Атлас истребления

В результате, он снова и снова получал физическое воздействие. Это были не удары, призванные покалечить, а точечные, болезненные толчки в спину, ребра или затылок – ровно настолько, чтобы напомнить о том, что его тело теперь – общественное имущество.

– Вы идете как курица, которую режут! – ревел Тормоз. – Правое плечо! Вы должны быть единым организмом! Если один из вас споткнется, то споткнется вся линия, и мы все будем наказаны за вашу индивидуальность!

Харпер, обливаясь потом, начинал понимать философию Вэнса: индивидуальность – это ошибка в системе.

Тем временем, после короткого перерыва, Алистер Вэнс оттачивал свой батальон на плацу. Он использовал метод повторения, который граничил с гипнозом. Он требовал идеального исполнения “шести шагов для заряжания”, заставляя новобранцев повторять процедуру сотни раз, пока не стиралось сознательное усилие, и процесс не уходил в мышечную память.

– Снова! – кричал Вэнс, его голос был ровным, как метроном. – Затвор! Патрон! Закрыть! Прицелиться! Огонь! Если ты будешь думать о своей матери, о своей жене, о том, что ты хотел купить на эти деньги – ты умрешь! Думай только о шести шагах!

Среди его подразделения были люди более сговорчивые, но и они срывались. Вэнс не кричал, он лишь холодно констатировал: – Ты замедлился на втором шаге на полсекунды. Это означает, что в бою ты пропустишь важный момент. Ты подвел роту. Ты подвел меня.

Он ввел простую, но жестокую иерархию: за ошибки отдельного бойца наказывался весь расчет, а за ошибки расчета наказывался весь взвод. Эта цепная реакция ответственности была его лучшим учителем дисциплины. Он заставлял их страдать от вины перед товарищами, а не только от его личного гнева.

Вэнс гордился тем, что его люди начинают выглядеть не как толпа, а как сплетенная, жесткая структура. Он знал, что до реального боя еще месяц, но он уже формировал ту самую “машину”, которая будет работать, даже когда ее операторы захотят сдаться.

Пока новобранцы на плацу, под руководством лейтенанта Вэнса и его сержантов, учились превращать свое тело в оружие, Дэниел Вэнс начинал свою службу в командном пункте. Он сидел в относительно чистом, но душном штабном шатре, окруженный картами и стопками бумаг.

Его работа была, как он и надеялся, интеллектуальной. Он анализировал старые земельные контракты, проверял законность конфискации имущества у тех, кто перешел на сторону КДпО, и готовил юридическое обоснование для предстоящих “реквизиций” продовольствия.

Дэниел искренне верил, что его кодекс чести позволит ему направлять военную машину в русло справедливости. Он обнаружил, что многие приказы, отданные генералом Бранном, были основаны на чистой военной необходимости, но требовали юридического прикрытия, чтобы не вызывать волнений среди лояльных граждан.

– Сэр, – обратился он к офицеру связи, – Приказ о принудительном изъятии муки у фермеров с границей в 2 килограма на человека в неделю. Это законно?

Офицер связи, уставший от юридической чистоты, лишь отмахнулся: – Законно будет, когда мы победим. А пока – это необходимость. Наша задача – обеспечить патронами и хлебом. А хлеб – это то, что мы возьмем. Подписывай.

Дэниел колебался. Он видел, как его идеалы права разбиваются о грубую логистику войны. Он подписал, но на полях оставил аккуратную пометку о необходимости последующей компенсации. Эта пометка была его последней личной молитвой, его маленьким актом сопротивления цинизму. Он еще не понял, что в военном времени пометки на полях не стоят ничего, кроме марок.

В это время на плацу, где грязь уже пропитала одежду и кожу, Харпер переживал, пожалуй, худший момент своего дня. Вэнс ввел новый элемент: передвижение с оружием.

Поскольку оружейный склад не успел выдать даже старые винтовки всем новобранцам, Вэнс приказал им использовать деревянные имитации – грубо обтесанные бревна весом около трех килограмм, которые, по его словам, были “отличным тренажером для развития смирения”.

Харпер, привязанный к бревну с помощью веревок, которые должны были имитировать вес винтовки и штыка, шагал за своим взводом. Он чувствовал, как веревки впиваются в кожу, как ноют мышцы, о которых он не знал, что они существуют. Его спина горела от напряжения, а его гордость была растоптана в грязи.

