты. А вы — один. Более того, время ограничено: через неделю придёт цунами и смоет вас с этого пляжа. — Он внимательно посмотрел на Андрея. — Думаю, метафора понятна?
Андрей сник. Злость ушла, оставив после себя только глухую, тяжёлую усталость.
— Да, — ответил он тихо. — Вполне понятно.
Они остановились возле припаркованных машин у забора. Давид, до этого молчавший, наконец подал голос. Лицо его было мрачнее тучи.
— Значит, у нас, людей, просто нет шансов изменить будущее? — спросил он глухо. — Мы просто в скором времени перестанем существовать как вид?
Иван Сергеевич повернулся к нему. И впервые за весь разговор в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который Андрей видел в настоящем учёном — не безумный, а твёрдый, уверенный, несгибаемый.
— То, что мы с вами сейчас разговариваем, — сказал он, и голос его звучал так, что не оставалось сомнений, — это уже и есть наш шанс.
Профессор произнёс эти слова с такой твёрдостью, что даже воздух вокруг, казалось, загустел. В его интонации не было ни капли сомнения, ни тени привычной профессорской рассеянности — только холодная, абсолютная уверенность человека, который только что заглянул в бездну и понял, что у бездны есть край, за который можно ухватиться.
Андрей и Давид молчали, впитывая сказанное. А Иван Сергеевич, выдержав паузу, добавил уже тише, но с той же непоколебимой убеждённостью:
— Пока мы живы, пока мы думаем, говорим, ищем ответы и решение — у нас есть шанс. Не для всей планеты, может быть. Но для себя — точно. А значит, и для вида в целом. Потому что вид — это не цифры в статистике. Это мы. Здесь и сейчас. Мы те, кто ещё может защитить своё право на существование.
Андрей направился на пост, чтобы сменить Лекса, но Иван Сергеевич бесшумно двинулся следом.
— Сейчас же не ваша очередь дежурить, — обернувшись, заметил Андрей.
— Знаю, — профессор поправил очки. — Я хочу вести наблюдение за этой субстанцией. С безопасного расстояния, но непрерывно. Это важно.
Андрей вздохнул, но спорить не стал.
— Ладно. Только не мешайте мне тогда. И близко к окну не подходите.
— Хорошо, — послушно кивнул Иван Сергеевич.
Они провели на посту до глубокой ночи. Профессор не сводил взгляда с пульсирующего сиреневого пятна — застыл у окна, как изваяние, лишь иногда отвлекаясь, чтобы сделать короткие записи в телефоне или снять видео, выкрутив зум на максимум.
Вокруг посёлка стояла мёртвая тишина. Казалось, даже воздух застыл, боясь лишним движением потревожить этот хрупкий покой. Изредка тишину нарушал только сдавленный, надсадный кашель Ивана Сергеевича — профессор зажимал рот ладонью, чтобы не шуметь, но кашель всё равно вырывался, сухой и болезненный.
Когда пришло время смены, на пост поднялся Давид. Иван Сергеевич даже не шелохнулся — всё так же неотрывно смотрел в окно, на пульсирующий свет, что разгонял темноту на соседнем участке.
Андрей молча спустился вниз, добрался до своей постели и, едва коснувшись подушки, провалился в чёрный, беспросветный сон без сновидений.
Проснулся он от шума за дверью и удушливого, надсадного кашля. Тревога накатила ещё до того, как он успел открыть глаза — липкая, холодная, сдавившая грудь раньше, чем он осознал, что происходит.
Андрей вскочил с постели, рванул дверь и замер.
В гостинной, согнувшись пополам, стоял Иван Сергеевич. Он пытался остановить кашель, но тот вырывался из груди с хрипом, свистом, с какой-то пугающей безнадёжностью. Рядом, на полу, Аня лихорадочно перебирала блистеры с таблетками, коробки, упаковки — отбрасывала одно, хваталась за другое.
Заметив Андрея, она вскинула голову и выпалила:
— Собирайся. Поехали. Срочно. Надо обследовать Ивана Сергеевича.
Андрей, протирая глаза ладонями, лихорадочно пытался собрать разбегающиеся мысли.
— Сейчас... — голос сел, он откашлялся. — Сейчас глотну чего-нибудь горячего — и жду вас на улице.