– Номер 47! – Голос Вэнса был ледяным, но слышен по всему плацу. – Ты несешь бревно, как будто несешь фарфоровую вазу! Оно должно быть частью тебя! Твоя винтовка будет тяжелее этого дерьма, и тогда ты будешь мертв! Выкинь свою жизнь из головы и сконцентрируйся на том, как не упасть!

Вэнс подошел к нему и, не говоря ни слова, перевязал веревки, затягивая их так, что Харпер едва мог дышать.

– Ты здесь, чтобы научиться, что твое тело принадлежит другому. Твои мысли – обуза. Двигайся.

Харпер двинулся. Он не думал о деньгах, не думал о Парламенте. Он думал только о том, чтобы не упасть, чтобы не вызвать следующего крика Вэнса, чтобы не подвести тех, кого он уже даже не ненавидел, а просто использовал как средство для своего выживания в эти часы. Он стал примитивным механизмом, подчиняющимся ритму.

Иерархия в лагере “Циклоп” была построена на одной оси: удаленность от орудия. Чем ближе ты был к солдату, тем больше у тебя было реальной власти над его существованием, и тем меньше ты зависел от политических интриг.

Сержант Тормоз был королем плаца. Он не подчинялся законам, написанным Дэниелом Вэнсом; он подчинялся приказу лейтенанта Вэнса, который, в свою очередь, подчинялся лишь генералам. Эта простая, нисходящая структура была понятна всем.

Тормоз, заметив, что Харпер (Номер 47) наконец-то начал усваивать базовый шаг, решил поднять ставки. Он подошел к нему во время “упражнения с имитацией снаряжения”.

– Ты, 47! Ты идешь как лебедь, которого тащат на крюке! Ты думаешь, враг будет ждать, пока ты вспомнишь, как держать равновесие?

Харпер, чьи руки тряслись от напряжения, пытался ответить, но из горла вырывался лишь хрип.

– Прика… Приказ, Сержант! – прохрипел он.

Тормоз не дал ему договорить. – Приказ – это моя речь! А твоя речь – это марш. Когда я говорю “Шагом марш!”, ты должен маршировать, а не думать о том, как ты заработаешь на следующем контракте! Твои деньги сгорели, 47! Теперь твое единственное богатство – это то, что ты не упадешь на следующей версте.

Тормоз заставил Харпера маршировать в одиночку, по кругу, пока остальная часть взвода отдыхала. Это было целенаправленное издевательство, призванное сломать последнюю струну самоощущения.

Лейтенант Вэнс наблюдал за этим с дистанции, его лицо было непроницаемо. Он не вмешивался в методы Сержанта.

– Он нужен мне живым и сломанным, – объяснил он своему помощнику. – Если Сержант его убьет, это будет потеря ресурса. Если он сломает его волю – это приобретение. Харпер – идеальный пример того, что мы должны делать со всеми этими городскими крысами. Они должны понять, что их прежний мир был миражом.

Вэнс, как “архитектор дисциплины”, понимал, что только полный отказ от прежнего “Я” сделает из этих людей солдат. Он никогда не забывал о своем брате, Дэниеле, который, будучи “законником”, оставался в более опасной зоне. Он знал, что Дэниел скоро столкнется с настоящим цинизмом.

Тем временем Дэниел Вэнс столкнулся с первым серьезным этическим конфликтом. Ему принесли документы, требующие немедленной подписи, касающиеся конфискации зерна у общины, расположенной близко к линии фронта. Обоснование было туманным: “потенциальная помощь мятежникам”.

Он просмотрел список семей. Это были не богатые спекулянты, а простые фермеры, которые, по всем его прежним законам, имели право на свою собственность.

– Я не могу подписать это без доказательств прямой связи с КДпО, – заявил Дэниел.

Офицер связи раздраженно вздохнул. – Младший Вэнс, ты здесь, чтобы оформлять приказы, а не оспаривать их. Бранн не ждет, пока ты проведешь судебное расследование. Если ты не подпишешь, это сделает кто-то другой, и тогда ты будешь наказан за “саботаж военного снабжения”. Твой брат, лейтенант Вэнс, знает, что такое дисциплина. Ты думаешь, он бы колебался?