Он рванул в ванную, ополоснул лицо ледяной водой, судорожно натянул одежду и влетел на кухню. Чайник, к счастью, уже был горячим. Андрей налил двойную порцию чёрного кофе и с кружкой в руке, обжигая пальцы, выскочил во двор.
Рассвет только начинался. Мягкий, молочно-белый туман стелился по земле — обычный, морской, не тот жуткий, что исходил от аномалий. Он пах солью и водорослями, и от этого привычного запаха на душе становилось чуть спокойнее.
Андрей завёл двигатель, опустил стекло и закурил, впитывая утреннюю прохладу. Сигаретный дым смешивался с туманом, уползая в серую стену. Несколько минут он просто сидел, глядя, как за туманом проступает очертание размытого солнечного диска, и слушая, как на побережье залива просыпаются чайки.
Из дома вышли Аня и Иван Сергеевич. Профессор шёл медленно, тяжело, сгорбившись, будто каждый шаг давался ему с трудом. Аня поддерживала его под руку, но делала это незаметно, чтобы не ранить его самолюбие.
Андрей, сидя за рулём прогретого «Форестера», сделал последний глоток обжигающего кофе и закинул пустую кружку в бардачок. Когда пассажиры устроились на заднем сиденье — Аня рядом с профессором, готовая в любой момент прийти на помощь, — он нажал на газ.
Машина рванула с места, вылетая с территории посёлка на пустую утреннюю трассу. Туман клубился перед фарами, разбегаясь в стороны, и Андрей вдруг поймал себя на мысли, что они снова едут в неизвестность. Но теперь — не за ответами. Теперь — за жизнью профессора.
Глава 26
Гул двигателя и шелест колес по асфальту тонули в плотном тумане, рассеиваясь без следа, и лишь у самой машины слышалось ровное, настороженное урчание мотора. Стеклоочистители мерно скрипели, сгоняя капли конденсата, и этот звук казался оглушительным в давящей тишине, которая повисла в салоне автомобиля. Андрей держал скорость ровно столько, чтобы успеть заметить препятствие, но не настолько низкую, чтобы застрять в этой белой вате навечно.
Когда они миновали низководный мост и машина повернула в сторону города, туман начал редеть, распадаясь на рваные клочья, обнажая мокрый асфальт и серые силуэты зданий. Андрей еще немного прижал педаль газа, ускоряясь. Он бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида.
Иван Сергеевич лежал на заднем сиденье, положив голову Ане на колени. Лицо профессора было бледным, веки прикрыты, и только едва заметное движение груди говорило о том, что он ещё дышит. Андрей встретился глазами с Аней. В её взгляде плескалась тревога — глубокая, вымотанная, та, что появляется у врачей, когда они могут только наблюдать, бессильные перед тем, что происходит внутри пациента. Он молча нахмурился и вернулся к дороге.
Пятна были везде. Они выступали из серого асфальта, как лишай на старой коре, — тусклые, сиреневые, разного размера. Одни лежали поодиночке, размером около тридцати сантиметров; другие сбивались в плотные кучки, расползаясь на метр и более, перекрывая целые полосы. Андрей объезжал их, петляя из стороны в сторону, как лыжник на слаломной трассе. Руль ходил ходуном, покрышки мягко шуршали по мокрому асфальту, и каждый раз, когда колесо проходило в сантиметре от сиреневой границы, он чувствовал, как в груди отпускает тугой узел.
Через десяток минут медленного, но уверенного продвижения пришлось остановиться.
— Что случилось? — Аня приподнялась с заднего сиденья, вглядываясь в лобовое стекло. Голос её был тихим, но в нём слышалась та особая напряжённость, когда человек боится услышать ответ, но не может не спросить.
Андрей молчал, вцепившись в руль. Впереди, метрах в десяти, на дороге не было чистого места для проезда. Пятна лежали вплотную друг к другу, смыкаясь в сплошное сиреневое поле, которое перекрывало всю полосу — от леера до леера. Объехать — невозможно. Слева и справа только металлические ограждения, за ними — кювет и жидкая грязь, в которой машина увязнет по самые пороги. Съехать — нельзя.
Он быстро прикинул варианты. Развернуться, поехать в объезд — потерять время. Час, а то и несколько часов, пока найдёт другой въезд в город. И нет уверенности, что другая дорога будет свободна от этих пятен. А время работало против профессора. Андрей снова посмотрел в зеркало. Иван Сергеевич дышал тяжело, с хрипом, и даже сквозь утреннюю прохладу в салоне этот звук был отчётливо слышен — сухой, надсадный, пугающий своей безнадёжностью.