Дэниел посмотрел на свою дорогую перьевую ручку. Его кодекс чести боролся с необходимостью выживания в этой новой, бесчеловечной структуре. Он взял ручку, но вместо того, чтобы подписать согласие на конфискацию, он вывел ровную линию, отменяющую фамилии нескольких семей, которые, судя по их земельным документам, были лояльны Союзу еще до сецессии. Он рискнул всем ради крошечного акта справедливости.

На плацу “Циклопа” к концу второй недели начались первые успехи. Харпер, теперь полностью лишенный своего прежнего облика, выглядел как живой скелет, но он двигался. Его тело научилось не протестовать, а выполнять команды. Бревенчатая “винтовка” стала продолжением его руки.

Лейтенант Вэнс был удовлетворен. Его батальон начал демонстрировать слаженность. Они не были храбрыми, но они были механическими.

– Шесть действий! – команда Вэнса была сухой, как выстрел. – Открыть затвор! – отвечали пару сотен голосов одновременно. – Патрон! – – Закрыть! – – Прицелиться! – – Огонь! —

Процесс теперь занимал в среднем 4 секунды на человека, что было на грани приемлемого для первых дней. Вэнс не поощрял скорость, он поощрял точность.

– Если ты промахнешься, ты убьешь своего товарища, а не врага, – объяснял он, пока стояла тишина. – Твой промах заставляет его перезаряжаться, а пока он перезаряжается, враг убивает его. Ты не просто солдат, ты – гарант жизни своего расчета.

Он заставлял их практиковаться до тех пор, пока их пальцы не начинали дергаться в конвульсиях, имитируя движение затвора даже во сне.

В тыловом штабе Дэниел Вэнс столкнулся с последствиями своих “корректировок”. На его столе лежала бумага с грифом “Чрезвычайная Спецпроверка”, которую подписал генерал, заменявший Канцлера.

Офицер связи, который ранее отмахивался от него, теперь стоял с нескрываемым презрением. – Младший Вэнс, вы самовольно внесли изменения в документы по продовольственному обеспечению сектора Д-17. Вы отменили изъятие запасов у трех семей.

– Я отменил конфискацию у лояльных граждан без доказательств измены, – возразил Дэниел, стараясь сохранить спокойствие.

– Лояльность – это не юридический термин, Младший Вэнс. Это фактическое подчинение. Генерал считает, что если они не отдали нам зерно добровольно, значит, они готовятся отдать его врагу. Ваша работа – юридически обосновать то, что уже решено силой. Вы ставите под сомнение авторитет Штаба.

Дэниел увидел, что его попытка “внести справедливость” была воспринята как мятеж. Он не понимал, что в военном тылу нет места для тонких различий; есть только “наш” и “враг”.

– А что насчет доказательств? – потребовал он.

– Доказательство, Младший Вэнс, – это приказ, который я вам сейчас передаю, – офицер протянул ему новую повестку. – Вы переводитесь с завтрашнего дня в подразделение лейтенанта Вэнса. У вас будет много времени, чтобы научиться и понять, что такое действительный закон.

Дэниел вздрогнул. Он ехал на фронт. Он ехал к брату. Его знание кодексов не спасло его от грубой силы. Его идеализм был уничтожен первой же бюрократической проверкой.

Поздним вечером, когда Харпер лежал в палатке, пытаясь уснуть от физической боли, он услышал отдаленные, ритмичные крики. Это Вэнс тренировал свой батальон в ночном марше. В этом мерном звуке была жестокая красота – красота абсолютной, безропотной эффективности.

Харпер закрыл глаза и, сам того не замечая, его конечности начали имитировать “шесть шагов заряжания” в темноте.

Утро, когда Дэниел Вэнс прибыл в лагерь “Циклоп”, было серым и ветреным. Он был в той же безупречно отутюженной форме, что и в столице, но его лицо впервые выдавало неуверенность. Он нашел командный пункт и был немедленно представлен брату.

Алистер Вэнс встретил его без эмоций, лишь короткий, сдержанный кивок. – Теперь ты здесь. Теперь ты – просто еще один новобранец, только с лишними знаниями.

– Я здесь по приказу Штаба, Алистер. Мне поручено…

Алистер поднял руку, останавливая поток слов. – Здесь нет “поручено”. Есть только “сделано”. Ты пытался защитить нелояльных фермеров от конфискации, верно?

Дэниел побледнел. Он не ожидал, что брат будет знать детали его тыловой работы. – Я защищал закон! Они были нашими!

– Закон? – Алистер отвернулся к карте, игнорируя его. – Закон – это то, что позволяет нам двигаться. То, что ты сделал, Дэниел, это задержка. Ты нанес ущерб логистике. На войне нет “наших” и “врагов” в юридическом смысле. Есть только те, кто дает нам пищу, и те, кто не дает. Ты решил, что твоя прихоть о справедливости важнее, чем план главнокомандующего по обеспечению пайками армии.

Алистер указал на группу новобранцев, среди которых, к ужасу Дэниела, он увидел Томаса Харпера, который, несмотря на свое состояние, держал бревно с относительной уверенностью.

– Посмотри на него. Он был спекулянтом. Он лгал, воровал и никогда не служил. Теперь он учится умирать правильно. Он принял свою участь. А ты, брат, ты все еще пытаешься писать правила.

Алистер назначил Дэниела в свой взвод, в отдельную, самую слабую группу. – Ты будешь учиться. Ты будешь учиться, как заряжать винтовку не на бумаге, а потом – будешь учиться, как она стреляет. Сержант Тормоз будет твоим куратором.

Тормоз, услышав приказ, ухмыльнулся. Наказание для новобранцев теперь включало в себя и надзор над непутевым братом лейтенанта.

Томас Харпер был измотан, но его тело начало отвечать на боль иначе. Он больше не плакал. Когда Тормоз заставил его повторить маршевый шаг тридцать раз подряд, Харпер сосредоточился на одной мысли: успеть сделать следующий шаг, прежде чем придет боль.

Он уже не думал о потерянных облигациях. Он думал о том, как держать ногу выше, как не сбиваться с ритма, который задавал Тормоз. Унижение стало фоном, а физическая дисциплина – единственной реальностью. Он начал ненавидеть Вэнса, но в этой ненависти была странная форма уважения к человеку, который мог так мастерски высекать из него прежнего себя.

Лагерь “Циклоп” продолжал поглощать бывших граждан, перерабатывая их в сырье для фронта. Месяц обучения превратил плац из грязного поля в нечто, напоминающее гигантский, плохо смазанный механизм, в котором новобранцы были лишь винтиками, которые должны были научиться вращаться в унисон.

Алистер Вэнс сделал из своего взвода – в который теперь входил и его брат Дэниел – экспериментальную группу. Он полагал, что если он сможет дисциплинировать идеалиста, он сможет дисциплинировать кого угодно.

Для Дэниела Вэнса каждый день был мучением. Он был окружен физической грубостью, которую никогда не знал. Когда Сержант Тормоз заставлял их маршировать, Дэниел пытался найти в этом законы движения, формулы, подчиняющиеся Ньютону. Он пытался создать теорию строевой подготовки.

– Сержант Вэнс! – Тормоз резко остановил всю группу. – Вы снова думаете! Я вижу, как ваши глаза смотрят сквозь меня, а не на меня! Здесь нет места для диссертаций!

Дэниел, красный от ярости и стыда, попытался ответить по уставу: – Сержант, я анализирую оптимальную траекторию выноса ноги для минимизации мышечных затрат при сохранении шага в 120 ударов в минуту!

Тормоз рассмеялся – сухим, грубым смехом. – Оптимальная траектория, сержант? Вот твоя траектория! – Он ударил Дэниела прикладом по плечу, жестко фиксируя его позицию. – Твоя траектория – это куда я тебе укажу! Ты учишься, что в этой войне закон – это скорость исполнения, а не качество аргумента!

Алистер вмешался, его тон был еще более холодным, чем у Тормоза. – Дэниел, я не могу позволить тебе тормозить взвод своими философскими изысканиями. Если ты не можешь выполнять команду без внутреннего спора, ты – обуза. Ты думаешь, враг будет ждать, пока ты найдешь правильную статью в кодексе? Нет. Враг просто убьет тебя.

Алистер приказал Дэниелу присоединиться к “отстающим” – группе, куда входил и Харпер.