— Попробую проехать, — сказал он наконец. Голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал, и это придало ему уверенности. — Держи Сергеевича. И сама держись.
Аня не стала спорить. Она аккуратно приподняла голову профессора, положила её себе на плечо, чтобы смягчить неизбежные толчки, и вцепилась свободной рукой в ручку над дверью. Второй рукой обхватила Ивана Сергеевича, прижимая к себе, словно могла защитить его от того, что сейчас должно было случиться.
Андрей нажал на газ. «Форестер» медленно, будто нехотя, двинулся вперёд.
Он не знал, что будет. В голове одна за другой проносились картины: лопающиеся шины, сиреневая слизь, засасывающая колёса, машину заносит на скользкой поверхности. Он знал, что идёт на риск. Осознанный, взвешенный — но всё же риск. И всё-таки другого выхода не было.
Первое пятно легло под колесо мягко, почти ласково. «Форестер» качнулся, будто въехал в глубокую лужу. Андрей прибавил газу, чувствуя, как покрышки ищут сцепление, как мотор надрывно ревёт, вытягивая их из липкого плена. Второе колесо — толчок, третье — брызги сиреневой взвеси в стороны, четвёртое — и машина выровнялась, вырвалась на чистый асфальт.
Андрей перевёл дух. Посмотрел в зеркало: Аня сидела бледная, с широко раскрытыми глазами. Иван Сергеевич даже не пошевелился — только грудь поднималась и опускалась чуть чаще, чем раньше.
Он выдохнул. Сиреневое поле осталось позади. Впереди, сквозь отступающий туман, показались силуэты зданий. Андрей нажал на газ сильнее, уводя машину в глубь города, туда, где, возможно, ещё оставалась надежда.
Спустя несколько минут Аня нарушила тишину. Голос её звучал глухо, но в нём проступила та странная, почти лихорадочная решимость, которая бывает у людей, внезапно увидевших луч света в кромешной тьме.
— Андрей, нам нужно в ДВФУ.
Он бросил быстрый взгляд в зеркало, пытаясь понять, не ослышался ли.
— Зачем? Нам же в больницу. В обычную, городскую.
— Всё верно, — Аня говорила быстро, будто боялась, что передумает или что он начнёт спорить. — Но в ДВФУ есть самое современное оборудование для диагностики. Такое, какого в обычной больнице просто нет. МРТ, КТ, лаборатории… Если у Ивана Сергеевича что-то с лёгкими, если этот туман вызвал отёк или ещё что… — её голос дрогнул, но она заставила себя продолжить. — В обычной больнице мы потратим часы на то, что там можно сделать за двадцать минут. Если в обычной больнице вообще есть работающие аппараты.
Андрей молчал, вцепившись в руль. Он понимал логику, но внутри поднималось глухое сопротивление. ДВФУ — это не просто университет с современным медицинским отделением. Это целый кампус на острове. Ехать туда дольше. Рискованно.
— Там же остров, — сказал он глухо. — Мост, потом ещё по территории плутать. Времени больше уйдёт.
— Но если мы поедем в обычную больницу и там не окажется нужного оборудования, — Аня почти выкрикнула это, но тут же взяла себя в руки, заговорила тише, с той особенной убедительностью, которая рождается из отчаяния, — мы потеряем и это время, и то, которое могли бы сэкономить. А его у нас… — она запнулась, посмотрела на бледное, безжизненное лицо профессора, — его у нас не так много.
В салоне повисла тишина. Слышно было только тяжёлое дыхание Ивана Сергеевича да мерный скрип дворников, разгонявших остатки утренней влаги с лобового стекла. Андрей смотрел на дорогу, на сиреневые пятна, которые снова начали попадаться на пути, на серое, безрадостное небо. И внутри него боролись два чувства: желание успеть и страх сделать неправильный выбор.
Он вспомнил профессора таким, каким видел его впервые — растерянным, но живым, с горящими глазами учёного, который только что нашёл новую загадку. Вспомнил, как тот суетился над пробирками, как спорил с Аней, как размахивал руками, объясняя свои теории. И понял, что не может просто везти его куда-то наугад, надеясь на авось.