Томас Харпер (Номер 47), хотя и находился в униженном положении, начал находить определенное утешение в монотонности. Физическая боль заглушала ментальную агонию от осознания своего краха. Он уже не думал о своих счетах. Он думал только о шести действиях.

Вэнс ввел их в упражнение: “Зарядить – Выстрелить – Сдвинуться на шаг в сторону – Зарядить – Выстрелить”. Повторить пятьдесят раз.

Харпер сосредоточился. Открыть затвор (1). Вставить патрон (2). Закрыть (3). Прицелиться (4). Огонь (5). Сдвинуться (6). Он чувствовал механическую связность движений. Его мозг, освобожденный от необходимости оперировать миллионами, теперь оперировал шестью простыми командами.

Вэнс, наблюдавший за Харпером, увидел нечто, что его удивило. – 47! Твой переход от “Огонь” к “Сдвинуться” стал быстрее. Как ты это делаешь?

Харпер, впервые за долгое время, поднял голову. Его глаза были тусклыми, но сфокусированными. – Лейтенант, я понял. Я ждал, пока почувствую готовность выстрелить. Теперь я стреляю, когда вы говорите “Огонь”, и тут же начинаю двигаться. Готовность – это роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Вэнс кивнул. Это было истинное крещение.

– Ты усвоил урок, 47. В бою нет места желанию. Есть только исполнение.

Дэниел Вэнс наблюдал за этим со стороны. Он видел, как его брат превращает циника в машину, и он понимал, что Алистер прав. В лагере “Циклоп” не было места для права. Здесь было только право силы и скорость реакции. Он чувствовал себя бесполезным, окруженным грубой реальностью, которую его книги не могли объяснить. Он осознавал, что через месяц, когда его отправят на фронт, его знание законов станет лишь забавной помехой.

К концу третьей недели обучения в “Циклопе” внешние признаки цивилизации исчезли полностью. Одежда превратилась в лохмотья, земля стала единственным матрасом, а еда – скудным, но необходимым топливом. Физическая боль перестала быть шоком; она стала фоновым шумом, с которым организм научился сосуществовать.

Лейтенант Вэнс перешел к тактической подготовке. Он больше не фокусировался на шести действиях заряжания по отдельности, а требовал выполнения всей последовательности “на бегу”, в условиях имитированного огня (свист сержантов и имитация взрывов, созданные барабанщиками).

Он наблюдал за Дэниелом, который теперь двигался с неловкой поспешностью, но все еще отставал. Дэниел был парализован не физической слабостью, а интеллектуальным отвращением. Он видел, как его брат извлекает максимум из этой бойни, и его собственная неспособность принять ее как должное была его личным провалом.

– Почему ты смотришь на затвор, как на сложный договор, Дэниел? – спросил Алистер после очередной проваленной тактической перестрелки.

– Я пытаюсь понять, как минимизировать вероятность заедания механизма в условиях грязи. Какова пористость смазки при температуре минус пять?

Алистер устало вздохнул, впервые показав легкую эмоцию, граничащую с разочарованием. – Забудь о пористости. Если затвор заест, ты ударишь по нему прикладом. Если не поможет, ты возьмешь винтовку соседа. Если сосед мертв – ты мертв. Нет технического решения. Есть только решение воли. Твоя воля слабее, чем у любого из этих бродяг.

Этот урок особенно отозвался у Томаса Харпера. Он был в группе, которую тренировал Сержант Тормоз, и они отрабатывали движение “в ковке” – продвижение вперед, ложась и перекатываясь под имитированным огнем.

Харпер научился не бояться грязи, он научился бояться промедления. Когда он падал, он падал быстро, чтобы сразу же начать ползти. Он перестал быть аристократом, он стал грязным, инстинктивным существом.

Во время одного из перекатов его сосед, бывший счетовод (Номер 46), который не выдержал напряжения и начал плакать, замер и не смог двинуться. Страх парализовал его мышцы.

Тормоз был уже рядом. Он поднял винтовку, и Харпер ожидал удара по 46-му. Но вместо этого Тормоз прорычал: – Ты не можешь позволить себе страх! Страх – это роскошь, которую можно позволить только тем, кто уже мертв!

Сержант схватил 46-го за воротник и отшвырнул в сторону, за пределы зоны отработки. – Ты устранен. 47, займи его место.

Харпер, не задумываясь, занял позицию. Он не чувствовал жалости к 46-му; он чувствовал лишь облегчение, что это не он замер. В этот момент между ним и другими уцелевшими, такими же сломленными, возникла невидимая, но прочная связь. Они не были друзьями, но они были выжившими в одном цикле уничижения.

Вечером, когда они делили скудный рацион, Харпер протянул свою половину сухаря соседу. – Держи, ты сегодня плохо прополз.

Сосед кивнул, принимая дар. Впервые за месяц в лагере, Харпер действовал не из страха быть наказанным, а из примитивного инстинкта поддержания “боевой единицы”.

Дэниел Вэнс, которому было предписано тренироваться вместе с ними, наблюдал эту сцену. Он видел, как из хаоса формируется некая новая этика – этика не закона, а выживания. И в этой этике его брат, Алистер, был абсолютным пророком.

Четвертая неделя в лагере “Циклоп” была посвящена закреплению командной работы и иерархическому подчинению. Алистер Вэнс понимал, что простого страха недостаточно для долгосрочной эффективности. Солдат должен хотеть выполнять приказ, даже если он ему не нравится. Эту потребность он удовлетворял через извращенное понятие военной чести.

– Честь, – обращался он к новобранцам, которые теперь маршировали с пугающей синхронностью, – это не то, о чем вы читали в романах. Ваша честь – это ваша надежность перед человеком справа и слева. Если вы подведете расчет, вы опозорите не себя, а систему, которая в вас вложилась.

Сержант Тормоз стал живым воплощением этой системы. Его власть была абсолютной, потому что он никогда не колебался в применении дисциплины. Он был “щитом” между грязью плаца и формальной структурой лейтенанта.

Дэниел Вэнс отчаянно пытался найти свое место. Он был физически слаб, а его попытки оперировать “логикой” лишь вызывали насмешки.

Алистер, видя его отчаяние, решил дать ему шанс. – Дэниел, ты не можешь быть лучшим стрелком или лучшим бегуном. Но ты можешь быть лучшим в учете. С этого момента ты отвечаешь за точное количество боеприпасов, выданных твоей малой группе. Если кто-то потеряет патрон, ты будешь нести ответственность, как за свой собственный.

Это было гениально простое поручение. Оно не требовало физической силы, но требовало абсолютной точности и бдительности – качеств, которыми Дэниел обладал. Вэнс не пытался сделать из него солдата, он делал из него контролера.

Дэниел с рвением взялся за работу. Он начал вести двойной учет: официальный (для Алистера) и свой собственный, где он фиксировал малейшие расхождения, пытаясь сохранить свой кодекс порядка посреди хаоса. Он, наконец, нашел ту область, где его ум был полезен.

Харпер и его товарищи, “сломленные”, но работающие как часы, были назначены на чистку и обслуживание оружия, которое им начали выдавать. Это было их первое настоящее соприкосновение с армейским железом.

Вэнс настаивал на скрупулезной чистоте. – Эта винтовка – это ваша жизнь. Если вы пропустите крупицу песка в затворе, вы умрете. А если умрете вы, то умрет и тот, кто вас обучал.

Харпер, вспомнив свои шесть действий, теперь разбирал механизм на части. Он чистил, смазывал, собирал. Он обнаружил, что, в отличие от сложных договоров, где можно было найти лазейку, в механике оружия лазейки не было. Она либо работала, либо нет. Эта черно-белая правда успокаивала его нервную систему.

Он заметил, как другие новобранцы, такие же бывшие клерки, старательно чистили свои винтовки, подражая его новому, механическому подходу. Страх перед смертью, навязанный Вэнсом, трансформировался в самодисциплину, навязанную необходимостью.

Вечером, когда Дэниел проверял патроны своей группы, он увидел Харпера, который тщательно полировал ствол. – Номер 47, – обратился Дэниел, используя старую привычку, – вы уверены, что ваше… ваше обслуживание соответствует стандартам?

Харпер поднял глаза, без тени прежнего высокомерия. – Сержант Вэнс, я чищу ее так, как мне приказал лейтенант Вэнс. Если она не выстрелит, то умру я, а не вы. И тогда я подведу своего Лейтенанта.