— Едем в ДВФУ, — сказал он наконец. Голос прозвучал твёрдо, без тени сомнения.
Аня не ответила. Только перевела дух и осторожно поправила голову Ивана Сергеевича на своём плече. В её глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность, смешанную с надеждой — той самой, хрупкой, которую так легко разбить, но без которой невозможно жить.
Андрей развернул машину на ближайшем перекрёстке и направился в сторону моста через бухту Золотой Рог. Туман впереди редел, открывая серую гладь залива и гигантские силуэты мостовых опор. Он сжал руль крепче, чувствуя, как внутри вместо страха вырастает холодная, спокойная решимость. Они успеют. Они обязаны успеть.
Проезжая по мосту, Андрей держался крайней полосы, чтобы разглядеть то, что открывал отступающий туман. Серая пелена рвалась на части, обнажая бухту, и с каждым метром картина становилась всё страшнее.
Внизу, в районе порта, застыл контейнеровоз, севший носом на причал ВМРП, вспоровший борт о бетонные и металлические конструкции, словно консервным ножом. Огромный корпус накренился, контейнеры, сорванные с креплений, высыпались в воду — их разноцветные ящики плавали вокруг, как брошенные детские кубики. С другой стороны виднелся сухогруз, врезавшийся в транспортировочную площадку возле морского вокзала; он завалился набок, перекрыв фарватер своей кормой. По воде вокруг обоих судов расплывались маслянистые, переливающиеся в утреннем свету пятна, а запах топлива, разлитого по спокойной серой глади, ощущался даже на этой высоте.
Где-то в начале бухты, в той стороне, где туман ещё не рассеялся, поднимался густой столб дыма. Он не спешил уходить в небо — стелился, смешиваясь с серой пеленой, превращая и без того мрачный пейзаж в апокалиптическую декорацию.
Пальцы Андрея впились в руль, на тыльной стороне ладоней вздулись тугие жилы — тело держалось за единственное, что ещё могло контролировать.
Мысль пришла сама собой, холодная и неотвратимая: где-то в открытом море, на внешнем рейде, огромный контейнеровоз, идущий под автономным управлением, продолжает двигаться вперёд. Никто не стоит у штурвала, никто не корректирует курс, никто не отдаёт команду «стоп машина». Он будет идти — медленно, неотвратимо, — пока не упрётся в берег где-нибудь у острова Русский или не налетит на скалы у Шкота. Оставит после себя только маслянистую плёнку, расползающуюся по воде, и тысячи контейнеров, высыпавшихся в море, как игрушки из сломанного ящика, которые никто никогда не соберёт.
— Господи, — прошептала Аня с заднего сиденья. Она тоже смотрела вниз, и лицо её было белым, как простыня.
— Держись, — только и сказал Андрей, выворачивая руль, объезжая очередное скопление пятен на асфальте и выводя машину на прямую. Он больше не смотрел вниз. Только вперёд — туда, где за мостом, сквозь остатки тумана, уже угадывался въезд на остров Русский. Туда, где их ждала надежда.
Проезжая мимо бухты Улисс, Аня всматривалась туда, где застыли подводные лодки и военные корабли. Их серые корпуса, ещё недавно хранившие смертоносную мощь, сейчас смотрелись беспомощными атрибутами прошлой жизни. Теперь они напоминали спящих китов, которым никогда уже не выйти в океан.
Когда-то, в прошлой жизни, мост на остров Русский вызывал восторг. Андрей помнил это чувство: стоишь на берегу, задираешь голову, и дух захватывает от масштаба, от мысли, что человек способен перекинуть такую громадину через пролив. Сейчас же от восторга не осталось и следа. Вся эта инженерная мощь, эти пилоны, уходящие в небо, тросы, натянутые с нечеловеческой силой, — всё стало просто фоном. Фоном для тревоги, которая сжимала грудь так, что не вздохнуть. Фоном для беспомощности, которая разливалась по телу липкой, тяжёлой волной.
В районе полуострова Бассаргина на рейде стояли сухогрузы. Их силуэты угадывались в тумане смутными, неровными очертаниями — кто-то из них держался на якоре, кто-то уже начал дрейфовать, медленно разворачиваясь кормой к открытому морю. А с другой стороны, где-то в районе бухты Безымянной, в небо поднимались столбы дыма. Толстые, чёрные, они сливались с туманом, превращая утро в бесконечные сумерки.